Общество общей лжи

Он спустился, забрал у меня раму и прислонил её к стене. На обратной стороне стоял штамп институтской мастерской, год и фамилия заказчика: «С. М. Краст».

— Моего отца звали Матвей, — сказал Северин. — Он занимал место семьи в совете двадцать один год. Провёл поправку о внешнем хранении протоколов. Добился, чтобы стипендиальный фонд не зависел от городского бюджета. Умер семь лет назад от воспаления лёгких. Похоронен на Верхнем склоне, участок двенадцать.

Он не запнулся ни разу.

— Какого цвета у него были глаза?

— Это проверка?

— Нет.

— Тогда не трать моё время.

Я подняла портрет и поставила его рядом с Северином. Сходство не требовало знания родства: одинаковая линия виска, привычка прижимать большой палец к согнутому указательному. Северин посмотрел сначала на изображение, потом на собственную руку и разжал пальцы.

— Этот человек похож на тебя, — сказала я.

— Многие родственники похожи.

— Это твой отец?

— Так указано в архиве.

Он знал каждое предложение о Матвее Красте и не узнавал его лица.

Вчера Жаса назвала цену только формально: утрачено узнавание человека, добровольно давшего свидетелю защиту. Я ожидала пробела — стёртого эпизода, забытого разговора. Механизм оказался точнее. Он оставил Северину институционального отца: должность, решения, дату смерти, номер могилы. И забрал человека, которого можно было узнать без таблички.

— Ты написал в заявлении про него? — спросила я.

— Я не писал заявления.

— Почему?

— Потому что ваши признания создадут для комиссии готовую схему. Шесть испуганных студентов, запрещённый опыт, пропавший руководитель. Неважно, насколько вы разойдётесь в деталях. Снаружи их сведут за вас.

— Поэтому ты решил ничего не предъявлять?

— Я решил не участвовать в упражнении, правила которого придумала ты.

Северин поднял раму. Я загородила стремянку.

— Твой тезис был о добровольном уходе.

— Мой тезис был о просьбе не искать до конца триместра.

— Голос без имени попросил не искать. Ты назначил просьбу Вельцу.

— Я сообщил комиссии ровно то, что слышал.

— Нет. Ты сообщил, кто это сказал.

Он переставил раму на другую руку. За стеклом Матвей Краст продолжал смотреть не на нас, а на закрытую книгу.

— Я слышал его голос.

— Тогда опиши голос.

Северин молчал.

— Высокий или низкий? Хриплый? Он говорил быстро? Назвал тебя по имени?

— Запись была повреждена.

— Ты узнал Вельца?

— Я знал, чья линия.

— Это не одно и то же.

— Для комиссии было достаточно.

Он повторил моё слово. Не зло и не насмешливо — как формулу, которую мы оба однажды признали рабочей.

Я отступила от стремянки.

— Повесь обратно.

— Я собирался.

— Не портрет. Отца.

Северин поднялся на первую ступеньку, но дальше не пошёл. Его пальцы нашли проволоку, крюк, нижний край рамы. Он знал порядок движений. Не знал, почему должен вернуть этого человека на стену.

— В галерее нарушена хронология, — сказал он наконец. — Краста следует перенести к попечителям второго состава.

— Табличка висит здесь двадцать лет.

— Значит, двадцать лет висит неправильно.

Он понёс портрет к служебной двери. Я взяла папку и пошла следом.

— Ты хочешь спрятать то, чего не узнаёшь?

— Хочу исправить экспозицию.

— Тогда вызови хранителя.

Северин остановился.

Вызов хранителя создал бы запись о перемещении. Там пришлось бы указать основание, а основание нельзя было вывести из хронологии: остальные портреты висели по срокам полномочий, и место Матвея Краста было верным. Северин мог снять отца руками, но не мог сделать ошибку галереи институциональным фактом без новой лжи.

— Оставь папку, — сказал он. — Заявления должен видеть председатель Общества.

— Они не принадлежат Обществу.

— Вы составили их после общего решения.

— Общего решения не было. Каждый написал своё.

— По твоей инструкции.

— Инструкция касалась только формы: не читать чужое и не называть утраченное вслух.

— Этого достаточно, чтобы вопросы считались согласованными.

— Ты не знаешь вопросов.

— Зато знаю редактора.

Раньше такая фраза заставила бы меня защищаться. Я перечислила бы различия, доказала бы, что никого не направляла, и незаметно выстроила бы наши заявления в самый убедительный порядок. Теперь я лишь крепче прижала папку к боку.

— Поэтому их повезёт Кир, — сказала я. — Он не читал даже своего после того, как запечатал.

— А ты куда идёшь?

— В городскую палату, отдельно от него.

— С какой целью?

— Не скажу.

Он улыбнулся впервые за утро.

— Вы уже называете незнание методом.

— Пока знание служило тебе, ты называл его порядком.

Служебная дверь открылась. Из неё вышла пожилая смотрительница с тележкой для рам. Увидев портрет в руках Северина, она сразу взялась за нижний край.

— Наконец-то, — сказала она. — Я просила убрать постороннего ещё на прошлой неделе.

— Почему постороннего? — спросил Северин.

Смотрительница посмотрела на табличку, затем на лицо под стеклом.

— Здесь семейная галерея попечителей.

— Он попечитель.

— Тогда почему я его не знаю?

Северин выпустил раму. Я успела подхватить угол, но стекло ударилось о тележку и треснуло поперёк закрытой книги.

Смотрительница охнула и стала собирать осколки. Северин не наклонился. Он смотрел на трещину, которая отделила лицо Матвея от руки, и, кажется, впервые понял, что утрата распространяется не только на него. Сводная версия уже предлагала Институту удобное объяснение: неизвестный портрет оказался не на своём месте. Ещё немного — и фамилия на табличке перестала бы значить родство, а затем и должность.

— Оставьте, — сказал Северин. — Я сам отнесу в мастерскую.

— Нужен акт повреждения.

— Составьте.

— На чьё имя?

Он ответил не сразу:

— На моё.

Это было первое личное местоимение, которое он позволил рядом с портретом.

Мы вышли через северный вестибюль. Северин нёс раму, завёрнутую в серое сукно; я — пустую папку. Конверты уже забрал Кир через лестницу восточного корпуса. Мы не должны были видеть друг друга до передачи Ренате.

У ворот Северин спросил:

— Где предмет?

— Какой?

— Вчера ты вынесла что-то из кабинета.

Я остановилась под аркой. Здесь заканчивалась институтская ограда, но не его власть: пропуска, общежития и стипендии оставались за спиной, связанные с ним десятками подписей.

— Откуда ты знаешь?

— Смотритель обнаружил след в пыли. Камеры показали пакет в твоей руке.

— На камерах есть кабинет?

— Есть коридор.

— Есть момент, когда я беру предмет?

— Есть момент, когда ты выходишь с ним.

— Тогда ты не знаешь, что внутри.

— Знаю, куда ты его отнесла.

Мне не следовало удивляться. Северин мог забыть лицо отца и помнить расписание городского регистратора, номера её окон и часы приёма. Механизм не делал человека беспомощным. Он только вырезал из него ту правду, которая стояла ближе всего к защищаемой лжи.

— Ячейка оформлена на спорное имущество, — сказала я. — Без владельца и назначения.

— Тем хуже. Рената может связать её с любым заявлением.

— Только если узнает, что искать.

— Она уже знает от тебя.

— Она знает меньше, чем ты сейчас.

Северин поставил портрет в будку привратника. Под сукном проступал острый угол разбитого стекла.

— Вельц не ушёл добровольно, — сказала я.

— Не начинай.

— Я не прошу тебя согласиться. Я хочу узнать, способен ли ты это произнести.

Он взглянул на ворота, будто слова могли остаться внутри или снаружи в зависимости от того, где стоять.

— У нас нет доказательств принуждения.

— Я сказала не это.

— Отсутствие доказанного согласия не доказывает принуждение.

— И этого я не говорила.

Он умел уходить от ложного тезиса по ступеням безупречной логики. Каждое предложение было истинным. Вместе они охраняли вывод, который никто не мог подтвердить.

— Произнеси: «Я не знаю, ушёл ли Вельц добровольно».

Северин открыл рот.

За нашими спинами привратник поднял сукно и посмотрел на портрет.

— Ваш родственник? — спросил он.

— Институтский попечитель, — ответил Северин.

— Я вижу. А вам кто?

Северин повернулся к изображению. У него было всё: фамилия, отчество, годы полномочий, семейное место, могила на Верхнем склоне. Не было единственного короткого пути от лица к слову.

— Мой отец, — сказал он.

Привратник опустил сукно.

Северин зажмурился, словно слово ударило его изнутри. Когда он снова посмотрел на меня, прежней ровности в лице не осталось.

— Я не знаю, ушёл ли Вельц добровольно, — произнёс он.

Ничего не вернулось. Портрет не стал узнаваемым, снег не изменил направления, институтские стены не дрогнули. Правда не была заклинанием, отменяющим цену.

— Что ты помнишь об отце без документов? — спросила я.

— Не твоё дело.

— Верно.

Это признание остановило его сильнее вопроса. Я не стала просить доказательств, не предложила помочь восстановить лицо и не превратила его утрату в общий ключ. Она принадлежала Северину, даже если механизм выбрал её за него.

Он забрал портрет из будки.

— Я отвезу его за ограду, — сказал он. — В городскую мастерскую.

— Хорошо.

— И заберу предмет у Ренаты.

— Нет.

— Если он связан с опытом, хранить его вне Института опасно.

— Ты не знаешь, связан ли.

— Именно поэтому обязан изъять.

Он сделал шаг за ворота. Свободной рукой достал из кармана сложенный лист. Печать попечительского совета была видна даже сквозь сгиб.

— Что это?

— Требование о передаче имущества, незаконно вынесенного с территории Института.

— На каком основании ты указал имущество, если не знаешь, что вынесено?

— По факту нарушения режима хранения.

— Кто владелец?

— Институт.

— Вчера Институт назначил владельцем мертвеца.

— Значит, вещь входит в наследственный фонд.

— Ты только что назвал её связанной с опытом.

— Я назвал такую возможность.

Северин протянул лист. В строке «описание предмета» стояло: «Неустановленная металлическая деталь из мемориального кабинета Аркадия Ведена». Ни слова о семи отверстиях, Вельце или журнале. Требование было составлено так, чтобы присвоить предмет, не определяя его значения.

— Ты приготовил это до разговора, — сказала я.

— Да.

— И до признания, что не знаешь, ушёл ли Вельц добровольно.

— Оно ничего не меняет в режиме имущества.

— Меняет в тебе?

Он сложил требование по прежним линиям.

— Я потерял возможность узнать лицо человека, который умер семь лет назад. Вельц, возможно, жив. Остальные тоже что-то теряют. Комиссия вернётся через три дня. Если мы предъявим ей ваши конверты и неизвестный прибор, она закроет Институт раньше, чем мы поймём механизм.

— Наконец-то цена.

— Что?

— Ты всё время говорил о цене для остальных: стипендиях, общежитии, лаборатории, сестре Мары. Сейчас впервые назвал свою.

— Моё место в совете не имеет значения.

— Тогда откажись от него.

Северин посмотрел на меня так, будто я предложила сжечь архив.

— Место даёт доступ к протоколам, — сказал он. — Без него мы не найдём способ вернуть Вельца.

— И даёт право изъять то, что может ему помочь.

— Пока мы не знаем — чему оно поможет.

Он был искренен. В этом и заключалась сила сводной версии: для неё не требовались злодеи, знающие истину и выбирающие зло. Достаточно было людей, которые защищали свою часть порядка и соглашались отложить чужое исчезновение до более безопасного часа.

Со стороны города приближался Кир. Он нёс почтовую сумку, слишком большую для шести конвертов, и не смотрел в нашу сторону. Увидев Северина, он перешёл дорогу. Так мы и договаривались: если кто-то из Общества окажется у палаты, курьер меняет маршрут.

Северин заметил его движение.

— Заявления уже у него?

— Не знаю.

— Ты лжёшь.

— Нет. Я видела, как он забрал папку. Не знаю, положил ли туда заявления и несёт ли сейчас.

— Удобно.

— Несогласованно.

Кир свернул к рынку и исчез за трамваем. Северин убрал требование во внутренний карман.

— Ты идёшь к Ренате? — спросила я.

— Да.

— Тогда я пойду в другую сторону.

— Чтобы предупредить её?

— Чтобы не знать, что она решит.

Он взял портрет под мышку и направился к городской палате. На сером сукне таял снег, оставляя тёмные пятна. Я стояла у ворот, пока он не дошёл до перекрёстка.

Потом Северин сделал то, чего я не ожидала: остановился перед витриной закрытого фотографа, снял сукно и поставил портрет лицом к стеклу. В отражении рядом оказались два Краста — живой и написанный. Северин долго смотрел на них, не сверяясь с табличкой.

Он всё равно не узнал отца.

Но, уходя, повернул портрет лицом к себе.

В тот день я считала это началом признания. Позднее поняла: Северин просто проверял, можно ли вернуть личного человека тем же способом, каким Институт возвращал факты, — повторением правильного положения вещей.

К полудню Рената сообщила через городского посыльного, что требование принято, но ячейка не выдана. Для передачи Институт должен был подтвердить одновременно происхождение предмета, право владения и отсутствие спора. Подтвердить первое означало назвать комнату. Второе — выбрать между Веденом и Институтом. Третье стало невозможным после наших отдельных заявлений.

Северин не получил пластину.

Зато он узнал номер ячейки.