Четверо остаются

От автора

Эта книга — о дружбе, которая длится достаточно долго, чтобы перестать быть обещанием и стать множеством поступков. За двадцать лет люди меняют города, работу, семьи, тела, планы и способы говорить друг с другом. Даже искренняя помощь иногда опаздывает, оказывается лишней или требует такой цены, о которой никто не договорился.

Герои этой истории учатся не только приходить по первому зову. Им приходится спрашивать, нужен ли их приход, слышать отказ, пересматривать старые договорённости и оставаться рядом без права владеть чужой жизнью. Здесь нет одного человека, которого дружба обязана спасти любой ценой. Есть четверо взрослых, каждый из которых по очереди становится сильным, уязвимым, щедрым и несправедливым.

Их общий путь начинается с тетради, где можно записать просьбу, отказ и долг перед собой. Но никакая запись не действует вечно. Близость остаётся живой, пока люди способны снова выбрать её — уже зная, что другой вправе выбрать иначе.

Глава 1. Комната после воды

Вода пришла ночью, но к утру уже казалось, будто она жила в общежитии всегда.

Она стояла в коридоре мутным слоем, впиталась в половики, подняла серую бахрому на ножках тумбочек. С потолка третьего этажа капало в жестяной таз, который кто-то предусмотрительно поставил посреди лестничной площадки. Капли били редко и тяжело, и каждый удар отдавался в пустом здании, как отметка времени.

Нина держала над головой полиэтиленовый пакет с документами и шла босиком. Сапоги она отдала Ладе: у той были тонкие носки, а осколки плафона плавали у самой двери. Сева нёс на плече свёрнутые матрасы, уже мокрые с одного края. Тимур тащил две сумки и ругался вполголоса всякий раз, когда металлическая пряжка ударяла его по колену.

— Не ставь на пол, — сказала Нина.

— Спасибо. Сам бы не догадался.

— Я про синюю. Там конспекты Лады.

— А в чёрной, значит, можно утопить мою жизнь.

— В чёрной у тебя три рубашки и отвёртки.

— Вот именно. Вся жизнь.

Лада, стоявшая у выхода в Нининых сапогах на два размера меньше, засмеялась. Смех вышел резкий, почти сердитый. За стеклянной дверью серел мартовский двор, по которому студенты переносили коробки в учебный корпус. Комендант обещала открыть актовый зал на одну ночь. Что будет после ночи, никто не говорил.

В половине пятого их разбудил треск. В комнате напротив лопнула труба отопления, кипяток выбил старую заглушку и пошёл по этажу. Сева успел перекрыть стояк вместе с вахтёром, но вода уже стекала между перекрытиями. Электричество отключили. К семи часам комиссия насчитала девятнадцать комнат, непригодных для жилья, и велела всем ждать списков.

Нина ждать не умела. Когда вокруг случалось несчастье, ожидание казалось ей его продолжением.

— В актовый, — скомандовала она, хотя никто не назначал её командовать. — У дальней стены батареи теплее. Сначала вещи, потом вернёмся за кроватями, если разрешат.

— Кровати не вынесешь, — сказал Сева. — Они к полу прикручены.

— Тогда доски.

— Нин, — тихо позвала Лада.

Та посмотрела на неё и поняла: Лада не про доски. В актовом зале уже лежали матрасы из мужского крыла, за кулисами переодевались девушки, а у входа спорили два старшекурсника, чья коробка первой заняла сухой подоконник. Ночь там можно было пережить. Неделю — уже нет.

— Я схожу к директору, — сказала Нина.

— Он будет в девять, — напомнил Тимур.

— Значит, встречу в девять.

Ей хотелось, чтобы кто-нибудь спросил: «Ты знаешь, что делать?» Тогда можно было бы честно ответить — нет. Но друзья только кивнули, будто Нина уже знала.

В приёмной директора пахло мокрой шерстью и растворимым кофе. К девяти там собрались комендант общежития, завхоз колледжа, женщина из городского отдела образования и двое родителей, успевших приехать раньше пожарных экспертов. Нина села на стул возле шкафа и положила пакет с документами на колени. Брюки ниже колен были мокрыми. Волосы она стянула резинкой, найденной у Лады, и от этого лицо казалось ей чужим — слишком открытым и молодым.

Секретарь дважды спросила, кого она ждёт.

— Комиссию по размещению, — отвечала Нина.

Слово «комиссия» она услышала в коридоре десять минут назад и теперь держалась за него как за пропуск.

Когда дверь кабинета открылась, все поднялись сразу. Женщина из отдела образования стала зачитывать фамилии тех, кого расселят в резервные комнаты второго общежития. Мест было одиннадцать. Пострадавших — больше пятидесяти.

— Остальные временно в актовом зале, — сказала она. — На срок до устранения аварии.

— А это сколько? — спросил один из родителей.

— После обследования будет понятно.

— Сегодня?

— Не могу обещать.

Голоса наложились друг на друга. Нина почувствовала, как пакет на коленях становится скользким от ладоней. Она заранее составила речь, пока сидела у шкафа. В речи были пожарные нормы, занятия, право на санитарные условия и ещё три выражения, значения которых она понимала не до конца. Теперь речь рассыпалась. Нужно было просто встать.

Она встала.

— Нас четверо, — сказала Нина.

Никто не услышал.

— Тише! — прикрикнул директор. — По одному.

Нина поняла это как приглашение.

— Нас четверо с одного курса. Левина, Белова, Сафин, Чернов. Мы можем жить вместе, нам не нужны четыре места.

Женщина с листами посмотрела поверх очков.

— Юношей и девушек совместно мы не размещаем.

— А в актовом зале размещаете.

Директор нахмурился. Нина заставила себя не отводить взгляда.

— Временно, — сказал он.

— Мы тоже просим временно. Одно помещение вместо четырёх мест. У нас практика через неделю, сессия потом. Если расселить нас по адресам, мы всё равно будем собираться, чтобы делать проект.

Это было правдой только наполовину. Проект существовал, но собираться ради него каждый день не требовалось. Нина произнесла это ровно, как будто ссылалась на расписание.

— Где мы возьмём вам отдельное помещение? — спросил завхоз.

— В мануфактуре есть комнаты.

В приёмной стало тише. Даже родители перестали перебивать комиссию.

Старая мануфактура стояла через два квартала от колледжа. В её главном корпусе размещались мастерские: реставраторы, керамисты, декораторы городского театра. Два этажа бокового крыла пустовали после того, как протекла крыша. Студентов водили туда осенью на обмерную практику и запретили заходить дальше первого пролёта.

— Там нежилой фонд, — сказал завхоз.

— В первом крыле есть отопление и вода. Мы видели.

— На экскурсии вы много чего видели.

— Там раньше была комната сторожей. С отдельным выходом во двор.

Нина помнила её потому, что задержалась у окна, пока группа слушала историю кирпичной кладки. В комнате стояли четыре конторских стула и стол без ящиков. На стене висел календарь двухлетней давности. Тогда помещение показалось ей грустным: место, откуда люди вышли, не решив, вернутся ли. Сейчас оно было единственным свободным квадратом города, который Нина могла назвать вслух.

Женщина из отдела образования сняла очки.

— Кто отвечает за здание?

Завхоз ответил не сразу:

— Формально городской имущественный комитет. У колледжа договор на мастерские первого этажа.

— Значит, колледж не может туда заселять.

— Постоянно — нет.

Нина услышала щель в этом «постоянно» и шагнула в неё прежде, чем успела испугаться.

— Дайте нам помещение как временную учебную мастерскую. Мы не просим регистрацию и общежитие. Нам нужно сушить материалы и готовиться к практике. Ночью там будет дежурить один человек — следить за вещами после аварии.

Теперь это уже почти целиком было придумано. Она ощущала ложь физически: словно мокрая ткань прилипла между лопаток. Но директор не возмутился. Он посмотрел на завхоза, завхоз — на женщину из отдела.

— Четверо будут дежурить? — спросила та.

— По очереди, — ответила Нина.

— И девушки тоже?

— У нас общие материалы.

— Вы совершеннолетние?

— Да.

Тимуру девятнадцать исполнилось в январе, Севе — осенью. Ладе было восемнадцать. Нина знала даты всех четверых, потому что заполняла ведомость для студенческого совета. Впервые это мелкое знание оказалось рычагом.

Завхоз потёр переносицу.

— Там холодно. Санузел в коридоре. Душа нет. Проводка старая. Никаких плиток и обогревателей.

— Мы согласны.

— Я вас ещё ни о чём не спросил, Левина.

— Простите.

Она села, боясь, что ноги выдадут дрожь. Комиссия перешла к другим фамилиям. Родители требовали телефоны чиновников, комендант объясняла, почему не могла предвидеть разрыв трубы, директор звонил кому-то из имущественного комитета. Нину больше не замечали.

Через сорок минут завхоз положил перед ней лист в клетку.

— Пишите заявление на временное использование учебного помещения. Не жильё. Ключ получите после осмотра. Если электрик запретит — значит, запретит. Если устроите там балаган, отвечать буду я, а потом вы.

— На какой срок?

— До особого распоряжения.

— Это сколько?

Завхоз посмотрел на неё с усталой насмешкой.

— Вот вы и познакомились с настоящим русским календарём.

Она написала заявление. Рука дрожала, и в фамилии Сафина буква «ф» получилась похожей на перевязанный крест. В графе «ответственное лицо» завхоз велел указать одного человека.

— Мы все отвечаем, — сказала Нина.

— В бумаге все не отвечают. В бумаге отвечает кто-то один.

Она ждала, что он предложит старшего или юношу. Но завхоз молча подвинул лист обратно.

Нина вписала: «Левина Нина Сергеевна».

Потом долго смотрела на отчество. Мать называла её полным именем только по телефону, когда просила не злиться, что не приедет. Последний такой звонок был три года назад. После него остался номер, по которому отвечали чужие люди, и привычка Нины проверять, все ли вернулись к ночи.

Она сложила заявление вдвое, хотя завхоз тут же развернул его и разгладил ладонью.

— Документы не складывают, ответственное лицо.

Когда Нина вернулась в актовый зал, друзья сидели на краю сцены. Тимур раздобыл четыре стакана чая. Сева снял носки и разложил их на батарее, аккуратно подписав места клочками малярной ленты. Лада держала Нинины сапоги между колен и грела ладонями бумажный стакан.

— Ну? — спросила она.

Нина достала ключ.

Он был большим, плоским, с зелёной пластмассовой биркой. На бирке выцвела надпись «М-17».

Тимур свистнул.

— Ты ограбила директора?

— Нам дали мастерскую.

— Как мастерскую? — Сева спрыгнул со сцены. — Где?

— В мануфактуре. Комната сторожей, помнишь? Первый этаж, отдельный выход.

— Там же нельзя жить, — сказала Лада.

— Жить нельзя. Можно хранить материалы и дежурить.

Тимур поднял стакан.

— Тогда предлагаю хранить наши тела как материалы. По очереди.

Они засмеялись. Нина тоже. Только теперь, стоя перед ними с ключом, она почувствовала, насколько сильно устала. В висках стучало. Хотелось отдать ключ Севе — он понимал в зданиях; или Тимуру — он умел говорить с рабочими; или Ладе — рядом с ней любая нелепость превращалась в историю, которую можно пережить. Но ключ лежал в её ладони, и все трое смотрели именно на неё.

— Сначала осмотр с электриком, — сказала Нина. — Потом переносим сухие вещи. Матрасы надо поставить у батареи. Купить верёвку, прищепки, тряпки. Еду пока не берём, мыши. Тимур, можешь найти тележку? Сева, проверь окна, только ничего не трогай без электрика. Лада...

Она замолчала.

Лада приподняла бровь.

— А мне что прикажет ответственное лицо?

Слова прозвучали легко, но Нина услышала в них предупреждение. Всего пять минут назад у них не было места. Теперь у места появился ключ, а у ключа — хозяйка.

— Возьми чай, — сказала Нина. — И скажи, что я сейчас невыносима.

— Ты сейчас невыносима.

— Спасибо.

— Но результативна, — добавил Тимур.

Они дошли до мануфактуры после полудня. Дождь кончился, однако с карнизов ещё падали редкие капли. Кирпичный корпус тянулся вдоль улицы, тяжёлый и тёмный; высокие окна отражали бледное небо. У ворот курил сторож Семёныч, которого Сева запомнил по осенней практике. Рядом переминался электрик в ватнике.

— Это и есть погорельцы? — спросил сторож.

— Утопленники, — поправил Тимур.

— Разницы немного. И те и другие сначала думают, что спасли самое ценное, а потом ищут чайник.

Электрик проверил щиток, две розетки и провод к потолочному светильнику. Одну розетку велел заклеить и пригрозил забрать ключ, если увидит обогреватель. Сева ходил за ним, задавая вопросы о нагрузке и автоматах. Нина ничего не понимала, но записывала запреты на обороте расписания.

Комната оказалась меньше, чем в её памяти. Пыльный стол занимал середину. Четыре стула стояли один на другом у стены. На подоконнике лежала высохшая оса. Календарь всё ещё висел, только теперь отстал верхним углом и показывал июль две тысячи второго года — зелёное поле, трактор под праздничным небом.

Лада открыла форточку.

— Пахнет бабушкиным шкафом и железом.

— Это батарея, — сказал Сева. — Течёт у соединения.

Нина сразу нашла глазами тёмное пятно на полу.

— Нас выселят?

— Подтянуть можно. Я Семёнычу скажу.

— Сам не трогай.

— Уже записала мне запрет?

— Записала всем.

Тимур снял верхний стул и поставил его перед Ниной.

— Садись, начальник потопа.

— Не называй меня начальником.

— Хорошо. Ответственное лицо.

Лада сняла второй стул, Сева третий. Четвёртый шатался, и Тимур подложил под ножку сложенный вчетверо листок с объявлением о студенческой весне. Они сели вокруг пустого стола. В этот момент комната впервые стала похожа не на склад, а на место, где их ждали.

— Нас могут выгнать завтра, — сказала Нина. — Или через неделю. Крыша в другом крыле течёт. Душа нет. Готовить нельзя. И если кто-нибудь спросит, мы здесь не живём.

— А что делаем? — спросила Лада.

— Дежурим.

— Вчетвером на одном матрасе.

— Матрасов будет четыре.

— Тогда доказательств против нас станет больше.

Сева провёл ладонью по столу, оставив светлую полосу в пыли.

— Надо проверить рамы. И пол возле наружной стены. Тут доски гуляют.

— Надо вымыть всё, — сказала Нина.

— Надо поесть, — сказал Тимур.

— Надо решить, кто здесь главный, — сказала Лада.

Нина посмотрела на неё.

— Никто.

— Тогда почему ты раздаёшь дела?

Вопрос был задан без злости. От этого ответить оказалось труднее.

— Потому что их нужно кому-то раздать.

— А если я не хочу мыть окно сегодня?

— Я не просила тебя мыть окно.

— Пока не просила.

Тимур покачал стул на задних ножках.

— Предлагаю демократию. Нина говорит, что делать, а мы демократично ворчим.

— Очень смешно, — сказала Нина.

— Я серьёзно. Ты выбила комнату. Если бы пошёл я, меня бы выставили за дверь на слове «мануфактура».

— А меня не выставили, потому что я врала уверенно.

Фраза выскочила раньше, чем она успела её удержать.

Трое замолчали.

Нина положила перед собой расписание с запретами и стала разглаживать загнутый угол.

— Я не знала, согласятся ли они, — продолжила она. — Не знала, можно ли вообще просить. Сказала, что у нас учебная мастерская и мы будем дежурить. Подписала ответственность на себя. Если что-то случится, спрашивать будут с меня.

— Почему не сказала нам? — спросил Сева.

— Когда? Пока вы вытаскивали вещи из воды?

— После.

— Потому что ключ уже дали.

Лада сняла сапоги и поставила их под батарею. На ней были два разных носка: один серый, другой с красной полосой.

— Нин, мы рады ключу. Правда. Но если ты одна отвечаешь перед ними, это не значит, что ты отвечаешь за нас.

Нина кивнула слишком быстро.

— Конечно.

Она услышала, как неубедительно это прозвучало.

За окном сторож протащил по двору металлическую лестницу. Скрежет длился несколько секунд, потом оборвался. В комнате стало слышно шипение батареи.

— Давайте так, — сказал Тимур. — Сегодня Нина распоряжается, потому что иначе мы до ночи будем выбирать тряпку. А завтра заведём конституцию.

— На обороте меню из столовой, — предложила Лада.

— С гербом из макарон.

Сева улыбнулся и посмотрел на Нину.

— Но проводку решаю я. Если говорю не включать — не включаем.

— Согласна.

— Деньги считаем вместе, — сказал Тимур. — У меня после стипендии осталось сто восемьдесят рублей и неприкосновенные сорок.

— Что в них неприкосновенного?

— Они на билет домой. Мама убьёт меня, если я не приеду в апреле.

— Не трогаем, — сказала Нина.

— Я сам решу, трогаем или нет.

— Хорошо. Решишь сам.

Лада подняла руку, будто на семинаре.

— А я решу, когда мыть окно.

— Решишь сама.

— Уже лучше.

Нина достала из кармана зелёную бирку с запасного кольца. Завхоз отдал ей два ключа, предупредив, что третий утрачен. Один она положила перед собой, второй подвинула к середине стола.

— Этот будет общий, — сказала она. — Спрячем во дворе или оставим Семёнычу.

— Семёнычу, — сразу ответил Сева. — Во дворе найдут.

— А твой? — спросила Лада.

Нина сжала ключ в ладони.

— Мой у меня. По документам.

Лада хотела что-то сказать, но передумала.

Они работали до темноты. Тимур нашёл у театральных декораторов тележку с одним кривым колесом. Сева вместе с Семёнычем подтянул соединение батареи и пометил мелом доски, на которые нельзя ставить тяжёлое. Лада выпросила в буфете ведро и принесла четыре пирожка с капустой. Нина составила список вещей, договорилась с вахтёром общежития о вечернем проходе и трижды пересчитала, сколько у них сухих одеял.

К семи в комнате стояли матрасы, прислонённые к стене, две сумки с одеждой и коробка книг. Окно Лада всё-таки вымыла — только одно, заявив, что второе останется грязным в знак личной свободы. Через чистое стекло было видно тёмную Волгу между крышами. Лёд на реке казался неподвижным, но у дальнего берега уже шла чёрная полоса воды.

Тимур разломил последний пирожок на четыре неровные части. Самую маленькую взял себе, думая, что никто не заметит. Нина заметила и поменяла свою часть с его.

— Не начинай, — сказал он.

— Что?

— Вот это.

— У тебя кусок меньше.

— И я его выбрал.

Она вернула ему маленький кусок. Это оказалось труднее, чем сходить утром в комиссию.

В актовый зал полагалось вернуться к отбою. Но когда они погасили свет и вышли во двор, никто не двинулся в сторону колледжа. В окне их комнаты отражался фонарь. За стеклом угадывались четыре стула вокруг стола.

— Кто первый дежурит? — спросил Тимур.

— Я, — ответила Нина.

— Ты не спала всю ночь.

— Поэтому засну где угодно.

— Логика ответственнейшего лица, — сказала Лада. — Останемся все.

— Нельзя.

— Ты только что объяснила комиссии, что можно.

— Я объяснила другое.

— Значит, утром объяснишь ещё что-нибудь.

Нина посмотрела на них — на Севу с мотком малярной ленты на запястье, на Тимура, прижимавшего к боку пустое ведро, на Ладу в тесных сапогах. Она хотела возразить, распределить ночи, напомнить о правилах. Вместо этого открыла дверь.

Они разложили матрасы между столом и батареей. Свет не включали, чтобы сторож с улицы не видел, что «дежурных» четверо. Тимур рассказывал историю о преподавателе начертательной геометрии, который однажды уснул над чужим чертежом и оставил на нём отпечаток уха. Лада смеялась в подушку. Сева время от времени вставал и трогал батарею, проверяя, не появилась ли влага.

Нина лежала ближе всех к двери. Ключ давил через карман в бедро. Можно было вынуть его и положить на стол, но тогда в темноте его мог кто-нибудь задеть, уронить в щель, потерять. Она оставила ключ при себе.

— Нин, — позвала Лада, когда остальные уже затихли.

— Что?

— Ты молодец.

Нина закрыла глаза.

— Я соврала.

— Это я поняла.

— И подписала бумагу, не спросив вас.

— Это тоже.

— Тогда за что?

Лада долго не отвечала.

— За дверь, — сказала она наконец. — Ты нашла дверь. Но входить мы будем сами, ладно?

— Ладно.

В темноте обещание далось легко.

Утром Нина проснулась первой. Серый свет лежал на столе, на четырёх чашках из буфета, на списке дел. Друзья спали, каждый на своём матрасе, и комната казалась полной, хотя вещей в ней почти не было.

Нина осторожно встала, чтобы никого не разбудить. На обороте расписания она провела три колонки: «нужно», «кто», «когда». Подумала и добавила четвёртую: «согласен».

Потом вынула ключ из кармана и положила рядом с листом — не в центр стола, но уже не у себя в ладони.

Глава 2. Четыре стула

Через три дня после переезда Нина приклеила к стене лист с расходами, и комната впервые поссорилась с ними.

До этого М-17 принимала любые перемены благодарно. Вымытые окна впустили Волгу. Четыре матраса легли вдоль стен. Тимур принёс из списанной аудитории узкую книжную полку, у которой не хватало задней стенки, и прибил вместо неё упаковочный картон. Лада нашла у костюмеров жёлтый абажур, похожий на перевёрнутое ведёрко. Сева заменил расшатанные шурупы в стульях и начертил мелом вокруг опасной половицы прямоугольник с надписью «ОКЕАН».

К пятнице у них появились две кастрюли, хотя готовить было нельзя, шесть чашек, хотя их было четверо, и занавеска с зелёными листьями, не закрывавшая окно до конца. Каждая вещь приходила со своей историей и чужим условием. Кастрюли отдала буфетчица, попросив вернуть к маю. Чашки нашлись в коробке театрального реквизита, и Лада утверждала, что из синей когда-то пил ревнивый муж во втором акте. Занавеску Тимур выменял у дворника на починку табурета.

— Вот это экономика, — говорил он. — Не ваши банковские проценты. Честный обмен табурета на уют.

Нина записывала всё в тетрадный лист: что их, что временно, что вернуть. Ей нравилось, как случайные предметы превращаются в систему. Система означала, что комната не исчезнет ночью и не окажется чьей-то ошибкой.

Лист расходов она повесила рядом со старым календарём.

«Мыло — 12 р. 50 к. Лампочка — 18 р. Верёвка — 9 р. Гвозди — 14 р. Хлеб, чай, крупа — 63 р. 40 к. Итого — 116 р. 90 к. С каждого — 29 р. 23 к.»

Тимур прочитал, держа в зубах карандаш.

— Двадцать три копейки особенно важны.

— Можешь дать двадцать девять двадцать пять.

— Щедро.

— Я уже заплатила. Просто положите свою часть в банку.

На подоконнике стояла стеклянная банка из-под томатной пасты. Нина обернула её газетой, чтобы деньги не были видны с улицы, и подписала «ОБЩЕЕ».

Лада заглянула внутрь.

— Там пусто.

— Потому что я только поставила.

— А если у меня сейчас нет двадцати девяти рублей?

— Положишь после стипендии.

— А если я не хотела гвозди?

Нина посмотрела на полку. Гвозди держали картонную стенку, без которой книги падали за батарею.

— Они были нужны.

— Кому?

— Всем.

— Мне нужна была зубная паста, — сказала Лада. — Но я не записала её на всех.

Тимур вынул карандаш изо рта.

— Началось.

— Ничего не началось, — ответила Нина. — Если не можешь заплатить сейчас, так и скажи.

— Я могу. Я не понимаю, почему ты сначала покупаешь, потом назначаешь мою долю.

— Потому что мылом пользуются все.

— А занавеской?

— За занавеску мы не платили.

— А если бы платили?

Нина почувствовала знакомое раздражение: разговор уходил от простого к бесконечному. Нужно было либо мыло, либо грязные руки. Либо лампочка, либо темнота. В её мире необходимость не требовала голосования.

— Тогда мы бы разделили стоимость, — сказала она.

— Даже если я люблю темноту и грязные окна?

— Лада, не устраивай передачу из всего.

Лада отошла от банки.

— А ты не устраивай бухгалтерию из дружбы.

Сева сидел у стены и зачищал деревянную планку. Он перестал работать, но головы не поднял. Тимур несколько раз перекатил карандаш между пальцами.

— Я двадцать девять рублей тоже не дам, — сказал он.

Нина повернулась к нему.

— Ты сам просил считать деньги вместе.

— Вместе. А не после того, как ты всё купила.

— Вы оба пользовались чаем и хлебом.

— Чай покупал я во вторник.

— Двадцать два рубля. Я записала.

— Куда?

Нина сняла лист со стены и показала строку внизу: «Тимур — чай, 22 р., вычесть».

— Значит, я должен семь двадцать три?

— Да.

— А Сева?

— Двадцать девять двадцать три.

Сева наконец поднял голову.

— Почему я узнаю об этом сейчас?