Жатва Овинника

Пролог

Овин дышал.

Гаврила Тихонович знал это с детства — что рига не просто сруб с печью под полом, а живая тварь, которую надо кормить, гладить и бояться. Дед учил: входя, поклонись в красный угол, где темно; уходя, поблагодари вслух; и никогда, слышишь, никогда не суши снопы на Воздвиженье и на Феклу-заревницу, потому что в эти ночи хозяин сам топит. Но дед умер сорок лет назад, а Гаврила Тихонович был человек новый, с тремя классами агрономии и пятью сушильными вентиляторами, и в духов не верил уже к обеду первого рабочего дня.

Сейчас была ночь Феклы. Конец сентября. И он стоял в риге один.

Сушилка гудела ровно, тёплый воздух нёс пыльный, сладкий дух свежего зерна — пшеница уродилась в этот год небывало, тяжёлая, золотая, и холдинг гнал сушку круглые сутки, чтобы успеть до дождей. Гаврила Тихонович проверил термометр, отёр пот со лба. Жарко. Слишком жарко для остановленных вентиляторов.

Он нахмурился. Вентиляторы стояли. А жар нарастал.

— Кто свет жжёт? — крикнул он в темноту под потолком, думая на сторожа. — Лёха, ты, что ли?

Ответа не было. Только гул — но теперь он шёл не от моторов. Моторы молчали. Гудела сама печь под полом — старая, кирпичная, ещё колхозная, которую при холдинге заложили наглухо и не топили ни разу. Из щелей в дощатом настиле сочился свет. Красный. Живой. Он пульсировал, как угли под ветром, как огромное сердце где-то в глубине земли.

Гаврила Тихонович попятился к двери.

Дверь была закрыта. Он толкнул — не поддалась. Засова снаружи не было, он точно помнил, что не было, но что-то держало створку, будто к ней привалили скирду.

Жар стал нестерпимым. Не снаружи — внутри. Будто он сам глотнул кипятку, и теперь печёт под рёбрами, в горле, за глазами. Воздух в риге оставался сухим и пыльным, но лёгкие наполнялись огнём. Он вдохнул — и закашлялся серым.

Пепел. Он выдыхал пепел.

— Господи, — прохрипел Гаврила Тихонович, и слово вышло обугленным.

Из-за груды снопов в красном углу кто-то поднялся.

Невысокий. С Гаврилу ростом, не больше. Сгорбленный, как сноп. Старик — но не человек. Тело его было сплетено из соломы и копоти, борода свисала чёрными, тлеющими прядями, и в каждом волоске вспыхивал и гас уголёк. А глаза — глаза были два печных зева, два раскалённых квадрата, и в них горел тот самый огонь, что жил под полом.

Он смотрел на Гаврилу спокойно. По-хозяйски. Как смотрит дед на нерадивого внука, нашалившего в доме.

— Не в свой день затопил, — сказал Овинник. Голос его был тих, как шорох пересыпаемого зерна. — Не поклонился. Чужой хлеб взял. Долг не отдал.

— Какой... какой долг... — Гаврила Тихонович осел на колени. Колосья из ближнего снопа сами потянулись к его рукам, легли в ладони — и почернели, скрутились, обуглились прямо в пальцах.

— Старый, — сказал Овинник. — Я ждал. Я терпеливый. Овин всегда ждёт жатвы.

Он подошёл. Положил сухую, тёплую, как протопленный кирпич, ладонь Гавриле на грудь.

И Гаврила Тихонович вспыхнул изнутри.

Он не горел снаружи — ни рубаха, ни борода, ни доски пола не занялись. Он горел внутри, тихо, ровно, как горит сноп в закрытой печи: сначала пар, потом дым, потом ровный жар, выедающий сердцевину. Он хотел кричать, но изо рта шёл только серый дым. Он хотел встать, но ноги уже спеклись. Последнее, что он почувствовал, — запах. Запах печёного хлеба. Сладкий, домашний, тёплый.

Запах, которым пах его дом, когда Гаврила был маленьким и дед был жив.

А потом — тишина и зола.

Утром сторож Лёха нашёл дверь риги открытой настежь. Сушилка работала ровно, зерно сохло как надо, термометр показывал норму. А посреди настила сидел Гаврила Тихонович — целый, в целой одежде, с открытыми глазами и улыбкой на сером лице. Внутри он был выжжен дотла. В сведённых ладонях лежала горсть обугленных колосьев.

И никто в Жнивье не удивился.

Старухи только покрестились да задёрнули занавески.

«Овинник серчает, — сказали они. — Жатва началась».

Глава 1. Первый заморозок

Осень пришла в Чернотопье рано и честно, без той весенней нерешительности, что год назад едва не стоила миру всего.

В конце сентября по утрам трава седела от инея, болото курилось холодным паром, а берёзы за домом стояли в золоте, тяжёлом и спокойном, как заслуженный отдых. Корнеев научился читать эту осень так же, как раньше читал протоколы: ровные знаки, без подвоха. Болото готовилось ко сну. Лес отпускал листву неспешно. Река несла первые жёлтые лодочки к плотине, где когда-то играл Водяной, а теперь просто перекатывались камушки.

Дмитрий Корнеев стоял на крыльце дома Мороковых — своего дома — и пил мятный чай, и впервые за тридцать четыре года жизни не чувствовал тревоги.

Это его и настораживало.

— Опять слушаешь? — Василиса вышла на крыльцо, кутаясь в шерстяной платок. Её коса лежала на плече, тёмно-каштановая, с теми золотыми искрами, что появились после Белтайна и больше не уходили. От неё пахло мятой, дымом печи и яблоками — она с утра резала их на сушку.

— Слушаю, — признал он. — И ничего не слышу. Граница спокойна. Болото спит. Лес дышит. Знаешь, я три года учился бояться тишины. А теперь сижу и думаю: вдруг это просто... хорошо?

Василиса улыбнулась — той широкой, ясной улыбкой, ради которой он, кажется, и остался когда-то в этой деревне на краю мира. Села рядом. Их пальцы привычно переплелись — жест, ставший за полгода якорем, ритуалом, молитвой без слов.

— Бывает и хорошо, — сказала она. — Иногда мир просто отдыхает.

Они сидели молча. Где-то за болотом стучал дятел — деловито, по-осеннему. Дым из трубы поднимался прямо вверх, к ясному холодному небу. Корнеев чувствовал четвёрку — как чувствуешь собственные пальцы, не глядя на них. Кикимора в торфяной глубине, тихая. Леший в дальней чаще, дремотный. Водяной на дне реки, ленивый. Полуночница где-то высоко, бледная, далёкая, как стёртая луна. Все на местах. Все мирные.

И всё-таки.

— Дима, — сказала Василиса, и голос её изменился. — Дай руку.

Он дал. Она прижала его ладонь к доскам крыльца — тёплым от утреннего, скупого солнца. И он почувствовал.

Не здесь. Далеко. На самом краю того, что он мог дотянуться, — там, где Граница истончалась к югу, к чужим землям, в которых он никогда не бывал, — что-то горело. Не огнём. Жаром. Ровным, голодным, домашним жаром, какой идёт от хорошо протопленной печи. И в этом жаре — голод. Терпеливый. Древний. Не звериный, как у Кикиморы, не хищный, как у Лешего. Хозяйский.

Кто-то собирал урожай.

Корнеев отнял руку. Между бровей залегла знакомая складка.

— Это не наше, — сказал он. — Это далеко. Сотни километров.

— Граница одна, — тихо ответила Василиса. — Она везде. И если она дрожит на юге — рано или поздно дрогнет и здесь. Ты же знаешь.

Он знал. За полгода Хранительства он усвоил главное: мир мёртвых не делится на области и районы. Уговоры, которые рвутся в одном месте, расходятся трещинами по всей ткани, как лёд по реке.

— Подождём, — сказал он. — Может, само уляжется.

Василиса посмотрела на него долго.

— Само не улеглось ни разу, — сказала она. — За три года — ни разу.

Корнеев допил чай. Холодный уже.

Он не знал ещё, что в этот самый час за триста километров к югу, в районном отделе села Жнивьё, молодой следователь по фамилии Голубев сидел над тремя делами о «внезапной смерти от неустановленной термической травмы без внешних признаков воздействия огня» и в третий раз набирал номер, который ему дал старый куратор из области.

«Если совсем дичь, — сказал куратор, — если вообще не лезет ни в одни ворота, — позвони Корнееву. Он в Вологодской глуши сидит, на пенсии будто, но... В общем, позвони. Он по такому».

Телефон в доме Мороковых зазвонил в полдень. Связь в Чернотопье по-прежнему ловила одну палочку из десяти — и то у окна, у иконы, где Василиса держала старый кнопочный аппарат на всякий случай.

Корнеев снял трубку.

— Дмитрий Алексеевич? — Голос молодой, нервный, сорванный. — Вы меня не знаете. Голубев, следственный отдел, Жнивьё. Мне ваш номер дал... Простите. У меня тут люди горят. Изнутри. И я не знаю, что писать в протоколе. Старики говорят — овинник. Я в это не верю. Но я уже ни во что не верю. Приедете?

Корнеев закрыл глаза.

Овинник.

— Диктуйте адрес, — сказал он. — И ничего не трогайте в той риге. Слышите? Ничего. И не топите. Что бы вам ни говорили про сроки сушки — пусть остановят сушилки. Сегодня же.

Он положил трубку и обернулся.

Василиса уже стояла в дверях с двумя дорожными сумками. Одна — его, с блокнотом и ножом. Другая — её, с травами, мелом и материнской тетрадью в кожаной обложке.

— Я слышала, — сказала она. — Я с тобой.

— Это опасно.

— Дима. — Она подошла, взяла его лицо в ладони. Руки пахли яблоками. — Мы Хранители. Опасно — теперь наша работа. И потом... — Она помедлила. — Болото шепнуло имя. Только что. Пока ты говорил по телефону.

— Какое имя?

— Не имя духа. Имя человека. Старое. Морокова. — Её зелёные глаза потемнели. — Там, на юге, в Жнивье, жил кто-то из нашего рода. Давно. И, кажется, оставил долг.

Они выехали из Чернотопья на рассвете, и болото провожало их туманом.

Корнеев вёл служебную «Ниву» — ту самую, на которой три года назад приехал сюда расследовать пустяковое, как ему тогда казалось, дело о пропавших туристах. Машина была старая, дребезжащая, с продавленным сиденьем, но он привык к ней так, как привыкают к собаке. Она знала здешние колеи лучше его. Она вытаскивала его из таких мест, куда не сунулся бы и трактор.

Василиса сидела рядом, прижав к коленям сумку с травами и материнской тетрадью, и смотрела назад — на деревню, что таяла в тумане. На покосившиеся избы. На дом Мороковых с резными наличниками. На чёрную кромку болота, над которым курился пар.

— Не люблю уезжать, — сказала она тихо. — Каждый раз, когда мы уезжаем, мне кажется, что вернёмся не теми. Или не вернёмся вовсе.

— Возвращались же, — сказал Корнеев. — Пять раз.

— Шесть, — поправила она. — Ты забыл про озеро.

Он не забыл. Он никогда ничего не забывал — это было и проклятием, и ремеслом. Память следователя — как чердак, забитый чужими бедами. Болото, лес, озеро, зимняя стужа, овраг с Бабой-Ягой. Каждое место оставило в нём зарубку. Он мог закрыть глаза и вспомнить запах торфа, в котором тонул Алексей Громов. Лицо дайвера, поседевшего на дне озера Мертвец. Иней на окне детской в Заречье. Он носил это всё в себе, как носят осколки, — не вынуть, только привыкнуть.

Дорога шла на юг. Сначала — знакомая разбитая колея, где он знал каждую яму по имени. Потом — областная трасса, серая, в заплатах. Леса по обочинам стояли в золоте: берёзы уже сбросили половину листвы, осины горели багрянцем, ели чернели между ними, как стражи. Осень в этот год выдалась сухая, ясная, с утренними заморозками и тёплыми днями — бабье лето, затянувшееся до самого Покрова.

Корнеев думал о том, как изменилась его жизнь.

Три года назад он был следователем по особо важным делам. Москва, кабинет с видом на серый двор, кофе из автомата, ненормированный день. Он раскрывал то, что другие не могли или не хотели. И однажды раскопал слишком много — дело застройщика Скворцова, с откатами, фальшивыми экспертизами, ниточками в прокуратуру и мэрию. Написал рапорт. Через две недели его «временно ротировали» в Вологодскую глушь. Так государство избавляется от неудобных: не сажает, не увольняет — просто отправляет туда, где ты никому не помешаешь.

Он думал, что это конец. А оказалось — начало.

Потому что в Чернотопье он встретил Василису. И болото. И всё, что было за гранью протокола.

— О чём думаешь? — спросила она, перехватив его взгляд.

— О том, что государство, когда ссылало меня в глушь, оказало мне лучшую услугу в жизни, — сказал он. — Если бы не Скворцов — я бы никогда не приехал к тебе.

Василиса улыбнулась — той тихой улыбкой, что появлялась у неё редко и стоила всех улыбок мира.

— Болото тебя позвало, — сказала она. — Я давно поняла. Ты не сам приехал. Тебя привели. Род мой ждал кого-то вроде тебя — мужчину, который не побежит. Все бежали, Дима. Все мужчины Мороковых бежали — кто в город, кто в водку, кто в могилу. Хранительницы всегда оставались одни. А ты — не побежал.

— Я следователь, — сказал он. — Мне положено доводить дело до конца.

— Это ты так говоришь. — Она положила руку ему на колено. — А на самом деле ты просто упрямый и любишь меня. И то и другое — редкость в одном человеке.

Он засмеялся. Машина нырнула в очередную яму, дребезжа всем кузовом.

К полудню они остановились на заправке у безымянного посёлка — последней цивилизации перед хлебным краем. Корнеев залил полный бак, купил термос кофе и пирожки с картошкой, твёрдые, как камень. Василиса вышла размять ноги и долго стояла у края поля, что начиналось сразу за бензоколонкой, — смотрела на юг, прикрыв глаза, слушала.

— Чувствую, — сказала она, вернувшись. Лицо её было бледным. — Уже отсюда. Жар. Далёкий, но... жадный. И ещё — страх. Дима, там, на юге, всё боится. Не только люди. Земля боится. Когда земля боится огня — это плохо. Земля огня не боится никогда. Огонь её чистит. А тут — боится.

Корнеев молча протянул ей кофе. Он давно научился не отмахиваться от её слов. Три года назад отмахнулся бы. Сейчас — записал в блокнот: «Земля боится огня. Значит, огонь неправильный».

Они поехали дальше. Леса мельчали, расступались. Поля становились шире, небо — выше. И к вечеру второго дня пути, когда солнце уже клонилось к багровому закату, леса кончились совсем, и началась та плоская, бесконечная, сжатая земля, что Корнеев видел потом во снах ещё долго.

Хлебный край. Чернозём. Жнивьё.

Земля, которая горела.

Глава 2. Три дня дороги, три воспоминания

Дорога на юг заняла больше, чем думали, — осенние ливни размыли часть пути, и пришлось делать крюк, ночевать в придорожном мотеле. И в эти три дня, в дребезжащей «Ниве», между серым небом и убранными полями, Корнеев и Василиса рассказывали друг другу то, на что в обычной жизни не хватало времени.

В первый день говорили о болоте.

— Помнишь, как ты приехал? — спросила Василиса. — Три года назад. Острил про кикимору, не верил ни во что.

— Помню, — сказал Корнеев. — Я тогда думал — отбуду ссылку и вернусь в Москву. Раскрою дело о туристах, спишу на несчастный случай, и адью. — Он усмехнулся. — А болото меня не отпустило. И ты. — Он помолчал. — Знаешь, что меня переломило? Не Кикимора даже. А ты. Когда ты сказала мне про мою сестру — то, чего знать не могла. Я тогда понял: либо мир сошёл с ума, либо я ничего о нём не знал. И второе оказалось страшнее. Я двадцать лет считал, что знаю, как устроен мир. А оказалось — не знаю ничего.

Во второй день говорили о потерях.

— Сколько ты потерял? — спросила Василиса. — За эти годы. Людей, которых не спас.

Корнеев долго молчал.

— Считал когда-то, — сказал он. — Потом перестал. Слишком много. Турист на болоте. Дайвер на озере — не умер, но поседел, тронулся умом. Дети в Заречье — не всех уберегли. Теперь — Жнивьё впереди, и я уже знаю, что не всех спасу. — Он смотрел на дорогу. — Это и есть цена нашей работы. Не кровь. Не одиночество даже. А лица тех, кого не успел. Они со мной. Все. Чердак, забитый чужими смертями.

— У меня тоже, — тихо сказала Василиса. — Хранительница не может спасти всех. Никогда. И это — самое тяжёлое. Не огонь, не духи. А те, кого не уберегла. — Она положила руку ему на колено. — Но мы несём это вдвоём теперь. Твои мёртвые — и мои. Вместе легче. Не легко. Но легче.

В третий день, когда уже начались хлебные поля и впереди показалось зарево горящей стерни, говорили о будущем.

— А что потом? — спросил Корнеев. — Когда закроем это. Что дальше?

— Дальше — домой, — сказала Василиса. — К Топям. К болоту. И жить. Просто жить. Печь, огород, чай с мятой. И ждать, когда позовут снова — потому что позовут, всегда зовут. — Она смотрела на приближающиеся поля. — Мы Хранители, Дима. Это навсегда. Пока живы. Пока есть Граница. Пока есть те, кто берёт без меры и будит то, что лучше бы спало.

— Тяжёлая судьба, — сказал Корнеев.

— Тяжёлая, — согласилась Василиса. — Но не пустая. Мы нужны, Дима. Мир держится на таких, как мы. Кто-то должен стоять между. Кто-то должен платить долги, которые другие не платят. Кто-то должен помнить то, что другие забыли. — Она улыбнулась. — И, знаешь, я не променяла бы это ни на что. Даже на спокойную жизнь. Потому что в спокойной жизни нет смысла. А в нашей — есть. Огромный. Мы держим мир. Что может быть важнее?

Корнеев вёл машину к зареву горящих полей и думал, что три года назад счёл бы эти слова безумием. А теперь — соглашался каждой клеткой. Он нашёл то, чего не было в Москве, в столичной карьере, в раскрытых громких делах. Смысл. Огромный, тяжёлый, страшный — но настоящий. Он держал мир. Вдвоём с женщиной, которую любил. И впереди был ещё один долг, который нужно закрыть, ещё одно зло, которое нужно понять и обезвредить, ещё одна беда, которую нужно превратить в исцеление.

Жнивьё открылось за поворотом — белёная церковь без креста, почерневшие избы, синие ангары холдинга, и на отшибе — чёрная рига, над которой даже отсюда дрожало марево жара.

— Приехали, — сказал Корнеев.

— Приехали, — эхом отозвалась Василиса. И сжала его руку. — Вдвоём.

— Вдвоём, — сказал он. И повернул к селу, которое горело изнутри уже полвека и которое им предстояло вылечить.

Дорога заняла два дня.

Сначала — разбитая колея до райцентра, потом трасса, серая и бесконечная, через всю осень: от золотых вологодских лесов вниз, к югу, где леса мельчали, расступались, сменялись полями. Корнеев вёл, Василиса смотрела в окно, и оба молчали — не от ссоры, а от той общей сосредоточенности, что приходит перед бедой.

К вечеру второго дня леса кончились совсем.

Начались поля.

Корнеев никогда не видел столько неба сразу. Земля лежала плоская, чёрная, уже сжатая — рыжая щетина жнивья до самого горизонта, и над ней — небо, огромное, низкое, в багровых полосах заката. Скирды стояли по полям, как спящие звери. Где-то далеко горело — не пожар, а стерня, которую жгли по старинке, длинными красными строчками, и дым стлался над землёй, и пахло гарью, сладкой и тревожной.

— Хлебный край, — сказал Корнеев. — Чернозём. Я тут не бывал.

— А я бывала, — тихо сказала Василиса. — Во сне. Эту неделю. — Она смотрела на дымные строчки огня на горизонте. — Дима, мне снова снился овраг. Только теперь это не овраг. Это печь. Огромная печь под землёй. И голос — не женский, как тогда. Мужской. Старый. Он говорит: «Принесли долг? Или сами в зачёт пойдёте?»

Корнеев крепче сжал руль.

Жнивьё открылось за поворотом, в ложбине между двух пологих холмов: длинное село вдоль речки-переплюйки, с белёной церковью без креста, с почерневшими избами, с новыми синими ангарами агрохолдинга на окраине — там, где раньше был колхозный ток. И над всем этим, поодаль, на отшибе, на голом сжатом поле — чёрная рига. Старая, бревенчатая, приземистая, с провалившимся углом крыши. Овин.

Даже отсюда, с дороги, Корнеев почувствовал, как от неё веет жаром.

Хотя печь в ней не топили полвека.

Голубев ждал их у конторы — худой парень лет двадцати семи, в форменной куртке не по росту, с лицом человека, который третью неделю не спит. Он бросился к машине, едва она остановилась.

— Дмитрий Алексеевич! Слава богу. — Он схватил руку Корнеева обеими руками. — Я думал, не приедете. Я уж... У меня четвёртый сегодня. Утром нашли. Доярка, Зинаида Петровна. В собственной бане. Заперта изнутри. Вся... вся выгорела внутри, а баня целёхонька. И веник в руках — обугленный.

— В бане? — Корнеев и Василиса переглянулись.

Баня. Не рига.

— Значит, не только овин, — тихо сказала Василиса. — Ещё и банник проснулся. Они родня, Дима. Овинник и банник. Дворовая нечисть. Хозяева построек. Если встал один — второй идёт следом.

Голубев смотрел на неё, на её платок, на сумку с травами, и в глазах его была паника человека, чей последний рациональный канат рвётся прямо сейчас.

— Вы... вы тоже про духов? — пробормотал он. — Дмитрий Алексеевич, вы же следователь. Вы же не можете...

— Я следователь, — спокойно сказал Корнеев. — И именно поэтому я смотрю на факты. А факт в том, Голубев, что у вас четыре человека сгорели изнутри в нетронутых снаружи помещениях. Экспертиза молчит. Поджигателя нет. Свидетелей нет. — Он закинул сумку на плечо. — Когда факты не лезут ни в одни ворота — значит, ворота не те. Покажите мне тела. И познакомьте с теми, кто шепчет про овинника. Шепчут обычно те, кто знает.

Глава 3. Контора и куратор

Контора агрохолдинга стояла на месте бывшего колхозного правления — длинное одноэтажное здание, обшитое сайдингом поверх старых брёвен, с синей вывеской «ООО „Золотая Нива“» и российским флагом, обвисшим на флагштоке. Рядом — синие ангары, бетонный ток, ряды сушильных установок, гудящих даже теперь, в сумерках. Запах стоял густой: зерновая пыль, солярка, прелая солома и под всем этим — едва уловимый, тошнотворный сладковатый дух гари.

Голубев поселил их не в конторе — там не было где, — а в пустующем доме на краю села, который холдинг держал для приезжих специалистов. Дом был новый, нелепый среди почерневших изб: из бруса, с пластиковыми окнами, с электрическим котлом вместо печи. Корнеев это отметил с мрачным удовлетворением. Хоть печи нет. Меньше поводов для беды.

Вечером Голубев пришёл к ним — с папками, с термосом, с лицом человека, которому некуда больше идти. Он разложил на столе всё, что у него было: протоколы осмотров, фотографии, заключения экспертизы, объяснения свидетелей. Корнеев сел напротив и начал читать — медленно, методично, как читал всю жизнь.

— Расскажите про себя, Голубев, — сказал он, не отрываясь от бумаг. — Откуда вы. Давно ли тут. Я должен понимать, с кем работаю.

Голубев замялся.

— Из Воронежа я. Закончил юридический, попал по распределению в область, два года назад прислали сюда, в район. — Он усмехнулся горько. — Думал, временно. Все думают временно. А потом затягивает. Тут половина приезжих так и остались — кто спился, кто женился, кто просто... перестал хотеть уезжать. Странное место, Дмитрий Алексеевич. Будто оно не отпускает.

— Знакомо, — сказал Корнеев.

— Я не местный, — продолжал Голубев. — И в эти их... сказки не верил. Когда первого нашли — Гаврилу, в риге, — я написал «отравление продуктами горения, источник не установлен». Эксперт из области приехал, развёл руками, уехал. Когда второго — Сомова — я уже забеспокоился. А когда третий, четвёртый... — Он сглотнул. — Я перестал спать. Я не знаю, что писать. Начальство требует версию. А версии нет. Точнее, есть — но под ней меня в психушку отправят.

— Овинник, — сказал Корнеев.

— Овинник. — Голубев посмотрел на него с отчаянной надеждой. — Вы хоть не смеётесь.

— Я три года не смеюсь над такими вещами, — сказал Корнеев. — Дорого обходится. — Он перелистнул папку. — Расскажите про холдинг. Кто хозяин, кто что решает, с кем село воюет. В таких делах, Голубев, всегда есть человеческая подкладка. Дух не приходит на пустое место. Его кто-то будит — жадностью, неуважением, кровью. Мне нужно понять, кто разбудил.

Голубев заговорил — и постепенно вырисовывалась картина. Агрохолдинг «Золотая Нива» пришёл в район четыре года назад. Скупил паи у разорившихся крестьян — за бесценок, пользуясь тем, что земля без техники и денег ничего не стоила. Распахал всё, что можно, осушил низины, свёл остатки колхозных посадок. Поставил во главе местного отделения молодого и хваткого Эдуарда Рябова — из тех менеджеров, что меряют землю в центнерах с гектара и не видят в ней ничего, кроме цифр.

— Село его ненавидит, — сказал Голубев. — Но и работает на него — больше негде. Замкнутый круг. Он им платит копейки, они на него горбатятся и проклинают за глаза. А он гонит план. В этом году урожай небывалый — вот он и гнал сушку круглые сутки, чтоб успеть продать по высокой цене до того, как рынок просядет.