- -
- 100%
- +
— ЗАМОЛЧИ! — Корнеев ударил Василису по щеке. Не сильно. Но достаточно, чтобы её голова дёрнулась. Пощёчина эхом прокатилась по тихой комнате. Он ненавидел себя за это — но другого способа не знал.
Она моргнула. Раз. Другой. Белизна исчезла — медленно, как рассветный туман, — уступая место зелёному. Глаза снова стали её. Живыми. Человеческими.
Василиса посмотрела на Корнеева. Губы дрожали. По щеке, которую он ударил, медленно расползалось красное пятно.
— Она говорила через меня, — прошептала она. — Баба-Яга. Она... она во мне. Частично. Она всегда была во мне. Во всех Мороковых. Как семя, ждущее своего часа. Ждала.
— Ты в порядке?
— Нет. Я не в порядке. — Голос её дрогнул. Подломился. — Я никогда не буду в порядке, Дима.
Она обняла его. Зарылась лицом в его грудь. Плакала тихо — не рыдала, не всхлипывала. Просто плакала, и слёзы впитывались в его рубашку, горячие, солёные.
Корнеев гладил её по голове. Смотрел в окно. На зелёное свечение. Челюсть его была сжата так, что сводило скулы.
Он не отдаст её. Никому. Ни Бабе-Яге. Ни Границе. Ни самой судьбе. Найдёт другой путь. Обязательно найдёт.
За окном начали появляться люди. Выходили из домов — в халатах, в ночных рубашках, в нательном белье. Стояли, глядя на болото. Кто-то крестился — мелко, быстро, как заведённый. Кто-то плакал. Кто-то просто стоял, открыв рот, с немым ужасом на лице.
Нюра стояла на крыльце своего дома, прижимая к груди икону Казанской Богоматери. Губы её шевелились — молитва, беззвучная, отчаянная.
Пётр Лукьянович стоял посреди улицы, опираясь на палку. Смотрел на болото немигающим взглядом. Лицо его было спокойным — спокойствием человека, который ждал этого всю жизнь. Который знал, что рано или поздно придёт.
Анна Васильевна молилась на коленях прямо на земле, в грязи и росе, не замечая холода. Чётки блестели между пальцами.
Деревня замерла в ужасе.
А утром начал падать пепел.
Серый. Мелкий. Как снег — но тёплый. Он кружился в воздухе без ветра, словно у него была собственная воля, собственное направление. Падал неторопливо, почти нежно. Оседал на крышах, покрывая дранку и шифер ровным слоем, как сахарная пудра. На заборах — прямыми линиями. На земле — плотным ковром. На деревьях — гроздьями, на каждой ветке, на каждом листе.
К полудню всё было покрыто тонким серым слоем. Чернотопье стало серым. Дома, деревья, земля, вода — всё одного цвета. Мир потерял краски.
Корнеев вышел на крыльцо. Протянул руку. Пепел упал на ладонь. Тёплый, как дыхание. Лёгкий, как пух. Он растёр его между пальцами — мелкий, однородный, почти невесомый. Как мука. Или как прах.
Он поднёс руку к лицу. Понюхал.
Запах костра. Древнего, тысячелетнего костра, в котором сгорели тысячи жизней, тысячи историй, тысячи имён.
И ещё что-то. Что-то, для чего не было слова. Запах Границы. Запах того, что между мирами. Первобытный. Дочеловеческий.
Запах конца мира.
Василиса вышла на крыльцо. Посмотрела на пепел. Подняла лицо к небу. Серые хлопья оседали на её волосах, на щеках, на ресницах.
— Так было и тогда, — тихо сказала она. — Когда мама уходила. Тамара Петровна рассказывала: в ту ночь тоже шёл пепел. Накрыл всё Чернотопье. А утром — исчез. И мамы не стало.
— Мы найдём другой путь, — упрямо повторил Корнеев.
Василиса посмотрела на него. Грустная улыбка.
— Ты всегда так говоришь.
— И всегда нахожу.
— Всегда, — эхом повторила она. Но голос её звучал не убеждённо. Голос звучал так, как звучит прощание.
К вечеру пепел прекратился. Зелёное свечение болота погасло — медленно, нехотя, как догорающая свеча. Но что-то изменилось. Корнеев чувствовал это кожей, костями, нутром. Воздух стал другим. Плотнее. Тяжелее. Как будто сам мир сжался на размер — стены стали ближе, потолок ниже, горизонт — ýже.
Граница истончалась.
И где-то за ней — далеко и одновременно рядом, на расстоянии вытянутой руки и в другом измерении — что-то ждало. Терпеливо. Неумолимо. Как всегда ждало.
Мать шла.
Следующие три дня Корнеев собирал информацию.
Он обошёл каждый дом в деревне. Разговаривал с каждым жителем. Записывал в блокнот — привычка, которая не оставляла его даже здесь, вдали от следственного комитета. Факты. Наблюдения. Свидетельства.
Нюра рассказала: её кошка — старая, ленивая, двенадцатилетняя Муська — утром после свечения забилась под печку и отказывалась выходить. Ела только из рук. Шипела на окна. А когда Нюра пыталась её вытащить — кошка укусила так глубоко, что пришлось перевязывать руку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.