Молоко больше не пахнет травой

И хотя не любила Марьюшка ходить через Свинячий лес, но любопытство подогревало все равно ее. Очень хотелось ей увидеть эти самые радения что за такие.

Рассказывал ей как то давно папка про лес этот и про дорогу Свинячью и ездила она с ним несколько раз на телеге до Сретенки и всегда мороз по коже ее свербил когда проезжали они по этой дороге.

Несли с собой девки узелки с собой в которых завернуты были длинные белые холщовые рубахи для радений. На Марьюшке сапожки были короткие выходные, сарафан до пят и голова покрыта белым платком.

– Ой люли люли! Ой люли люли! – пела себе под нос Параскева.

Девка она была кровь с молоком, щеки румяные, волосы огненно рыжие и лицо все покрыто было у ней большими солнечными веснушками.

– Слышь Параша не люблю я по этому лесу ходить! – громко произнесла Марьюшка.

– , а чего ж нам бояться?! Мы девки огонь! Нам и черт не страшен! – отвечала Параскева.

– , а ну цыц Параша! Нечистого не поминай!

– Вот и ты туда же … Наслушалась сказок про Свинячью дорогу … Ха –ха – ха!

Марьюшка лишь промолчала в ответ.

– Щщща придем в Сретенку и купим на ярмарке пряников да леденцов! На радения с гостинцами ходить надобно!

– Купим конечно же! Девка все ж оголтелая ты Параша! – улыбаясь отвечала Марьюшка, прибавляя шаг стараясь как можно быстрей пройти через лес.

Сретинка появилась сразу из-за бугра, сверкая куполами Храма Жен Мироносиц. Большое село раскинулось по двум долинам разделенными широкой рекой.

Проходя мимо Храма Марьюшка залюбовалась его красивым и благолепным видом.

, Почему же старцы нам в Храм запрет ввели ходить? Это же дом Божий …, – невольно пронеслись у ней мысли.

Девки сразу направились в центр на ярмарку за сластями и после уже спустились к реке.Пройти нужно было еще вдоль реки, а дальше обойти село, и уже за ним выйти к одиноко стоящему почти что в лесу большому бревенчатому терему.

На пороге дома уже стоял улыбаясь высокий мужик с рыжей, свисавшей до колен бородой.

– Не уж то Параскева к нам пожаловала?, а это кого привела? Как кличуть тебя сестрица доча? – спрашивал у Марьюшки с расплывшейся улыбкой дед.

– Марья я, Искусницей кличуть, – отвечала Марьюшка.

– Марья – Искусница. Кто ж не знает про тебя, слухом земля полниться. – расплылся в улыбке дед, – , а я Ермолай, а ты случаем не дочь Гурьевых? Знаю я батю твого. Ладный мужик. Из молокан, – говорил дед ударяя в словах на буквы о. И дед Ермолай не стал спрашивать почто девка из молоканских до хлыстов пришла видно считая это промыслом божьим.

– , а Вы хлыстовские? – робко спрашивала Марья.

– Христиане мы по первому разу, – хитро улыбаясь говорил дед Ермолай, – Проходите сестрицы дочи. Проходите. Там встретит Вас сестрица Меланья. Она Вас проводит и там же наши плотья то и одените.

Марья с Параскевой зашли в темную горницу, где их уже ждала женщина низенького росточка покрытая платком почти до глаз.

Дальше они прошли в комнату где оделись по хлыстовски и после Меланья провела их уже в большую горницу в которой горели свечи и лампады на встроенных в стену полках.

В углу уже стояли женщины в длинных белых одеяниях до пят покрытые платками. В другом углу стояли мужчины. Вскоре вошли в залу еще люди.

Через некоторое время в залу вошел совсем глубокий старик с длинной белой бородой.

– Это кормчий, – тихо прошептала Меланья.

Старик начал сразу распевать святые псалмы. Народ вскоре как то слабо стал подпевать ему.

Песнопения затянулись надолго, а люди все сильней и сильней подпевали ему.

И вот когда казалось пениям псалмов не было конца и края старик вдруг с ретивостью не свойственной человеку такого возраста бросился в самый центр большой комнаты и подрпрыгивая из в стороны в стороны, а также вертясь по кругу стал выкрикивать непонятные для обычных людей слова.

И потому Марьюшка не все понимала, но кое что все-такидоходила до ее младого девичьего разума.

Неистовство старика в это время стало особенно безумным, а люди образовав круг стали кружиться вокруг старика также в неистово бешеном танце.

Тут женщины завопили в один голос,

– Пророчица! Пророчица! Пророчица!

При этом они взмахивали своими платками, которые окрестили, архангеловыми крыльями,.

В какой то миг они расступились и в центр вбежала молодая, довольно красивая женщина, завопив что-то невнятное.

Люди при этом истерично начали повторять за ней безумный набор совершенно бессмысленных слов.

Женщина выкидывая платок вперед взмахивала им как крылом, а потом повалившись на пол будто в припадке стала конвульсивно дергаясь всем телом что-то выкрикивать.

Все обступив ее на какое время замерли, но потом будто обретя второе дыхание еще более неистово бросились кружиться вокруг нее, прыгая, дергаясь в каком то безумном хороводе.

Толпа подхватив Марью да Параскеву поволокла за собой в это светопредставление.

Для Марьюшки в эти минуты показалось будто пол и потолок слились в одно целое. Спертый воздух питая его потными телами людей, усиливался с каждой минутой этого дикого хоровода.

, Нет это не молитвы к Боженьке, – думала в этот миг Марьюшка – , Это не знамо что.,

Женщина – Пророчица жутко крутилась, изгибалась всем телом, и каждые ее члены дергались и подпрыгивали издавая так же ужасные звуки.

Люди все больше и больше впадая в дикое неистовство кричали, орали, прыгали, бегали из угла в угол – бесновались.

Воздух в запертой комнате делался липким и смрадным от всех этих беснующихся тел.

Марьюшка стала ощущать постепенно, что больше не владеет своим телом и толпа всех этих потных людей с безумно сверкающими глазами просто волокет ее за собой в этот порочный круг.

Сознание стало будто покидать ее на мнгновение, а скорее она ощутила то, что слилась с людьми в одну липкую и вязкую человеческую многоножку и стала думать и ощущать себя не цельным существом, но куском какого мерзкого вонючего, длинного червя сделанного из прилипших друг к другу людей.

Свечи горевшие в комнате стали одна за другой гаснуть и Марьюшка краем своих глаз увидела как несколько пар мужчин и женщин поползли в угол на ходу срывая с себя длинные рубахи и заходя в сумасшедшей похоте предавались греху.

Потом еще другие стали падать на пол вздыхая, стона и крича при этом.

Дикий старец упав на колени перед дергавшейся в конвульсиях Пророчицей стал вопить, – Не потопи! НЕ потопи!

Что означал смысл этих слов было неясно …

Марья была уже почти в дурмане и Параскеву совсем потеряла из глаз, как вдруг почувствовала как несколько рук тащат ее куда то, одновременно пытаясь стянуть и с нее рубаху и до боли сжимая ей так же груди, бедра, ноги.

Собрав последние силы она закричала не своим голосом и вскочив на ноги, почти уже в полумраке бросилась в сторону двери.

К счастью дверь была не заперта. Обливаясь слезами, еле еле волоча свои сделавшиеся деревянными ноги Марьюшка почти в разорванной рубахе вбежала в горницу схватила узел своей одежды и сапожки и на ходу напяливая их на себя бросилась бежать.И откуда только взялись у ней силы.

Не помня себя она прошла через всю Сретинку пока не вышла до Свинячей дороги.Но Господь смилостивился над ней. По дороге катила телега. Это были муж с женой Саяпины, с ярмарки ехали до дому.

Они то и довезли Марью до хаты …

Дома все уже спали. Не помня себя Марья еле дошла до кровати и упав на нее забылась в черном, словно бездонный колодец сне.

А на следующий день ее разбудили крики доносившееся с улицы. Глафира уже стояла за воротами их дома. Отец видно в поле был с братьями.

– Ты где ночью ходила? – строго спросила мать заспанную Марью.

– ааа! – Марья махнула рукой, но мать отвлекли крики доносившееся издали. Иначе она бы строго спросила с Марьи за ее ночные похождения.

Марья же в это время думала о Параскеве. Где шальная девка, да что там дальше с ней было?

, Тока бы мать не узнала, что я у хлыстов была. Но вроде молчит., – думала Марья.

В это время к Глафире подлетела бабка аксинья, старая очень верующая молоканка,

– Твой где? – спрашивала она у Глафиры, – Должон в поле быть?, а то щщщас старики пошли до дому старосты.

– , а что там? – теперь настала очередь Глафиры спрашивать у старухи.

– Урядник с попом приехали. У старосты щщас. И ещщес какие то, в одеже бесовской.

– Попы идут! Попы идут! – пробежала мимо дома ватага крестьянских детей.

Вдали улицы показалась процессия. Священник в блестящей ризе, с ним видно еще один священник с большим крестом, дьякон с хоругвей и еще какие то люди.

– Крестный ход! Крестный ход! – вопила детвора так, будто на их молоканскую землю пришли бусурмане.

Вдали раздались голоса поющие молитвы. Когда процессия дошла до дома Глафиры батюшка проведя кадилом громким басом запел Псалом.

Бабка аксинья плюнув себе под ноги опираясь на клюку поспешно заковыляла оттуда.Глафира подтолкнула Марью,

– -Ступай в дом! – пробубнила она недобро.

Процессия двинулась дальше.Среди тех кто шел в крестном ходе были и люди из власти.

Вечером староста собрал всех молокан в большом молитвенном доме. Была прочитана им грамота царского Указа о выселении всех молоканских общин на окраины Российской империи.

– Куда ж нас всех? Зачем же так? – волнуясь спрашивали у старосты старые и молодые молокане, – Хлысты вон творят что … Пошто нас … Что нас то?…Как же так?

– Народ вся власть от божьих помыслов! – говорил староста, – Мы лишь простые смертные. Примите перст этот. Дорогу нам Святой дух укажет.

– , а куда старче? Куда?

– -В земли новые бусурманские. Кои совсем недавно за Рассеей остались.У персюков забрали. Но там видение старцам было что Спас Христос Живой воплотиться.Слава ему! Потому дело сие велико!

Тут заголосили бабы, захныкали детки, заверещали старики и загудели мужики. Многие стали рыдать.

– Две деревни молокан наших еще туда же по царскому Указу. Так что примите перст сей и готовьтесь к дальнему пути братья и сестры, – -сказал Староста и сам заплакал.

Так пришло время исхода молокан на новые неизведанные земли.Путь дорога долгой была.

У одной только семьи Гурьевых два фургона были со всем скарбом. В одной был сам муж семейства, Глафира, Марья, а в другой один из братьев с молодой женой и дитяткой и другой брат. К подводе были привязаны две коровы.

Вскоре вся община, а она немалая была двинулась в путь дорогу, а дорога нелегкая была … По равнинам, через леса густые да степя калмыцкие, через горы Кавказкие, да ущелья темные. Шел народ,шли молокане русские … Туда где Новый Обновленный Христос должен был придти и воцариться на Царствие Божие … Так они думали тогда и верили в это …

– Тпрррууу … – произнес Селиван и лошади, захрипев встали у подножия горы на каменистом склоне одной из пробитых дорог людьми в этих богом забытых горных местах, подпирающих небеса.

К подводам семьи Селивана уже подходил староста с другими членами общины чьи подводы растянулись по всему склону горы.

– Нам горы пересечь надо и я предлагаю здесь на стан встать. – стал говорить староста Селивану хватая лошадей за узды.

– Где жа тут встанем? Все одно камни.А у нас то и провизии уже не у кого почти не осталось. Православные хоть и недруги нам, но хоть хлебушка выносили деткам, а здесь кто живет то …? Небось татарва одна … – отвечал Селиван.

– Хуже, – молвил староста дед Евлампий, – Здесь горцы дикие … Последний пост царев у Хребта был. Когда следующий будет то нам неведомо и что нам ждать от людев здешних, а чтобы до мест благодатных дойти нам горы перейти надобно.

– Да народ здесь дикий, – отвечал ему Селиван, – , а если нападут на нас? Как же мы будем то, ведь заветы давали не брать оружие против человеков, а на то и в службу цареву то и не шли.

– Все так Селиван … Вот и решать будем как быть нам. Здесь остановимся. Проведем молебны да помолимся вместе все и заодно решать будем как быть нам надобно, а идти дальше нужно. Места и земли благодатные которые у персюков царь забрал там, за горами, далече и чтобы дойти до них нам немало еще страданий принять придеться, но Господь сам нам дорогу светом своим озарил за что и милость его и имаем.

– Дело говоришь старче … Дело говоришь …Здесь встанем … – говорили мужики.

– На том и сладим, – отвечал им Евлампий.

Вечерние костры, которые разожгли молокане, отбрасывали вокруг себя причудливые тени. Тут и там слышались голоса женщин, успокаивающих плачущих деток. Стариков было мало. Самые немощные изьявили желания остаться в своих хатах да там помирать.

– Это как же понимать …? – говорил один из общинников, – Мы тут сколько дней шли, а кроме царева поста с солдатами никого и не ведали. Кто ж тогда дорогу то эту делал?

– Дорога эта с не запямятных времен руками сотворена. Ведь посмотрите она то местами камнями выложена, а значиться кто-то ее и через горы то строил, – говорил другой.

– Люди здесь живут, да высоко в горах. Здесь все одно оставаться нельзя нам. Староста прав. Идти дальше надо, а здесь смерть в горах. Тут камни одни.

– , а ты что молчишь Селиван? – спрашивали у Селивана мужики.

– , а что тут сказать?… Идти надо дальше. Молебен мы отслужили, молились все вместе.Уповать кроме как на Бога нам не на кого. Ночью разделимся. Часть мужиков полночи сидеть будет, а часть спать, а потом опосля меняться будем, – говорил Селиван прихлебывая жидкую похлебку из большой деревянной ложки.

– На том и порешим, – говорили мужики.

– Вилы с собой берите, ножи да топоры, – говорил Селиван, – убить не убьем, если злой человек придет, так хоть страху на него наведем. Да и костры держите. Тут вон колючек, да всяких кустарников сухих вокруг много. С утра как сказал отец Евлампий дальше двинемся.

Марии совсем не спалось в фургоне, хоть он и утеплен был ватными теплыми одеялами. Рядом сопела мать, а там, где был самый большой костер слышался голос отца.

Солнце уже почти совсем зашло за горы, но верхушки их все еще горели красным огненным светом, обволакивающим их пологие склоны, словно большим покрывалом.

Где-то вдали порой раздавались крики ночных птиц.

Хоть была и летняя пора, но с наступлением сумерек стало зябко и морозно. Холод пробирался повсюду и хоть фургоны были закрытые и утепленные внутри, но все равно это не спасало людей от холода. Кто-то еще грелся у костров, а кто-то в остальном женщины с малыми детьми уже укутавшись в тулупы пытались уснуть в своих временных жилищах.

Наконец Марья почувствовала как слипаються у ней глаза и перед тем как забылась совсем увидела она Параскеву,

– -Что ж ты меня хлыстам то оставила? – услышала она ее голос совсем будто рядом.

Марья вздрогнув проснулась, накинула на себя шерстяную кофту и вылезла с подводы. В соседней подводе слышались всхлипы младенца, маленького сына одного из ее братьев.

Марья посмотрела в сторону костров и направилась к тому у которого сидело несколько женщин.

– Все здесь и помрем … – услышала она, – Скольки нам иттить еще … Конца краю нет и земли вокруг все одно бусурманские.

– Господь терпел и нам велел, – это был голос одной из соседской женщин тетки Матрены.

Марья присела рядом. Тепло от огня грело и ласкало ее. Незаметно для себя Марья постепенно погрузилась в мягкий сон.

А потом все вокруг стало тихо, кроме треска горящих в костре сучьев и иногда раздававшихся где-то вдали странных ночных звуков.

И привиделся сон Марьюшке …

Видит стоит Параскева на лугу залитом светом ярким. Стоит в белой до пят рубахе, а волосы ее как от ветра все и шевеляться.

– Погубили меня хлысты эти Марьюшка. Жила я у них долго … И взяли меня к себе самые веретенные хлысты, которых скопцами кличут … Полюбили меня скопцы эти и урезали меня всю, а я ребеночка хотела ведь … Ивана с улицы соседней любила, а он замуж звал меня, а теперь вот что со мной сделали … Смотри …

Сбросила с себя рубаху оземь Параскева и предстала вся нагая совсем.

И видит Марья что грудей то нет у ней … Рубцы большие у ней вместо грудей.

– ХА – ха – ха, – раздался дикий хохот ее бывшей подруги, – Я то тэперича УрезАнная Невеста Христова! УрезАнная Невеста Христова! И к нему иду …К не – му …

И пропала Параскева … Проснулась Марья, а это птица ночная вопит где-то высоко в горах и так кричит больно, что за душу берет. Она плачем кричит право как словно и не птица эта вовсе, а человек.

А голос Параскевы долго еще стоял у ней в ушах и образ ее тоже …

Утром дело делаеться …, и потому народ собрал свой хилый скарб, да двинулся дальше. Коров уже почти не у кого не осталось.В дороге закалывали да ели их. И у Гурьевых также одну сьели, а вторую держали до последнего из-за молока что она давала, ведь ребеночка кормить надо было. Но Гурьевы молоком и с другими общинниками делились у кого детки малые были, пока не случилось так что вскоре молокане забрели в длинное ущелье, точнее их туда привела дорога. Ущелье темное было, будто совсем не людское место. И даже днем солнечные лучи не всегда добирались до его дна. Хоть дорога и шла по нему, но видно было, что никто здесь давно не хаживал. И деревья в ущелье были тоже странные, с большими листьями, таких молокане на равнинах не видывали, а еще камни были большие, да колючки. Правда в одном месте родник с горы бил с чистой и вкусной водой.

В этом ущелье их Катла, так звали корову, ногу то и сломала, спотыкнувшись сильно о камень.

– Что делать то будем? – смотрел на нее Селиван, чувствуя как ком подбираеться к горлу и слезы накатывают одна за другой. Шутка ли кормилицу потерять.

Рядом уже вовсю голосила Глафира упав прямо на Катлу и обняв ее за голову. Животное будто чувствуя что видит их в последний раз также плакало как человек да тихо стонало.

Весь караван уже встал и сзади слышались голоса других мужиков.

– Ну что это Господь дает нам испытания, а кто не выдержит их, того он к себе заберет. Видно так нужно, чтобы дойти до земли обетованной, – услышали все голос приближающегося старосты.

– Придеться освободить Катлу от мук. – сказал Селиван и вонзил ей нож в шею.

Вечером в этом месте все снова встали на отдых, сидели у костров и ели мясной суп из Катлы. Селиван поделился Катлой со всеми общинниками и еще много мяса осталось. Они его решили всего отварить, да в дороге есть.

Марья после последнего видения с Параскевой ушла вся в себя и все это время молчала.Да ее и не трогал никто … Отцу и матери она помогала конечно во всем, но делала все так, будто руки сами по себе были, а она сама по себе.

– В таких местах говорят лешие бродят, – говорил один мужик, прихлебывая похлебку, – Помню был у нас на селе один дед сто лет, сказ нам сказывал про свого деда, который забрел в такое же ущелье, где-то в районе Кривых Холмов. Овец пас, а овцы то и ушли куда то пока он задремал то на солнышке. Ну и пошел искать он овец своих. И спустился в ущелье то. Ходил там бродил … Взад да вперед … Попасть попал туда, а обратно выйти и не может никак. Заплутал вконец, а там что не есть день, а словно ночь. У нас здесь мы шли пока и то посветлей было.

И ходил он так долго и бродил … И совсем потерял ход времени, а потом упал без сил да заснул. И не овец нет, и сам как в капкане застрял. Ущелье не выпускает.

Долго спал он и потом сказывал как между жизнью и смертью был … Очнулся ночь была и только видит небо со звездами, благо луна немного светила и было видно что вокруг.

А куда идти не знает, и начал молиться он. Долго молился, а потом опять заснул. Проснеться он, и опять ночь вокруг. Все время ночь и луна светит, а еды у него с собой было немного в сумке, поест он, водицы попьет и снова как в беспамятство впадает.

И вот говорил он так … – мужик при последних словах замер, будто он сам это и был и все замерли.

Проснулся он как то и все та же ночь, правда хоть и лето, а все же в ущелье том холодно было, но на нем тулуп был короткий, спасал его.

Ну и проснулся он, а луна все так освещала хорошо вокруг и видит он у склона ущелья куст большой такой.

Пригляделся к кусту тому и показалось ему будто зашевелился куст этот. Думает он, что можа померещилось ему и снова глядит.

Дед потом сказывал что у того волосы на голове зашевелились. Куст ентот вдруг встал и пошел к нему, а деда энтого Пантелеем звали. И чувствует он как руки и ноги у него каменными вмиг сделались.

Подошел к нему этот … Он даже и не знал кто. Как человек говорит, тока огроменный и весь волосьями покрытый и глаза огнем горят.

Ну думает Пантелей смерть пришла к нему, а это …, Прости Господи что непонятно что стоит и глядит на него …

Начал Пантелей все молитвы, что в голове были когда то, вспоминать.

Смотрел на него так долго этот бесина, а потом развернулся и ушел. Не тронул его, а это сам Леший то и был.

Но на следующий день все жа день настал, после долгих ночей. И как то быстро нашел Пантелей выход из ущелья и вскоре вернулся домой.А уже как к дому подходил, видит он, что изба его, да больно стара как то … ОН то избу недавно поставил, добрую, а эта ветхая больно была. И во дворе нет никого … И любимого пса тожа нет … Заходит в избу и видит сидит бабка какая то за столом. Думает он про себя, а где же жинка его Пелагеюшка?… Подходит к бабке, а та поворачиваеться к нему и видит он в старухе энтой лицо знакомое сквозь морщины.

Похолодело все у него тогда … Узнал он в бабке жинку свою Пелагеюшку.

– Ты что ль Пантелей? – прошамкала бабка.

Ничего не сказал ей Пантелей, только из дома то и вылетел как ошпаренный. Сыновья у него давно оказываеться выросли и переженились все и даже постареть успели, а Пелагея все ждала его да ждала, да так и превратилась в старуху глубокую, а у Пантелея тока волосы белы стали как снег после ущелья, а сам то он каким был таким и остался. И еще долго старость к нему не приходила.

Обьяснять Пелагее он не стал ничего, да она после его возвращения долго и сама не прожила, а сыновья его долго не признавали, говорила что дескать не отец он им, а бес из лесу. Но потом много воды утекло все же приняли его и он им этот рассказ весь и поведал.

Вот така история. Говорят что правда это, а ущелье то и по сей день там есть, только все его стороной обходят. От нас это больно далече, потому из нашенских эту историю и мало кто знал, – закончил мужик.

Все молчали и только вдруг раздался голос Селивана,

– Лучше давайте братья помолимся. Не нужно нам сейчас чертовщину такую слушать. Прости нас Господи за все. Спаси и помилуй Отче.

– Спаси и помилуй, – повторили все за ним.

Все понимали, что видно Селиван скоро станет старостой, потому как старый глава общины в ту ночь занемог, а через два дня отдал Богу душу.

Община и выбрала старшим Селивана, хоть и были старики общинники.

Долго выбирались молокане из ущелья. У многих по дороге пали лошади, но люди продолжали идти дальше несмотря не на что.

Переход через горы Кавказкие занял несколько месяцев.

Но они и их преодолеют и оставят далеко позади себя Кавказкие горы и все они будут больше походить на измотанных, обездоленных, одетых в лохмотья людей.

А пока они продолжали идти вперед, словно невидимый их взору сам пророк Моисей вел их вперед, так же как и вел свой народ сорок лет по пустыне много тысячилетий назад.