Пока звучит песня

Глава 3. Радиус записи

Ольга приехала через семнадцать минут с чёрным чемоданом, который обычно брала на выездные осмотры оркестрантов. За это время Нина успела посадить Льва на стул в аппаратной, убрать оборванную ленту с пола и дважды отказаться от его предложения «просто подождать, пока отпустит». На третий раз он не услышал собственного предложения и замолчал.

Дверь в студию оставалась приоткрытой. За ней был обычный полутёмный коридор: зелёная полоса вдоль стены, тележка с пустыми коробками, пожарный щит. Нина смотрела туда чаще, чем на Льва. Ей казалось, что жёлтый свет прошлого мог задержаться за поворотом, если они недостаточно тщательно вернулись.

Ольга вошла без приветствия, поставила чемодан на пульт и увидела катушки.

— Аппарат обесточен?

— Теперь да.

— «Теперь» вычёркиваем. Что произошло?

— Сначала осмотри его.

— Я осмотрю. А ты будешь отвечать одновременно.

Она усадила Льва лицом к свету и велела не смотреть на Нину. Из чемодана появились отоскоп, камертоны, маленький генератор с наушниками и блокнот. Ольга говорила короткими фразами, каждую подкрепляла жестом: поднять руку, если слышит; опустить, если звук исчез; не угадывать.

Лев угадывал. Нина видела это по тому, как он поднимал ладонь после взгляда на пальцы Ольги, а не после сигнала. На третьей попытке Ольга закрыла рот медицинской маской и встала у него за спиной.

— Не помогай мне делать вид, что с тобой всё лучше, — сказала она так громко, чтобы он разобрал. — Это не экзамен.

Лев опустил руку.

На низких частотах он реагировал уверенно. Середину слышал то слева, то справа. Высокие не слышал совсем. Камертон у кости за ухом возвращал звук, но ненадолго и разный с двух сторон. Ольга записывала результаты, не называя диагноза.

— Головокружение?

— Уже нет.

— Тошнота?

— Нет.

— Давление в ушах?

— Будто после самолёта.

— Боль?

Лев задумался.

— Не боль. Пустота.

Ольга посмотрела на Нину.

— У тебя было так же?

— Справа. Высокие. Вернулось примерно за двое суток.

— После чего?

Нина положила на пульт секундомер. На экране оставались сорок четыре секунды.

— После первой записи.

— Что значит «после записи»?

— Не после прослушивания. Во время.

Ольга сняла перчатки. Она не торопила, но её молчание не оставляло места для очередной производственной версии. Нина достала из шкафа катушку отца, не вскрывая сейф-пакет, затем положила рядом коробку «Весеннего причала» и протокол с продавленными словами.

— Когда на этом аппарате проигрывается оригинальная лента, студия становится такой, какой была во время записи, — сказала она. — Не декорацией. Мы оказываемся внутри того времени, но нас там не видят и не слышат. Я была здесь двадцать лет назад. Лев — двадцать один год назад. Каждый раз это длилось, пока звучала песня.

Ольга перевела взгляд на стекло. В нём отражались трое нынешних людей и белая лента перевязочного пластыря на её чемодане.

— Вы что-нибудь принимали?

— Нет.

— Утечка газа, растворители, продукты горения?

— Датчик ничего не показывал. Лев видел другое событие. Мы оба вернулись с одинаковым типом выпадения.

— Не одинаковым. У тебя одностороннее, у него двустороннее.

— Потому что он подошёл к себе.

Лев поднял голову. Последние слова он разобрал.

— Не просто подошёл, — сказал он громко. — Я оказался напротив двери, куда шёл тот парень. То есть я.

Ольга придвинула стул ближе.

— Рассказывай с момента нажатия кнопки. Не объясняй. Только что видел, слышал и делал.

Лев начал торопливо, перескакивая через секунды. Ольга останавливала его всякий раз, когда «увидел» превращалось в «понял», а «стало тихо» — в «нас наказало». Нина отвечала отдельно. Когда их версии расходились, Ольга ставила вертикальную черту в блокноте.

Они разошлись в цвете свитера молодого Льва: Нина запомнила серый, нынешний Лев — синий. В остальном совпало слишком многое. Три стойки. Контрабас. Женщина у рояля. Выпавшая отвёртка. Погасшая лампа. Телефон с выдвижной антенной. Чёрные круги на стекле. Сорок четыре секунды на таймере.

— Телефон существовал? — спросила Ольга.

— У меня был такой, — сказал Лев. — Мать звонила после репетиции. Я не ответил.

— Ты вспомнил звонок до того, как увидел телефон, или после?

Он потёр бровь.

— До. Когда увидел себя. Телефон появился потом. Возле пульта.

— В прошлой студии он был возле пульта?

— Нет. Он лежал у меня в кармане.

Ольга провела под строкой две черты.

— Значит, пока не считаем телефон наблюдаемым предметом. Он мог быть образом памяти после удара, а мог относиться к явлению. Для правила данных нет.

Нина ожидала отказа верить. Вместо него Ольга разделила чистый лист на три столбца и надписала: «Наблюдали», «Вывод», «Не знаем».

— Ты веришь? — спросил Лев.

— Я верю аудиометрии. Остальное проверяю так, чтобы вы не полезли туда в третий раз ради красивой формулировки.

Она написала в первом столбце два времени: 4:20 и 0:47. Рядом Нина добавила: первый сеанс завершился на последней ноте, второй — на отметке 0:44 после возникновения тишины.

— В первый раз полная тишина была сколько? — спросила Ольга.

— Не знаю. Я увидела отца, пошла к нему, звук исчез. Потом вернулась сюда.

— Секундомер?

— Не ставила.

— На листе что появилось?

Нина достала сложенную страницу журнала. Чернила её почерка по-прежнему сообщали время запуска. Ниже стояло предупреждение, которого она не писала: «Не подходи к себе. Десять секунд тишины».

Ольга положила рядом сегодняшний протокол. На нём те же три слова были только вдавлены в бумагу.

— Почему в одном случае чернила, в другом нажим?

— Не знаем, — сказала Нина.

— Хорошо. Первое правильное правило за вечер.

Лев усмехнулся, но, не услышав смешка, сразу стал серьёзным.

Они восстановили первую поездку Нины по шагам. В момент запуска она стояла у аппарата. Отец находился за стеклом и затем вышел в коридор. Когда Нина последовала за ним, прошлое сохранялось не только в студии. Она видела старую краску стен, табличку редакции и человека с красной папкой до лестничной площадки. На половине пролёта изображение начинало темнеть, а речь отца становилась глухой.

— Расстояние? — спросила Ольга.

Нина взяла рулетку из ящика Льва. От головок аппарата до двери было восемь метров. До лестничной площадки — ещё двенадцать. Они прошли маршрут, не включая свет в студии. На семнадцатом метре Нина остановилась.

— Здесь я ещё различала слова.

На двадцать первом коснулась перил.

— Здесь уже только видела их спины. Всё вокруг было как через закопчённое стекло.

— А дальше?

— Не пошла. Отец остановился, и я приблизилась к нему.

Лев стоял у двери аппаратной, чтобы не пропустить разговор. Ольга записала расстояния и вернулась к плану здания, висевшему под стеклом возле пожарного щита.

— Записывающий микрофон был где?

Нина отметила студию Б. Затем вспомнила, что финальный эфир шёл с дополнительного микрофона в коридоре: отец разговаривал с гостем на ходу, пока режиссёр держал канал открытым. Архивная карточка перечисляла оба тракта.

— А «Весенний причал»?

— Только микрофоны в студии, — сказал Лев.

— Вы выходили в коридор?

— Нет. Но дверь прошлого была закрыта. Нынешняя — открыта.

Ольга нарисовала два круга, один меньше другого.

— Не радиус от аппарата, — сказала Нина. — Радиус записи.

Фраза легла на лист и сразу упорядочила то, что до этого казалось прихотью комнаты. Прошлое существовало не там, куда мог дойти человек, а там, откуда звук когда-то попал на магнитный слой. Студия, коридорный микрофон, часть лестницы. За границей не было стены — лишь постепенная потеря слышимости, а затем изображения.

— Пока рабочая гипотеза, — сказала Ольга. — Не правило.

— Но хорошее название, — отозвался Лев.

Ольга подняла лист так, чтобы он увидел слово, и крупно дописала: «НЕ ПРОВЕРЯТЬ ЗАПУСКОМ».

Следующим стал вопрос о прикосновениях. Нина пыталась удержать отца и прошла пальцами сквозь рукав. Сегодня она схватила Льва и не почувствовала ткани. При этом после возвращения упала на пол и обожгла пальцы уже настоящей лентой.

— Вы друг для друга там тоже неосязаемы, — сказала Ольга.

— Возможно, только во время глухой зоны, — возразила Нина. — До неё мы не касались.

— Тогда пишем уже: воздействие на людей и предметы прошлого не наблюдалось. В глухой зоне контакт между посетителями отсутствовал. Всё остальное — неизвестно.

— Я стоял у стены, — сказал Лев. — До того как пошёл к себе. Не опирался. Просто решил, что опирался. Спиной не чувствовал ничего.

— Ты уверен?

— Теперь — нет.

Нина вспомнила пол под ногами в первом сеансе. Она ходила, но не ощущала ни упругости линолеума, ни ступеней. Тело принимало форму движения, потому что взгляд видел поверхность. Когда прошлое сложилось, настоящий пол встретил её коленями.

Ольга внесла это в третий столбец.

— Вы могли перемещаться, но не доказали физического контакта даже с полом. Значит, слово «оказались» тоже осторожнее. Вы наблюдали из точки, которая двигалась вместе с вами.

— Очень утешает, — сказал Лев.

— Я не утешаю. Я убираю у вас ложную уверенность. Она уже стоила тебе слуха.

Он отвернулся. В стекле его лицо оказалось поверх пустой студии, и Нина впервые увидела не нарушителя протокола, а человека, которого на сорок первой секунде снова сделали девятнадцатилетним. Он шагнул не к прошлому телу. Он шагнул к звонку, на который не ответил двадцать один год назад.

— Почему именно десять секунд? — спросила Нина.

Ольга закрыла блокнот.

— Этого мы сегодня не узнаем.

— На двух листах одна фраза.

— Фраза утверждает длительность. Ваш таймер подтверждает только, что полная тишина началась примерно на сорок первой секунде, а вернулись вы на сорок четвёртой. Три секунды, не десять.

— Потому что Лев ещё и пересёк траекторию себя прошлого. Может быть, это аварийный обрыв внутри отсчёта.

— Может быть. А может быть, ты неверно заметила начало. А может быть, запись продолжалась для вас после того, как вы перестали её слышать. Десять секунд пока предупреждение, а не измерение.

Нина хотела спорить, но увидела, что именно так сама разговаривала с реставраторами, которые слышали в шуме нужную им реплику. Сначала носитель. Потом тракт. Потом независимое подтверждение. Желание услышать не считалось методом.

Она перечеркнула слово «правила» в заголовке и написала «границы».

Лев заметил движение ручки.

— Всё равно получается четыре вещи, — сказал он. — Песня задаёт время. Запись задаёт место. Мы там призраки. К себе подходить нельзя.

— И пятая, — сказала Ольга. — После возвращения вы теряете слух. Не приложение мелким шрифтом, а главное условие.

Она велела Льву позвонить брату и ехать в стационар на обследование. Лев отказался от скорой, пока Ольга не написала на листе: «Возможна стойкая потеря». Тогда он достал телефон и, глядя на губы Нины, попросил её повторять ответы брата.

Пока они ждали, Нина сфотографировала оба предупреждения, повреждённый участок ленты и положение катушек. Ольга заставила добавить линейку к белой полосе и снять номер сейф-пакета. Потом упаковала «Весенний причал» в чистый пакет, подписала время и поставила поперёк клапана свою фамилию.

— Это медицинская улика? — спросила Нина.

— Это вещь, которую вы больше не включите, пока не поймёте, кто имеет право решать.

— Рудин уничтожит аппарат.

— Возможно.

— И мы ничего не узнаем.

— Зато Лев, возможно, будет слышать голос брата без субтитров.

Из коридора донёсся скрежет ключа. Нина узнала связку раньше, чем открылась наружная дверь: Рудин носил на ней тяжёлый латунный жетон от старой аппаратной, хотя замок сменили десять лет назад.

Директор вошёл в пальто, не сняв перчаток. За ним маячил охранник Семён с журналом обхода.

— Почему студия открыта после двадцати одного часа?

Он увидел Ольгу, чемодан и Льва. Его взгляд скользнул к катушкам. Не задержался ни на белой полосе, ни на сорванной приёмной бобине. Сразу остановился на лице Льва.

— Какой диапазон?

В комнате стало так тихо, что Нина услышала неисправную лампу в коридоре.

Ольга первой повернулась к нему.

— Почему вы решили, что выпал диапазон?

Рудин снял перчатки палец за пальцем.

— Потому что вы сурдолог и находитесь ночью в студии после несанкционированного запуска.

— После шума вы спросили бы о боли или травме. После удара — о сознании. Вы спросили о диапазоне.

— Я видел заключение Нины.

— Моё заключение вы не видели, — сказала Ольга. — Вы звонили в регистратуру до её осмотра.

Рудин перевёл взгляд на Нину. Она не отвела глаз.

— Семён, закройте коридор и никого не пускайте.

Охранник помедлил.

— А в журнал что?

— Проверка электропроводки. Я подпишу.

Когда дверь закрылась, Рудин подошёл к аппарату и коснулся счётчика расхода. Нина успела переписать показания, но не вернуть механизм назад. Три метра семьдесят сантиметров новой протяжки светились в окошке красными цифрами.

— Вчера было на двадцать шесть меньше, — сказал он.

— Двадцать шесть — отцовская катушка. Сегодня ещё четыре метра.

Рудин посмотрел на «Весенний причал» в пакете Ольги.

— Сорок семь секунд на девятнадцатой скорости. Четыре с половиной метра с ракордом.

Лев не слышал сказанного, но увидел, как Нина застыла.

— Вы помните метраж каждой пробы? — спросила она.

— Я утверждал ведомость.

— Двадцать один год назад?

Рудин наклонился к ленте. Белую полосу он не потрогал.

— Это не износ. Так бывает после обрыва.

— Какого обрыва?

— Ленты.

— Она не рвалась физически. Магнитный слой побелел в момент возвращения.

Слово повисло между ними. Рудин медленно выпрямился.

— В момент чего?

Нина показала ему лист с тремя столбцами.

— Мы были на записи этой пьесы. Лев увидел себя. Подошёл слишком близко. Пропал звук, сеанс оборвался, он потерял высокие частоты на обоих ушах. Точно так же, как я потеряла их справа после катушки отца. Точно так же, как у вас записано в акте: левое ухо, семь суток.

Рудин не посмотрел на акт — его здесь не было. Он посмотрел на стену слева от двери, на высоте человеческого плеча.

— Вы дошли до глухой зоны?

Ольга шагнула к нему.

— Вот теперь объясните формулировку.

Рудин словно только сейчас понял, что произнёс. Лицо у него не изменилось, но правая рука сжала снятые перчатки.

Нина подошла к той стене. На сером поролоне ничего не было, кроме вмятины от старого крепления.

— Здесь стояли вы? — спросила она.

— Вы оба отстранены от работ в студии Б.

— Кого вы увидели?

— Аппарат будет отключён и опечатан сегодня.

— Семь суток, левое ухо. Вы подошли к себе или только увидели?

Рудин вынул телефон.

— Я вызываю дежурного электрика.

Нина накрыла ладонью рубильник. Не для того, чтобы помешать отключению: после двух сеансов она сама боялась зелёного огонька. Ей нужно было, чтобы директор хотя бы раз назвал страх своим именем.

— Если вы знали, почему оставили аппарат в студии?

— Потому что выносить его опаснее.

Ответ вырвался раньше запрета. Рудин закрыл глаза на одно короткое мгновение.

— Для кого? — спросила Ольга.

— Для фонда. Аппарат числится частью комплекса.

— Нет, — сказала Нина. — Комплекс списан. Вы лично сняли этот аппарат с ведомости демонтажа и вписали «до окончания сверки носителей». Поэтому он остался.

Лев подошёл ближе, разбирая разговор по лицам.

— Спросите его, — произнёс он, — почему предупреждение знает про десять секунд.

Нина повторила громче.

Рудин впервые посмотрел на продавленные слова. Потом — на Льва, который держался прямо лишь из упрямства.

— Десять секунд — не запас времени, — сказал директор. — Это время, после которого вы можете не вернуться туда, откуда начали.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Я прочитал то же, что и вы.

— Когда?

Он не ответил.

Ольга забрала лист у Нины и положила перед ним медицинскую карточку выезда.

— У Льва двустороннее выпадение. Ему нужен стационар и наблюдение. У Нины недавно было одностороннее. Если вы располагаете сведениями о похожем случае, скрывать их сейчас — значит мешать оценке риска.

— Я не врач.

— Поэтому я спрашиваю не ваш диагноз. Сколько длилось? Что вы слышали после? Восстановилось ли полностью?

Рудин провёл пальцем по краю пульта. Палец остановился у царапины, которую Нина прежде считала следом от стойки. Это была короткая дуга, как от ногтя человека, пытавшегося удержаться за неосязаемую поверхность.

— Студия закрыта, — сказал он. — Всё остальное завтра.

— Лев едет сейчас, — ответила Ольга. — И в истории болезни будет указано место происшествия. Завтра уже началось.

В коридоре хлопнула дверь. Брат Льва пришёл быстрее обещанного и теперь спорил с Семёном. Лев увидел знакомую куртку за стеклом, поднял руку и вдруг улыбнулся — растерянно, почти виновато. Его брат что-то сказал. Лев не разобрал, но на этот раз не сделал вид, что услышал.

— Повтори, пожалуйста, — попросил он.

Ольга взяла чемодан.

— Я поеду с ними. Нина, никакой акустической нагрузки. И не оставайся здесь одна.

— Не останусь.

— Это ответ или обещание?

Нина посмотрела на Рудина.

— Обещание.

Когда Лев уходил, он задержался у порога и показал на лист с границами.

— Не отдавай ему.

— Копия есть.

— Я не про лист.

Нина поняла: он говорил о праве назвать пережитое своим, прежде чем директор превратит его в нарушение инструкции. Она сложила протокол и вложила в прозрачную папку вместе с фотографиями.

Рудин дождался, пока шаги стихнут. Потом вызвал электрика и распорядился снять приводной ремень, отсоединить силовой кабель внутри корпуса и поставить две номерные пломбы: на крышку аппарата и на дверь студии. Нина записала номера. Он не мешал.

— Катушки в металлический шкаф, — сказал он. — Ключ мне.

— Носители под моей материальной ответственностью.

— С этой минуты — под моей.

— Оформите акт передачи.

Он мог приказать. Вместо этого сел за стол и написал акт от руки в двух экземплярах. Перечислил обе катушки, повреждение «Весеннего причала», сейф-пакеты и пломбы. В графе причины долго держал ручку, потом написал: «До выяснения обстоятельств воздействия оборудования на здоровье сотрудников».

Нина подписала только после того, как он добавил запрет на уничтожение и перемещение носителей без комиссии.

Электрик вынес ремень в прозрачном пакете. Кабель оставил внутри корпуса, отрезав вилку. Рудин проверил каждую пломбу и передал Нине второй экземпляр акта.

— Завтра в девять у меня, — сказал он.

— С Ольгой.

— Это служебное расследование.

— Тогда тем более с врачом.

Рудин надел перчатки.

— Вы думаете, что нашли дверь. На самом деле вы нашли запись пожара и решили погреться возле неё.

— Вы тоже решили.

Он открыл наружную дверь.

— Один раз.

Нина не успела спросить, к кому он возвращался. Рудин вышел и сам защёлкнул пломбу на косяке. Через стеклянное окошко она видела, как он проверяет номер, хотя записал его минуту назад.

В студии погасили свет. Аппарат стоял под белой полосой пломбы, без ремня и вилки, но Нине всё ещё мерещилось медленное вращение катушки. Она вышла в коридор и закрыла дверь.

На лестнице Рудин ждал у семнадцатого метра от записывающей головки — там, где во время первого возвращения голос отца ещё был различим.

— Завтра вы расскажете всё, — сказала Нина.

— Завтра я решу, как уничтожить привод, не запустив его случайно.

— Вы оставляли его десять лет. Почему именно сейчас?

Рудин посмотрел вниз, на площадку, где прошлое для Нины начинало темнеть.

— Потому что раньше только один человек в этом здании знал, что теряет слух не от возраста.

Он пошёл к выходу. Левый край его пальто задел перила, и Рудин не заметил тихого шороха ткани.

Нина осталась на лестнице с актом в руках. В таблице Ольги было четыре осторожных вывода и девять честных неизвестных. Теперь добавился пятый факт, не требовавший нового запуска: Аркадий Рудин однажды уже стоял внутри чужой песни и вернулся оттуда без части звука.

Глава 4. Цена повтора

В девять без пяти на двери кабинета Рудина ещё не было таблички о совещании. Была только новая царапина возле замка и лист, приклеенный прозрачной лентой: «Приём сотрудников с 12:00». Нина прочитала его дважды, хотя слова не менялись. Правое ухо после вчерашней нагрузки слышало коридор как через тонкую ткань: шаги оставались шагами, но у связки ключей пропал верхний металлический блеск.

Ольга пришла с двумя папками и больничным пакетом, в котором лежали результаты Льва. Пальто она не сняла.

— Его оставили до вечера, — сказала она вместо приветствия. — Речь различает. Высокие частоты с обеих сторон просели сильнее, чем у тебя после первого раза. Прогноз осторожный.

— Он знает?

— Он знает ровно то, что можно сказать после одного обследования. В отличие от некоторых учреждений, больница не выдаёт надежду под подпись директора.

Из-за двери донёсся голос Рудина. Он говорил по телефону, медленно и необычно громко: просил перенести осмотр перекрытий со среды на пятницу. Когда произнёс «студия Б», Ольга посмотрела на Нину. Та покачала головой: про три сеанса ещё никто не договаривался, и даже один казался сейчас невозможным.

Рудин впустил их ровно в девять. На столе лежали акт ночного опечатывания, журнал расхода, два конверта с пломбировочной лентой и приводной ремень в прозрачном пакете. Рядом стоял серый металлический ящик с отрезанной вилкой. Кабель свернули так аккуратно, будто собирались предъявить суду тело преступления.

— Телефоны сюда, — сказал Рудин и подвинул пустой лоток для бумаг.

— Мой останется у меня, — ответила Ольга. — У меня пациент в стационаре.

— Запись разговора запрещена.

— Я и не записываю. Но если он позвонит, отвечу.

Рудин хотел возразить, однако только положил собственный телефон экраном вниз. Нина выключила свой и оставила в кармане. После ночного акта ей больше не хотелось соглашаться с приказом только потому, что он произнесён ровным голосом.