- -
- 100%
- +
– Есть ли надежда, Осип Иванович? – спросил казначей.
– Увидим, что скажет ночь, – отвечал лекарь.
Целую ночь лекарь и казначей провели в дремоте подле больного. Под утро он пошевелился; глубокий вздох вылетел из груди.
– Слава богу, будет жить! – вскричал лекарь.
– Жить! – повторил больной.
– Он приходит в чувство! – сказал, перекрестясь, казначей.
– Мне говорит мой государь, мой друг… верю… остаюсь жить… – произнес больной и продолжал что-то невнятно.
– Слышите? Друг государя! Его высокопревосходительство прямо из столицы! – прошептал казначей на ухо лекарю.
Больной снова заговорил что-то невнятно и потом продолжал:
– Знаю, государь… я… все благополучие полагаю в том, чтоб делать людей счастливыми… а теперь… ах, как я несчастлив!..
– Успокойтесь, ваше высокопревосходительство! Осип Иванович поможет вам; а у меня в доме вы изволите быть как у себя в доме…
– Тс! – прервал лекарь слова казначея. – Не говорите теперь с его высокопревосходительством; он еще не пришел в себя, оставьте его; он, кажется, заснул. Я, между тем, схожу домой отдохнуть и приготовить необходимую микстуру из хины; о, это новое вернейшее средство от всех болезней: все роды лихорадок как рукой снимает, а всякая болезнь есть не что иное, как лихорадка. Вы сами видите пример над его высокопревосходительством. Ушиб сам по себе есть не что иное, как наружное воспаление; а как ужасно его трясло; стоит только прекратить внутреннюю дрожь, и все кончено.
И лекарь отправился домой; но у ворот столкнулся он с городничим во всей форме, который торопился представляться генерал-губернатору.
– А! Осип Иванович!
– Куда вы?
– К его высокопревосходительству, донести о благосостоянии города.
– Невозможно! – вскричал лекарь. – Не может принять; он только что стал приходить в себя; лошади разбили его жестоким образом; но я принял все необходимые меры.
– Какие, сударь, меры с вашей стороны? Как начальник города я должен принимать все меры и первый явиться к его высокопревосходительству для получения приказаний!
– Как вам угодно, господин городничий: я не буду виноват, если его высокопревосходительство не выздоровеет! – отвечал лекарь.
Городничий вошел в переднюю. Казначей вышел к нему на цыпочках.
– Тс! Его высокопревосходительство уснул.
– Я удивляюсь, господин казначей, – сказал городничий строгим тоном, – каким образом вы осмелились предложить его высокопревосходительству дом свой и вмешиваться в распоряжения полиции!
– Помилуйте, – отвечал казначей, – его высокопревосходительство в глазах моих разнесли лошади, и я поднял его подле моего дома всего разбитого, без памяти…
– Тем хуже, сударь! Без ведома полиции вы не смели поднять на улице человека беспамятного, и тем более внести в свой дом! Мое дело было исследовать, кто такой лежит на улице в бесчувственном состоянии, и, узнав, что генерал-губернатор, отвести ему приличную квартиру, а не лачужку, сударь!.. Это происки, государь мой! Вы подкапываетесь под свое начальство; вы человек беспокойный, вы не знаете подчиненности! Генерал-губернатор у вас в доме, а вы смеете быть в халате! Я донесу, сударь, на вас! Ей, хожалый! Как только его превосходительство проснется, донести немедленно мне!
Городничий скорыми шагами вышел из передней, отправился в полицию приводить все в порядок.
Казначей в самом деле испугался слов городничего и раскаивался, что вмешался не в свое дело.
Казначей был добрый человек, ученый человек; был большой антикварий по части законов, и это повредило ему, перессорило со всеми.
Он читал «Правду русскую», устав святого князя Володимера, судебник царя Ивана Васильевича и знал, что чин казначейский издревле был важный чин, что некогда главною должностью казначея было хранить государево платье и оберегать оное от волшебства и чародейства.
С городничим поссорился он за то, что сказал ему, что искони городовые воеводства, то есть городничества, давались вместо жалованья и кормления из милости, для нажитка, и что в челобитных о воеводствах писали: прошу отпустить покормиться; и что воеводы судили прежде вместе с старостами и целовальниками.
Последнее было принято городничим за смертельную обиду. Он почел это за упреки в нетрезвости; ибо казначей не потрудился ему объяснить древнего значения слова целовальник.
С стряпчим городового магистрата казначей поссорился за то, что, объясняя ему старинную должность стряпчего: одевать, обувать, омывать и чесать государя и, за неимением карманов, носить носовой царский платок, осмелился прибавить: что стряпчие прежде были под началом у ключников.
С своим начальником казначей жил в худом ладу за то, что не ставил в книгу расхода сумм, издержанных им не на казенные потребности.
Таким образом казначей, не предвидя добра быть бельмом на глазу у своих начальников и сослуживцев, хотел просить его высокопревосходительство о переводе его в другой город.
Глава V
Между тем колодник, занимавший место писаря в полиции, отведен в острог; шкаф, наполненный вместо дел, валявшихся на столе и под столом, остатками ужина, куском жареной говядины, раскрошенным хлебом и бутылкою с чем-то, очищен; непроспавшаяся команда поставлена на ноги; письмоводитель с синим носом после нескольких начальнических тычков сел составлять рапорт о благосостоянии города и список колодников, содержащихся в остроге; часть полицейской команды побежала ловить по городу подводы и рабочих людей для чищения улиц.
Из магистрата и прочих судебных мест также вынесена не принадлежащая к производству тяжебных, уголовных и письменных дел посуда и утварь. Судьи принялись повторять зады, составлять задним числом журналы и подводить итоги в шнурованных книгах.
Когда дошло известие о прибытии в город генерал-губернатора до командира гарнизонного округа, до подполковника Адама Ивановича, сердце старика обдалось ужасом.
Гарнизонный солдатик стоял в почтительном положении, руки по швам, близ дверей и в молчании ожидал начальничьего приказания.
– Уж не приехал ли с ним и наш генерал? – произнес наконец окружной командир.
– Не могу знать, ваше высокоблагородие! Полицейский посыльный того не говорил; може, приехал, а може, и нет!
– Был ты у Ивана Ивановича?
– Был, да его благородия нет в квартире!
– Боже мой! Нет в квартире! Что ж я буду делать!.. Беги, ищи его, скажи, что окружной командир приказал просить его к себе! – вскричал, расходясь по комнате, Адам Иванович.
– Слушаю, ваше высокоблагородие!
И гарнизонный солдатик, приложив левую руку к тесаку, поворотил налево кругом, притопнул правою ногою и отправился было вон; но окружная командирша, прибывшая из гостей, столкнулась с ним в дверях и остановила левую его ногу, подъятую для скорого марша, следующим вопросом:
– Зачем ты здесь? А?
– К его высокоблагородию! – отвечал солдатик, вытянувшись во фронт.
– От кого?
– Из полиции. Его превосходительство приехал, губернатор.
– Губернатор? Ах, боже мой! Что ж ты, Адам Иванович, задумался? А? Ведь ты командир! Твое бы дело собрать команду да представить!
– А вот, мой друг, придет Иван Иванович; распоряжения должны итти по команде.
– Без Ивана Ивановича и дело не обойдется! – вскричала окружная командирша. – То-то разиня начальник! Подчиненный что хочет, то и делает! Сел тебе Иван Иванович на шею! Без Ивана Ивановича солдат из кухни начальника лохани не смей вынести, не только что-нибудь на хуторе сработать! Что ж, сударь… что не бежишь сам к Ивану Ивановичу? Посмотрю, как-то ты натянешь свой изношенный мундиришко? В двадцать лет службы не выгадал ни жене, ни себе на порядочное платье!..
Окружная командирша не умолкала до самого прибытия Ивана Ивановича.
Иван Иванович, лихой поручик лет сорока от роду, в бледно-зеленом мундире, с парою свешивавшихся на грудь желтых, с кованым почерневшим ободочком, эполет, вошел в комнату; огромная шпага его, как палаш, стучала об ноги и об пол; в треугольной его шляпе торчала репица бывшего черного пера; левый глаз его щурился, левая часть рта подергивалась, бакенбарды отвисли, как мохнатые уши легавого пса; лоб морщился.
– Что изволите приказать? – произнес он, воткнув указательный палец правой руки между 3-й и 4-й пуговицей.
– Ах, любезный Иван Иванович! Вы слышали, что приехал генерал-губернатор? Должно сделать надлежащее распоряжение и отдать приказ по команде.
– Действительно-с так, потому что по случаю прибытия его высокопревосходительства команда имеет быть собрана во всей амуниции и в предписанном порядке представлена для инспекторского смотра, который имеет быть учинен. А также по случаю прибытия его высокопревосходительства имеет быть назначен почетный караул к занимаемому его высокопревосходительством дому.
– Так, так, Иван Иванович; следовательно, вы назначите караул.
– Да не благоугодно ли будет представить рапорт о благосостоянии команды, о числе постов и больных?
– Так, так, Иван Иванович, конечно, мне должно представить рапорт о благосостоянии вверенной мне команды.
– Кстати, Адам Иванович, вы бы изволили представить его высокопревосходительству, что городничий осмеливается распоряжаться гарнизонной командой мимо начальника и брать без вашего ведома солдат на съезжую.
– Да, да, Иван Иванович, справедливо; в следующий приезд его высокопревосходительства я донесу обо всех злоупотреблениях полиции, а на сей раз мы подадим только рапорт о благосостоянии команды…
– Как вам угодно, а я бы в глаза сказал городничему: как он осмеливается делать такие вещи!..
– Я скажу ему, скажу! Он не смеет этого делать! – Сказал Адам Иванович, заходив по комнате.
– Так как же? Прикажете завтра поутру собрать команду на площадь?
– Да, да, непременно на площадь, во всей амуниции.
– Пойду в пакгауз да велю почиститься да побелиться.
– Хорошо, хорошо, Иван Иванович, прикажите, чтоб все было в надлежащей исправности и чистоте.
Поручик отправился, а господин окружной командир, довольный своими распоряжениями, набил наследственную пенковую трубку кнастером и стал раскладывать гранпасьянс.
Глава VI
Настало утро. Поручик Иван Иванович, перетянутый нитяным шарфом, ходит с обнаженной шпагой по фронту гарнизонных солдатиков, равняет линию и ожидает окружного гарнизонного командира.
Сопровождаемый вестовым, является, наконец, Адам Иванович в огромных ботфортах со шпорами, в лосинных панталонах, заменяющих белые суконные, в бледно-зеленом мундире с дутыми пуговицами и с желтым стоячим воротником, который от времени сделался откладным, в треугольной шляпе, опрокинувшейся назад; перетянутый трехцветным шарфом, как будто для поддержания живота, Адам Иванович походил на Карла XII.
– Здорово, ребята! – вскричал он, подходя к фронту.
– Здравия желаем! – крикнули солдатики.
– Прикажете сделать репетицию? – сказал поручик, подошед к нему и приложив руку к шляпе.
– Репетицию, репетицию! – отвечал важно окружной гарнизонный командир.
– Смирно!.. Смотри же, ребята, не робеть! Делать, что скомандует Адам Иванович! – сказал поручик, обращаясь к фронту.
– Извольте командовать, Иван Иванович!
– Что прикажете? – отвечал поручик, приложив руку к шляпе.
– Извольте командовать… по принадлежности.
– Слушаюсь! – отвечал поручик. – Смотри же, ребята, не робеть; делать, что я буду командовать! – вскричал он, обратись к команде.
И поручик встал уже перед фронтом, вложил шпагу в ножны, вытянулся, откашлянул, разинул рот.
– Слу-у-у-у…
– Помилуйте! Адам Иванович! – прервал его звонкий голос городничего, скакавшего по городу для восстановления порядка и остановившегося перед фронтом подле окружного командира. – Помилуйте, вы по сие время не назначили караула к его высокопревосходительству, не отправили даже вестовых и ординарцев!
– Я свое дело очень знаю! – отвечал сердито Адам Иванович вслед за удаляющимся городничим. – Иван Иванович, извольте назначить караул, вестовых и ординарцев к его высокопревосходительству.
– Ребята, кому следует на караул? Выходи! – скомандовал поручик.
И солдаты завели спор, кому следует итти в караул.
– Не прикажете ли, Адам Иванович, поставить две будки к воротам его высокопревосходительства?
– Непременно, непременно! Да не забудьте назначить двух часовых к экипажу его высокопревосходительства.
– Слушаюсь! – отвечал поручик.
Адам Иванович отправился, сопровождаемый вестовыми, к его высокопревосходительству.
Между тем все чиновные и служебные люди города, члены купечества и городской голова нахлынули в дом казначея и на цыпочках вошли в маленькую залу. В мундирах, с подобострастною важностью на лицах, построились они по старшинству у дверей комнаты, держась левою рукою за шпаги, а тремя пальцами правой придерживая по форме треугольные шляпы.
Наблюдая почтительное молчание, они смотрели на притворенные двери гостиной.
Приемная зала есть также сфера солнечного мира, в которой носятся планеты разной величины и свойства. Быстрый и яркий меркурий носится из кабинета в приемную, из приемной в кабинет, крутится бесом около солнца, важен чужим светом; чиновный юпитер, по уши в шитом воротнике, с четырьмя своими спутниками, расставив ноги, глядит на всех свысока; заслуженный лысый сатурн, приобретший за долговременную службу и понесенные труды светлый ореол, сидит молчаливо и важно в углу залы; холодный уран, с синим носом, угрюм и мрачен, стоит в другом углу; он в немилости у солнца, на него никто не смотрит, никто не видит его, кроме наблюдательных астрономов и семи жалких подчиненных. Марс, в красном воротнике, заложив палец за мундирную пуговицу, надут и рдян, стоит, вытянув неподвижную шею и передвигая вправо и влево зрачки, готовые всегда стать во фронт перед ясными очами начальника. Все прочие малой величины планеты и спутники, как неподвижные звезды, рассыпаны по зале, стоят в почтительном положении, посматривая на восток, ждут солнца. Люцифер повещает его… Взойдет оно, и важность планет исчезает, их не видно, в зале как будто никого нет, кроме солнца.
В зале казначея вся эта процессия была проще, провинциальное.
Но вот дверь в гостиную отворилась, все вздрогнули, вытянулись…
Вышел казначей.
– Тс! – произнес он тихо. – Его высокопревосходительство не могут принимать теперь, они уснули.
Все на цыпочках подошли к казначею, обступили его, осыпали вопросами; но его начальник, председатель магистрата, имеющий полное право на его особу, воспользовался этим правом, взял своего подчиненного за руку и отвел в сторону для допросов.
– Боже мой! – раздался громкий голос из гостиной. Председатель отскочил от казначея, рассыпавшийся фронт чиновников построился снова, казначей бросился в гостиную. Подле постели стоял лекарь с ложкой микстуры, которую он хотел влить в рот больного.
– Она совсем почти лишила меня рассудка и вольности, похищает то время, которое я обязан посвящать должности, возложенной государем и отечеством!.. – произнес больной и продолжал что-то невнятно; и вдруг, взбросив голову, вскочив с места, вскричал: – Что я вижу? Это дом Софии? Это храм, где обитает божество души моей!..
Лекарь взглянул на казначея; казначей весь вспыхнул; «Не понимаю, – подумал он, – когда его высокопревосходительство был у нас и видел дочь мою!»
Городничий, услышав голос его высокопревосходительства, не утерпел. «Я начальник города, я должен явиться к генерал-губернатору, да и что ж за такая особа казначей, что смеет входить к его высокопревосходительству без доклада!» – думал он и вошел в гостиную.
Больной бросил на него взор и вскричал:
– Кто ты, дерзкий?
– Ваше высокопревосходительство!.. Я… городничий… честь имею.
– Кто осмелился лишить меня первого в жизни удовольствия? Говори! – продолжал больной грозным голосом.
– Не могу знать, ваше высокопревосходительство!.. Я не был предуведомлен о вашем приезде… У меня и квартира готова для вашего высокопревосходительства… постоянно шесть лет исполняю я должность свою с рачительностью…
Во время слов городничего казначей и лекарь стояли в почтительном положении, вперив очи в землю; а больной продолжал что-то говорить про себя и вдруг произнес вслух, прервав слова городничего:
– Что ж ты мне скажешь?
– При сем имею честь представить рапорт о благосостоянии вверенной мне должности…
Слова его прервал окружной гарнизонный командир. Вступив в комнату в кивере, он мерными шагами подошел к дивану, приложил руку к козырьку и произнес громко:
– Вашему высокопревосходительству честь имею…
– Сделайте милость, оставьте меня! – вскричал больной умоляющим голосом.
Адам Иванович отступил, замолк, затрясся.
– Неужели все против меня?.. Неужели все согласились на мою погибель? Погибель! Нет!.. – и с этими словами, кинув грозный взор и сбросив с головы повязку, продолжал скороговоркою бессвязные слова.
Городничий, Адам Иванович, казначей и лекарь молчали, не смея поднять глаз.
– Что это значит! – продолжал опять больной явственно. – Все за мной ходят и не хотят ни на час меня одного оставить!..
Городничий, Адам Иванович, казначей и лекарь, исполняя волю его высокопревосходительства, вышли из комнаты; а он продолжал говорить что-то громко, с сердцем.
– Пойдемте, господа, – сказал городничий, – его высокопревосходительство предупрежден против нас. Это каверзы господина казначея.
– Напрасно изволите говорить, напрасно! – повторял казначей вслед за уходящими.
Глава VII
В спальне казначея был ужасный спор между ним и его женою.
– Полно, сударь! Ты думаешь только о своей дочери, а мою ты готов на кухню отправить, сбыть с рук, выдать замуж хоть за хожалого. Я своими ушами слышала, как он произнес имя Ангелики.
– Помилуй, душенька, я могу тебе представить в свидетели Осипа Ивановича. Как теперь слышу слова его высокопревосходительства: «это дом моей Софии, моей дражайшей Софии!»
– Ах ты, этакий! Так ты и последний домишко хочешь отдать в приданое своей возлюбленной Софии!.. Нет, сударь, этому не бывать!..
– Прямая ты мачеха! Бог с тобой! По мне все равно: и Ангелика моя дочь; впрочем, кто тебя знает…
С сердцем казначей вышел из комнаты, не кончив речи.
– Лысый чорт! Сам в себе сумлевается! – проворчала казначейша и кликнула Ангелику.
– Принарядилась? Вот так! Хорошо; косыночку-то поспусти немного на плечики. Ну, ступай; скажи, что я, дескать, лекарства хочу дать вашему высокопревосходительству.
Вятской породы, рябенькая, одутловатенькая Ангелика, получив наставления от матери, вошла в комнату больного.
Он лежал в забывчивости, глаза его были устремлены в потолок. Ангелика стукнула склянкой.
Больной оглянулся, привстал и произнес, устремив на нее взоры:
– Пойду к ней… да не подозрительно ли?.. Нет!.. Смею спросить, сударыня, о чем вы изволите беспокоиться?
– Лекарство вашему высокопревосходительству…
– Да вы на кого-то жаловались?
Ангелика вспыхнула. «Боже! – думала она, – он слышал, как я жаловалась на Софью матушке».
– Никак нет-с, я не жаловалась; у меня нет ни на кого сердца.
– Если угодно, я могу служить вам своим.
– Я не стою, ваше высокопревосходительство…
– Любовь! – вскричал он, отворотив голову в сторону. – Теперь вспомоществуй мне! – и, обратясь к Ангелике, продолжал: – Ах, сударыня, вы не откажете мне в вашей услуге!..
– Что вам угодно приказать?
– Открою вам тайну, меня угнетающую… ужасаюсь!.. Я б хотел открыть вам мое сердце, но язык не повинуется моему желанию…
– Если вы мне сделаете честь… мое состояние…
– Не в моей воле открыть вам причину моего беспокойства… Оно началось в тот самый день, как в этом доме было печальное происшествие…
«Когда умерла бабушка, меня здесь не было; я с матушкой была на ярмарке; только сестра оставалась», – подумала Ангелика и вспыхнула.
– Я видел божество, которого прелести ввергли меня в это бедствие.
– Я не знаю-с! – отвечала с сердцем Ангелика, – может быть, моя сестра Софья…
– Но крайней мере в вашей воле дать случай в последний раз на нее взглянуть! – сказал больной, смотря на нее неподвижными глазами.
– Извините-с! – произнесла, вспыхнув, Ангелика и, присев с презрительной улыбкой, выбежала из комнаты…
– Это ужас! – вскричала она, хлопнув дверью. – Он требует, чтоб я дала случай видеться ему с Софией.
– Видишь ли, мой друг? – сказал казначей, входя в комнату. – Не я ли тебе говорил?
– Очень рада, сударь, что свел дочку свою с вельможей; она годна на все руки! – вскричала казначейша.
Между тем больной что-то говорил вслух, слова: «а после приведи ко мне доктора, да как можно поскорей!» – громко раздались.
Казначей бросился к нему.
– Что угодно вашему высокопревосходительству? – произнес он тихо.
Больной, склонясь на подушки и смотря в потолок, продолжал:
– Слабость моя уменьшается…
– Слава богу, ваше высокопревосходительство! – сказал казначей, сложив руки и поклонившись. Больной продолжал:
– Силы подкрепляются какою-то надеждою… Конечно, Софья в безопасности. Ах, если бы исполнилось предчувствие! Всесильное существо! Какую принесу тебе благодарность, когда увижу в своих объятиях дражайшую Софью! Чу, я слышу ее голос!..
– Софья, Софья! – вскричал казначей, выбежав в спальню и схватив Софью за руку. – Ступай, поднеси его высокопревосходительству лекарство.
София, добренькая, скромненькая девушка с голубенькими глазками, на которых еще светились слезы от брани мачехи, втолкнутая отцом в комнату больного, остановилась и закрыла платком лицо.
– Я жив еще, любезная Софья! Жив еще! Не мучься! – вскричал больной, протягивая к ней руки. – В каком она исступлении! А, это от Любви ко мне!.. О, сердце мое раздирается болью и досадой!..
– Куда ты, Софья! – прошептал казначей, удержав дочь свою, которая хотела выбежать. – Извините, ваше высокопревосходительство, моя Софья немного застенчива.
– Не беспокойся, дражайшая! Мне оставлена жизнь… благодари провидение!.. Тьфу, дурак суфлер не подсказывает… Как бишь?..
– Батюшка! Пустите меня!.. – произнесла Софья, вырываясь из рук отца.
– Я жив, – продолжал больной, – и жив для того, что тебе это драгоценно…
– Слышишь, глупая! – шепнул казначей на ухо дочери.
– Теперь помоги мне встать, любезная Софья! Самому мне не позволяет слабость…
– Позвольте, я, ваше высокопревосходительство, приподниму вас! – С этими словами казначей бросился помочь больному привстать, а Софья выбежала вон из комнаты.
Приподнявшись с дивана, больной устремил глаза на казначея, долго что-то Шептал про себя; потом, вдруг схватив подушку и приподняв ее, вскричал:
– Что! Или ты, варвар, за тем пришел сюда, чтоб докончить свои злодеяния?
– Ваше высокопревосходительство! Милостивейший государь!.. Я ничего-с! – произнес казначей, затрепетав как лист.
– А где государь?
– Не нам, мелким людям, а вашему превосходительству довлеет знать сие, – отвечал казначей, почтительно поклонясь.
– Как можно, чтобы государь дал тебе команду надо мною? – вскричал снова больной.
– Не смею и думать, ваше высокопревосходительство; я человек подкомандный, всем распоряжается сам председатель…
– Я сам к нему сейчас еду! – вскричал больной и вдруг вскочил с дивана, накинул на левое плечо сюртук, который был сдернут с руки для пускания крови, схватил лежащую шляпу казначея и скорыми шагами вышел вон из комнаты. В передней вскочили с мест слуги, вытянулись во фронт гарнизонные вестовые и ординарцы, у ворот часовые ударили темп на караул, махальный дал знак гауптвахте, которая была вблизи на площади.
Его высокопревосходительство отправляется скорыми шагами по улице на площадь.
Глава VIII
Между тем в городе служебная деятельность необыкновенна, исправность по службе дивная, порядок примерный; во всех усердие, достойное внимания вышнего начальства; в магистрате и судах все в мундире и при шпаге, регламент ожил, перед зерцалом чинят и вчиняют правду по законам, судят и рассуждают о делах, а не о вчерашнем дне и городских новостях; в городовой больнице лекари щупают пульс каждого больного, лекарство прописывается не для всех одно, диэта не общая; гарнизонная команда на площади учится учебному шагу, полицейская команда настороже. Городничий подписывает рапорты, доношения и отношения, квартирные билеты и отправления колодников по этапам; занятия его прерывает вошедший антрепренер театра глубоким поклоном.