Все романы

19

Согласно последним ученым исследованиям, сексуальные фантазии посещают мужчину от двух раз в сутки до трех раз в минуту, как сознательно, так и бессознательно. Поистине стоит писать диссертации, чтобы с научной достоверностью установить, что рядовой Иванов при взгляде на кирпич думает о бабе, потому что он думает об этом всегда, как и утверждает старый анекдот.

Если подойти к описываемым нами событиям в аспекте сексуального анализа, то продвижение крейсера представляет собой движение непрекращающихся, разнообразных, иногда совпадающих, перетекающих одна в другую, типичных и исключительно индивидуальных, в переделах так называемой нормы и решительно извращенных, сексуальных фантазий.

Небезынтересно и крайне поучительно было бы попытаться совместить внешний, реальный уровень событий и совпадающий с ними по месту и времени воображаемо-чувственный ряд эротических картин и приключений. Какое торжество классического психоанализа являл бы собою такой контрапункт! О, чем не тема для военного психолога: «Флот как сексуальная фантазия». Сорок мужских личностей – это сорок бесконечных, зацикленных и вдруг развивающихся в неожиданных направлениях эротических сериалов. И вот эта фабрика грез Терезы Орловски, где каждый выступает одновременно султаном, Джоном Холмсом и соблазняемым школьником, где в краткий миг вмещаются египетские ночи, случайная знакомая превращается в Лолу Феррари, от стонов страсти застилает взор, а любой шаг есть переход от одного наслаждения к другому, – вся эта фата-моргана, укрытая от посторонних глаз в форму шеститысячетонного крейсера, медленно толкается винтами сквозь осеннее пространство, перемещая себя в завтрашний день и следующие километры речного русла. Чего стоят искушения Святого Антония по сравнению со скрытым бешенством двадцатилетнего матроса, кормленного и тренированного, брызжущего гормонами, с проверенным здоровьем и простым мировоззрением стихийного материалиста, которого годами истязают воздержанием, тщась употребить всю его энергию на пользу державе и флоту.

Поэтому секс для матроса есть дело чести, доблести и геройства. Если вдуматься, то в свете нынешнего упадка флота, нехватки личного состава ВМФ и общей демографической катастрофы в России стремление матроса к естественному размножению до́лжно было бы всячески поощрять и поддерживать. Напрашивается просто строить при военкомате инкубатор. Однако на деле мы ничего подобного не наблюдаем. Из всех видов и форм сексуальных отношений матросу без ограничения предоставляется лишь возможность выслушивать посылы и посулы начальства вступить с ним, матросом, в половую связь, ранее почитавшуюся противоестественной и позорной, ныне же переводящей его из редеющих рядов гетеросексуалов в жеманные и модные эшелоны сексуальных меньшинств и приверженцев безопасных форм сношений, и сулится это отнюдь не в качестве наслаждения, но как угроза и наказание за любые прогрешения по службе. После этого нельзя удивляться, что матросов не хватает, и дни до дембеля они зачеркивают начиная со дня призыва.

И если матрос не всегда говорит о бабах, это еще не значит, что он не всегда о них думает. Главные мысли никуда не исчезают, просто они присутствуют молча, как воспитанные собеседники не перебивают говорливых гостей, у которых срочное дело. Они знают, что важное дело спешным не бывает, ибо нужда его постоянна.

Таким образом, судовой комитет, уеденный грубым обломом братания с коммунистами, которых, может, не очень и хотелось, но, с другой стороны, свобода поступка была ущемлена, – реввоенсовет пил чай и говорил о бабах. Возбужденная коммунистами психика требовала чего-то. А может, наоборот – возбужденная воздержанием психика потому и кинулась на коммунистов. На фига коммунизм тому, кому и так хорошо.

Самые осведомленные по части окружающей местности люди – это, естественно, штурмана, а после них – рулевые. Габисония побежал в рубку, сунулся в атлас и принес весть, что скоро будет город Углич.

Про Углич совместными усилиями удалось припомнить лишь то, что в нем зарезали некогда царевича Димитрия. Знали это, благодаря школьной программе, из Пушкина, а про Пушкина лучше всего знали, кроме дуэли и деда-негра, что менее всего гениальный поэт был аскетом в плане секса, – что единодушно расценили свидетельствующим как в пользу Пушкина, так и в пользу секса: уж если сам Пушкин не пренебрегал, так нам сам Бог велел – зря Пушкин про Углич писал, что ли.

На разговор заглянул свеженький, выспавшийся Егорыч и зажегся темой.

– Девок в Угличе – бери не хочу, – упоенно журчал он, мигая глазками. – Там же часовой завод, на нем все девки работают. Ну и, конечно, туристы там да, пашут.

Составили резолюцию, чрезвычайно напоминающую по духу пресловутое «Караул устал!». Секретарь-председатель вложил протокол в красную папку, одолженную в музее, и проклял свой жребий. На пути к командирской каюте Шурка только тем и занимался, что подавлял во взыгравшем сознании и подсознании упомянутые выше эротические фантазии.

В командирской каюте сидел, естественно, командир и, перечитывая поданный на подпись расход продуктов, в данный момент подавлял, что также вполне естественно, аналогичные фантазии. Конечно, сорок три года – это не двадцать, однако отнюдь еще не старость. Даже самые ревностные и верные традициям брахманы в этом возрасте еще не уходят в отшельники, исправно исполняя свои мужские обязанности.

При виде вестника несчастья Ольховский застонал. Эротические фантазии испарились, уступив место иллюстрациям из «Истории смертной казни в России».

– Песец на мою лысую голову, – сказал он печально. – Опять?

Шурка с сомнением взглянул на темно-русый пробор.

– Петр Ильич, да ничего такого, – успокоил он.

– Да? Чудо. Ты прелесть. А не такого?

– Петр Ильич, как вы относитесь к женщинам?

Ответ был лаконичен, циничен и преувеличен. Беседовать по душам после него было трудно. Шурка раскрыл красную папку и положил документ. Ольховский прочитал и вкось угла наложил на резолюцию свою резолюцию. По легенде, это была любимая резолюция государыни Екатерины. По первым буквам адреса, указанного в резолюции, пункт ссылки в этот адрес подданных был в 1785-м году наименован Кемь.

– Петр Ильич… Ну всего-то: пустить ребят на несколько часов в увольнение. Ну, проведут время с девушками.

– Читать умеешь? Читай. Неси и читай всем вслух.

– Ну, и денег немного выдать. Сами понимаете…

– Матросы денег не берут! – Ольховский подумал, что пошлость ответа на уровне пошлости ситуации. – Крошка сын к отцу пришел: папа, дай денег на бордель.

Шурка принес революционерам несколько вариантов командирского решения проблемы, и если одни из них оскорбляли нравственность, то другие были сопряжены с непоправимым вредом для здоровья, третьи же были неисполнимы в силу своей трудновообразимой противоестественности.

Здесь уместно будет рассмотреть эвфемизм народной поговорки «нашла коса на камень». Если принять во внимание косу как активное начало, с учетом ее формы, размера и твердости, камень же – как олицетворение начала пассивного и неподатливого, сопротивляющегося агрессивному воздействию косы, то аналогия с известным природным актом будет вполне исчерпывающей. Поскольку активное начало воплощается как правило в командире, воздействию же он норовит подвергнуть подчиненного, сам факт приведения здесь этой поговорки указывает, что в продекларированной командиром программе прошли не все номера.

Реввоенсовет принял удар, утер плевок, поднял перчатку и постановил: на коммунистов плевать, но баб не уступим. Или к чертовой матери стопорим машины, съезжаем на берег и сдаемся в ближайшую комендатуру – или играем заход в Углич и получаем полста баксов на рыло и четыре часа увольнения всем желающим. А Ольховский может играть на своем рояле Бетховена вплоть до полной победы справедливости в масштабах всей страны, при этом свободной рукой предаваясь любому пороку.

– Вот и бунт, – въехал в перспективу Ольховский.

– А чего еще ждать от демократии при единоначалии?

Колчак отнесся к народным волнениям на удивление трезво.

– Зачем брызгать против ветра, если есть благоустроенные гальюны? – рассудил он. – Чтобы тебе подчинялись в главном, надо знать меру и идти навстречу в мелочах. Мы сейчас в положении пиратского корабля, где офицеры должны ладить с командой и оставаться единомышленниками.

– Ты представляешь, что такое отпустить их сейчас на берег к бабам? В лучшем случае они разнесут город.

– Да уж… есть такая морская традиция. В хороших портах это всегда знали.

– В хороших портах есть бордели и вышибалы.

– С борделями проблем нет, а вот вышибал наши мальчики сами вышибут теперь.

– Что ты предлагаешь?

– Принять девок на борт.

Лицо Ольховского уподобилось роялю с открытой крышкой, где музыка застряла меж бессмысленно белеющих клавиш.

– Швартуемся, покупаем местную газету с объявлениями, звоним, через полчаса привозят столько путан, сколько нам надо – и дело с концом. Что? Все приличные военачальники всегда учитывали сексуальные потребности войска. Все эти солдатские дома терпимости, повозки с маркитантками, раздача презервативов нижним чинам на позициях и так далее.

– Но это… разложение!

– Разложение – это анархия. Вот когда они станут трахать друг друга или прятать девок по трюмам, а нас посылать на фиг – это будет разложение. А пока – не гневи Бога: стравим пар.

Дернули доктора.

– Можешь им влить побольше брому в компот, что ли, Оленев? Или что там у тебя есть – чтоб яйца на уши не давили?

– Убьют, – честно отвечал Оленев. – А потом – ну хорошо, придавим физиологию, но психология-то останется та же. А это стресс: еще хуже будет.

До Углича оставался час хода. Атмосфера на корабле приобрела все черты взрывоопасности. Срок ультиматума истекал. Офицеров пригласили в кают-компанию на совет.

– Проституция есть клапан социальной напряженности, – сказал Беспятых и углубился в экскурс о храмовых жрицах, отдававшихся путникам. Глаза же Мознаима сделались узкими и маслеными.

В Угличе встали.

На взлобке солнце пыталось красить нежным светом стены древнего кремля. Стены оставались непорочно белыми. Ольховскому представилось, как из них в шеренгу по две спускаются жрицы и в ногу направляются сюда для культовых актов. Видение было кощунственным.

Колчак проверил бумажник и сошел на берег договориться о подключении телефона. Беспятых добежал до киоска и принес пачку местных газет за последние дни. Господа офицеры углубились в их изучение.

Гордая достижением договоренности команда посмеивалась и подрагивала. Судком стриг бумажки и надписывал на них фамилии: уточнял процедуру.

– Думал ли я, чем буду заниматься… – вздохнул Ольховский, обводя красным фломастером очередное объявление: «Девушки для сопровождения, массажные услуги, сауна, выезды на природу. Тел. 560–997».

– «Твоя мечта ждет тебя! Выбери девушку или мужчину! 545–578», – откликнулся доктор. – Тернист путь к святой цели, Петр Ильич.

– Так может закажем им мужика поздоровее?

Судя по количеству объявлений, Углич был центром секс-туризма и мог бы конкурировать с Бангкоком и Тенерифом. Учитывая отсутствие урбанистического размаха в скромном пейзаже, половина его женского населения должна была работать на холдинг «Мамона и Афродита».

Выбрали самые краткие и неброские объявления: у тех, кто экономит на рекламе, и цены могут быть пониже.

– Алло! – начал переговоры лейтенант: он чувствовал приятную раскованность от того, что звонит в столь интимный адрес по сугубо казенной надобности. До сих пор бедность и молодость сводили Беспятых только с бесплатной любовью. – Вы оказываете интимные услуги?

– Что вас интересует? – прошелестел приятный женский голос.

– Э-э… э-э… а что вы можете предоставить?

– Очаровательных девушек, чтобы провести время.

– Так. Хорошо. И… какие условия?

– Акт только с презервативом. Без анального секса. Без группового секса и без однополого. Одна девушка проводит время с одним мужчиной. – (Ласка, легкость, деловитость.)

– Это все?

– Оральный секс в это входит. А вы хотели что-нибудь еще?

– Так. Хорошо. И… сколько стоит… это?

– Два часа – пятьдесят долларов. Один час – тридцать пять. Если на всю ночь – это будет сто. Вы делаете заказ?

– Да.

– Ваш адрес?

– Так. Хорошо. Сколько у вас есть девушек?

– У вас компания?

– Да.

– И сколько девушек вам нужно?

– Сорок.

Ольховский наложил на трубку ладонь, слегка треснул ею Беспятых по лбу и велел:

– Тридцать пять.

Лоб потер, однако, Мознаим. Доктор двусмысленно улыбнулся. Колчак хмыкнул и кивнул командиру.

– Тридцать восемь, – сказал Ольховский и отдал трубку.

– Что вы сказали? – терпеливо повторил голос в ней.

– У нас корабль, – сказал Беспятых. – В порту стоим.

– Понятно. Нет, столько у нас нету. Мы можем прислать вам четверых. Где вы будете встречать? Какой корабль?

Во втором месте нашлось пятеро, в третьем телефон не отвечал, в четвертом извинились, что как раз сегодня свободных девушек нет.

– Русский вариант бардака, – саркастически сказал Колчак. – Даже бардак наладить не могут.

Беспятых перестал заикаться и утомился ролью диспетчера.

– Здравствуйте, – рубил он, – у вас свободные девушки есть?

– Что вы имеете в виду? – осведомились на том конце.

– С презервативом, без анального, без группового, пятьдесят долларов за два часа.

Там помолчали и ответили:

– Это учительская.

Беспятых побагровел и быстро нажал рычаг. «Вот зараза! В учительскую попал». Захохотали.

Перечитав, внимательно набрал номер и услышал тот же голос:

– Учительская.

С третьего захода он сказал:

– Извините, ради Бога, тут просто ошибка… ваш номер 476–178?

– Совершенно верно.

– Ну так ваш номер дан в объявлении газеты «Двое»… в интимном объявлении. Вы учтите.

– Мужчина, – раздраженно ответил голос, – надо читать внимательнее. Там же указано – после девятнадцати часов. А сейчас сколько?

– Я на корабле, – растерялся Беспятых, – мы скоро отойдем.

– Но вы понимаете, что сейчас у нас уроки? Что за люди, я просто не понимаю! Подождите, не кладите трубку.

Мембрана донесла дальний стук каблуков, хлопанье дверей, звонок, краткую перебранку: «Еще раз в рабочее время повторится – выгоню по статье! – Да? А кто вам работать будет? – Так надо же работать, а не… надо же как-то разделять! – Да? А кто нам платить будет?» – и тот же голос сказал в трубку:

– Мужчина! Вы еще слушаете? Ну что у вас?

– Я спросил про свободных девушек… – неуверенно произнес Беспятых.

– Я слышала. Сколько, куда, когда – не задерживайте меня.

– А… сколько у вас есть?

– Только совершеннолетние женщины.

– Да, конечно, разумеется.

– Что «разумеется»? Вы звоните днем в учительскую, ничего не разумеется, выражайтесь точнее – да или нет?

– Да.

– Так сколько?

– Ну… десять у вас есть?

– Есть. Но это если только вы согласны старше сорока пяти лет.

– Нет!

– Что – «нет»? Мужчина, вы вообще трезвый?

– Трезвый! Надо не старше, ну, тридцати пяти.

– «Ну» – или тридцати пяти?

– До тридцати пяти.

– Как хотите. Тогда вам будет только четыре девушки. Вы мне адрес скажете или нет? И условие: сейчас рабочее время, вы дополнительно оплатите такси в оба конца.

В некотором раздрызге от результата переговоров Беспятых повертел трубку, облизнул верхнюю губу. Пот был горьким и пах одеколоном «Эгоист», купленным себе в подарок на день рождения.

«Ну что?» – «Четырех учительниц пришлют». – «Откуда?» – «Из школы». – «Зачем?» – «Затем же». – «Вот как? И почем берут?» – «По столько же». – «Ну-ну. Браво, лейтенант!.. Давай, давай, время идет!»

После массажного кабинета и сауны он попал на проходную завода.

– Заря! – произнес мужской голос, как пароль.

– Аврора! – автоматически вылетело из Беспятых.

– Как дела, Аврора?

– Хорошо, Заря. – Находясь уже в остраненном состоянии, Беспятых не испытывал никакого замешательства. – Как у вас, девушки свободные есть?

– Девчата? А куда ж они денутся. Есть, любые на выбор. Сами подъедете, или как?

– А прислать можете?

– А вот прислать – это тебе надо в транспортный цех звонить. Да они сами приедут, чего там усложнять. Сейчас я в цех позвоню. Тебе сколько?

– Вообще-то надо семнадцать.

– Не понял – это лет или штук?

– Штук.

– Понял, Аврора, – семнадцать штук. Я тогда прямо на сборочный позвоню, там народу полно. А то семнадцать если лет, так лучше все же восемнадцать было бы, ты меня понимаешь. Значит, Аврора, у тебя адрес какой?

– В порту стоим.

– Понял, а в порту где?

– У второго причала.

– Есть. А там что?

– Как что. А там я.

– Я понял, что ты, а приметы? Ну – автобус, павильон, машина, или ты на теплоходе?

– Крейсер «Аврора». Серый. Военный. Не спутать. На корме написано.

– Аврора, ты что, крейсер «Аврора»? Ну здорово! Ну, ты молодец, что нам позвонил.

– Заря, а ты кто?

– Как это кто? Часовой завод «Заря», ты что, не знаешь? А знаешь – так чего спрашиваешь? Ну ты даешь – сам звонишь, и сам спрашиваешь. Ладно, ты давай, встречай девчат. Смотри, чтоб не обижали, девчата у нас хорошие, рабочие.

Первой прибыли в бежевой «девятке» массажистки.

– О ё, – разочарованно протянул Кондрат, дежуривший на причале меж двух веселых кожаных маузеристов. – Страшнее пленных румын.

Высокий спортсмен вылез из-за руля и улыбнулся ему приятно и даже застенчиво.

– Что-то вас тут много, – с сомнением сказал он, оглядывая борт. – Помещение можно осмотреть?

– Тут, браток, помещений – до завтра не обойдешь. Не бойся, все по уговору. Матрос дитя не обидит.

– М-да? Ну вы смотрите только, чтобы все в порядке было. Давайте, я получу.

– Деньги, что ли?

– А что же еще.

– А им?

– С ними мы уже сами.

Его проводили к Беспятых, который расчертил ведомость для расчета.

По такси и отсутствию сопровождения Беспятых в иллюминатор определил учительниц. Они отличались от массажисток тем, что были дешевле и строже одеты; впрочем, понял он, сейчас ведь идут уроки. Одна была с гладко стянутым конским хвостиком и в очках; лейтенант ощутил неожиданное возбуждение, порождаемое близостью запретного плода – примерно так выглядела его школьная учительница географии. Эту четверку направили в офицерский коридор: какая-то социальная субординация подспудно проявлялась сама собой, – хотя такое решение первоначально имело в виду скорее возрастное соответствие. Правда, если говорить о возрасте, «девушки для сопровождения» выглядели ничуть не моложе.

Веселее всех подкатил скрипучий и всхлипнувший дверью заводской «пазик», из него высыпалась пестрая смешливая экскурсия петеушного вида и с шуточками полезла по трапу. Длинная девица с соломенными волосами, торчащая поверх подруг, оступилась и чуть не свалилась в воду, что вызвало взрыв смеха.

Вытягивание свернутых бумажек с фамилиями из бескозырки в вахтенном тамбуре дало новый повод к веселью:

– Га-би-со-ни-я!.. Ой, а это что? Кто? Так у вас свои есть?

– Мы с девочками не играем! Ха-ха-ха!..

Покрасневший Габисония протолкался к своей толстушке.

– Ой, а ты ничего-о!..

– Одичали мальчики на службе… бе-едные!..

Но вот непродуманное отсутствие угощения и условий для прелюдии гостий разочаровало.

– А посидеть? Поговорить, выпить?

– А в ванне вместе помыться? Или у вас нету?

Двое из фабричных девочек, похожие, как близняшки, выделялись миниатюрной щупленькостью и азиатскими лицами. Это были застрявшие здесь когда-то китаянки. Одну звали Ли, а вторую Ци. Поскольку Кондрат, покраснев и надувшись, вдруг заявил, что он уважает свою семью и «этим» не интересуется, его высокоморальный приступ высвободил одну лишнюю кандидатуру. Быстро решили (не пропадать добру, уплачено) китаянками почтить Шурку, как секретарь-председателя: во-первых, они были страшненькие, а во-вторых «по весу и объему как раз на одну потянут», аргументировал Серега Вырин.

…Есть такой один из бесконечных американских телесериалов под названием «Корабль любви». Там все ходят по шикарному белому лайнеру в шикарных белых тропических костюмах, пьют цветные коктейли, падают в голубые бассейны и с трогательным юмором крутят романы с изящно эстетизированной эротикой. Ну так в железных и плохо освещенных закоулках крейсера все было не совсем так или даже вовсе не так.

Хотя, если бы шкодный бес, наскучив толканием в ребро и охромев от усилий, приподнял в этот час палубу крейсера, он мог бы обнаружить и сцены примечательные.

Учительница в очках и с «конским хвостиком», войдя с Беспятых в каюту, внимательно посмотрела на него и сделалась строгой и даже суровой.

– Ах ты гадкий мальчик! – воспитательным тоном сказала она. – Ты что это вздумал – вые…..ть взрослую тетю, свою учительницу?! А ну-ка снимай штанишки!

Лейтенант побагровел, брызнул счастливым потом и стал расстегиваться.

– Вот сейчас я тебя отшлепаю прямо по пипке! – грозила учительница. – А эт-то еще что у нас такое?.. Ах бесстыдник, и еще стоит! У меня нету такой пипки, откуда еще это у тебя взялось? – она задрала юбку. – Получай! Получай! – шлепнула его ладонью. – А что ты с ней умеешь делать, ну-ка показывай немедленно! А потом мы ее спрячем. Посмотрим, куда лучше спрятать, и туда всунем.

– Откуда ты знаешь… – прошептал умирающий в экстазе лейтенант своей реализованной фантазии.

– Учительница все знает! – погрозила пальчиком учительница и, повернувшись к нему голой попкой, достала из портфеля линейку.

В это же время в медизоляторе Ли и Ци преподносили задыхающемуся Шурке изыски китайской цивилизации. Возможно, в принципиальных моментах она не отличается от западной, но восточные тонкости присутствовали. Внешне девушки были небогаты, но богатство ощущений превосходило мыслимые неискушенным европейцем пределы. Когда они поменялись снизу и сверху, Шурка испугался, что у него остановится сердце: недосягаемый и однако досягаемый пик блаженства показался соседствующим с дуновением смерти.

Мознаим же, забравший себе, к неудовольствию кубрика, белобрысую дылду, и надутый, как трехбунчужный паша, заставлял ее пищать детским голосом: «Ой, дяденька, не надо…» и размахивать при этом фундаментальным бюстом.

Самые сильные впечатления, возможно, остались у Иванова-Седьмого. Страдая по ночам бессонницей, он устроился добирать несколько часиков днем, и был разбужен стуком в дверь: его не забыли.

«Эта несчастная молодая женщина была некрасива, но по-своему очень мила. Я угостил ее чаем с печеньем и по-отечески поинтересовался, какая же жизненная трагедия привела ее на стезю порока. Оказалось, что она учится на заочном отделении юридического факультета Московского университета, и не имеет средств для существования и оплаты учебы. Она мечтает стать прокурором и беспощадно карать в первую очередь тех, кто эксплуатирует труд несчастных женщин. Поистине – через тернии к звездам.

(Продумать, следует ли упоминать о том, что она настояла на близости. Если я поддался на это, то прежде всего руководствовался солидарностью с командой и отзывчивостью. Обязательно отметить, что я не мог удержаться от скупых мужских слез.)

Ах ты Катя, моя Катя, толстоморденькая!..»

Из прочих последствий праздника любви можно перечислить лишь такие мелочи, как обращения к доктору по поводу вывиха колена, ушиба локтя, потертости на копчике и один случай разрыва уздечки. Проклятая проза.

20

Пост коитус омниа анимал тристиа эст. Поскольку латынь не входит в программу обучения высших военно-морских училищ, не говоря об учебных отрядах, и лишь доктор, выходя за пределы профессионального «пер ос» и «летальный», способен осмысленно произнести: «Фортуна нон пенис, ин манус нон тенис», то логично будет дать русский перевод этой древней и не всем, хотя и многим, известной поговорки: «После совокупления всякое животное печально».

Матросы отнюдь не были печальны, что свидетельствует в пользу теории о божественном происхождения человека, а отнюдь не от обезьяны. Задумчив и печален был командир, который счел несовместимым со своим достоинством встать на одну доску с распущенной матросней и прибегнуть к скупым и кратким радостям платной любви. Возможно, от этого он и был печален, и истинную причину своей печали пытался замаскировать перед самим собой возвышенными и интеллигентными мыслями: так часто бывает. Но поскольку недельное воздержание сорокалетнего семейного мужчины не идет ни в малейшее сравнение с годовым воздержанием мужчины двадцатилетнего и холостого, у нас есть основания считать печаль Ольховского нелицемерной и не имеющей сексуального происхождения. Повод же к ней явился тяжел и скорбен, как крест на любимой могиле. Вернее даже, поводов было три.