Его сводная победа
- -
- 100%
- +
– Мам, ну что с тобой может случиться, – бурчу я.
Ненавижу намеки на то, что родителей может не стать. Даже мысль об этом заставляет меня ежиться.
– Загадаю на Новый год такую же любовь, как у вас с папой.
Может, если я ее встречу, то перестану постоянно думать о Марке.
И тут я слышу, как у входа останавливается машина. Выглядываю в окно и замираю от удивления: в нашем дворе стоит настоящий монстр. “Тесла Кибертрак” – я видела такую только в рекламе!
Затем из машины выходят папа и Марк. Последний – с водительского кресла.
– Он что, купил ему тачку?! – вырывается у меня.
Мама смотрит на меня с удивлением. Все усилия по сохранению контроля катятся к чертям.
– М-м-м… да, мы говорили о том, чтобы купить для Марка машину. Что в этом такого?
– Это “Тесла”!
– У нас своя станция зарядки. Почему бы не взять электрокар? Воздух лучше. В чем проблема?
– Этот парень только вчера появился, а уже получает машину за двадцать миллионов?! Чем он это заслужил?
– Эля… – Мама, кажется, теряет дар речи. – Любовь не нужно заслуживать. Что с тобой такое? Это просто машина.
Но ее успокаивающий тон на меня не действует. Я чувствую, как внутри нарастает гнев.
Через несколько минут в кухню входят Сергей и Марк. В руках у них букеты – розы, очевидно, для мамы и гортензии для меня. Марк без слов протягивает мне букет, но я даже не смотрю на него, вместо этого обращаясь к отцу:
– Пап, ты серьезно? – спрашиваю я, стараясь сохранять спокойствие, но голос все равно дрожит. – Ты подарил ему эту машину?
Отец смотрит с легким замешательством.
– Я чувствую, что есть проблема, но не могу понять, какая… – Он смотрит на маму, но она только тяжело вздыхает. – Элина, что-то случилось?
– Да! Ты даришь машину за двадцать миллионов парню, который только и делает, что рассказывает, какие мы зажравшиеся и беспринципные! Он унижает Риту, ходит с видом, как будто мы его держим в плену, а теперь получает “Теслу”?!
– Эля, – мягко говорит мама, но я отмахиваюсь.
Папа делает последнюю попытку спасти положение:
– Детка, если хочешь, поменяем машину и тебе. Я никогда не отказываю вам в обновлении техники, какие проблемы с машиной?! Я думал, тебе нравится твоя.
– Мне не нужна машина, тем более, что ты все равно запретил мне садиться за руль! – отрезаю я. – Просто пытаюсь понять, почему мне приходилось пахать, чтобы получить тачку, а ему все падает с неба!
– Элина! – Мама поднимается. – Да что на тебя нашло?! Мы никогда не ставили тебе условий для получения подарков! Прекрати вести себя, как эгоистка!
И я прекращаю. Разворачиваюсь и несусь прочь из дома, оставляя родителей и братца в недоумении.
Я выхожу в сад и сажусь на качели, которые отец когда-то собственными руками сделал для меня. Качели слегка скрипят, когда я раскачиваюсь, но этот звук немного успокаивает. Я закрываю глаза и пытаюсь собраться с мыслями.
Мне страшно.
Глупо, но мне просто страшно терять привычную жизнь, в которой есть почва под ногами и уверенность, что тебя любят.
Мои настоящие родители погибли в автокатастрофе, когда мне было пять лет. До этого меня растила тетя Женя, а потом в нашей жизни появился Сергей Серебров. Он стал для меня отцом, тем, кто всегда был рядом, кто поддерживал меня во всем, кто впервые привел меня на каток. Он был моим героем.
А теперь у него новый сын. Марк.
Я чувствую, как слезы катятся по щекам. Я не хочу плакать, но не могу сдержаться. Внутри бушует буря эмоций – ревность, обида, страх и… стыд. Я и впрямь веду себя, как капризная избалованная принцесса. Но дело не в чертовой машине. А в том, что Марк становится частью семьи… а я от нее отдаляюсь.
Лгу. Участвую в глупом споре, чтобы скрыть собственные ошибки. Отказываюсь от еды под предлогом убеждений. Прячу вкладки со спортивными новостями и хейтерскими блогами.
Сейчас я словно существую отдельно от мира, в котором привыкла жить. Через стекло смотрю, как мое место занимает Марк Румянцев.
– Эля? – Я слышу голос мамы. Она подходит ко мне и опускается на корточки рядом с качелью. – Ты хочешь поговорить?
Я молчу, не зная, что сказать. Мама обнимает меня, и я чувствую, как стальные холодные тиски, сжимающие сердце, ослабляют хватку.
– Ты знаешь, что папа любит тебя, да? – тихо спрашивает она.
Я киваю. Любит. Конечно, любит.
– Он просто пытается наладить отношения с Марком. Это не значит, что он забыл о тебе.
– Но Марк его сын. А я – нет.
– А ты дочь, – фыркает мама.
– Ты поняла, о чем я.
– Эльчонок, если бы кровное родство для нас с папой что-то значило, ты бы давно это поняла. Какая разница, кто и кому приходится родственником по ДНК, если мы столько всего пережили? Твой папа даже когда еще не знал тебя, уже о тебе заботился. Помнишь, совсем малышкой ты попала в больницу? Мы только познакомились с Серебровым. Я была в ужасе, ты умирала, врачи ничего не могли сделать. Он перевез тебя в свою больницу, приставил к тебе лучших врачей, выделил нам с тобой палату. А когда тебя выписали, в доме была готова комната.
– Я помню, – улыбаюсь я. – Настоящее сокровище.
Тогда я не знала, что бывают ТАКИЕ комнаты. Набитые игрушками, книгами. Мы с мамой жили очень скромно, и богатство Сереброва обрушилось на меня со всей его мощью.
– А потом? Когда я попала в больницу после падения, помнишь? Сколько месяцев папа с тобой провозился? Его чуть не арестовали, когда вы пошли покупать одежду! Подумали, он украл чужого ребенка. Вызвали полицию, а полиция у тебя спрашивает: а кто этот дядя? А ты им что?
– Дядя Сережа, у них с мамой роман, – сквозь слезы смеюсь я.
– Он уже тогда решил, что будет твоим отцом, детка. И вот что я тебе скажу: родную кровь мы не выбираем. Легко любить своего родного ребенка. Смотреть, как он растет в утробе матери, держать через несколько минут после появления на свет. Родной ребенок с тобой с его первых мгновений, в твоем сердце и в паспорте. Но совершенно другое – полюбить чужого ребенка. Сделать ВЫБОР любить его. Не потому что так завещали природа, мораль и закон, а потому что смотришь на него и понимаешь: да плевать, родной он или нет, я за него весь мир сожгу. Вот что сделал наш папа. Он выбрал тебя своим ребенком, и ничто не может изменить его любви к тебе.
– Знаю, – вздыхаю я. – Прости. Он сильно злится?
– Нет. Он переживает. Для него все происходящее тоже непросто. Позволь ему совершать ошибки, Эльчонок. Он боится потерять Марка. И ему стыдно за то, что он не был ему отцом. Это не значит, что он жалеет, что был лучшим папой для тебя.
Наверное, мне надо к психологу. Или даже к психиатру, потому что я только что закатила истерику из-за подаренной брату машины. А теперь, когда мама заставила вспомнить, сколько всего в моей жизни есть благодаря отцу, я чувствую себя самой неблагодарной дочерью на свете.
– Пойду, поговорю с папой, – вздыхаю я.
– Про машину-то подумай, – подмигивает мама.
– Мне правда нравится моя.
– Но будет не лишним, если Марк даст тебе прокатиться на его. В качестве воспитательного аспекта.
Вот о Марке я стараюсь не думать. Потому что если начать, то может статься, я боюсь вовсе не того, что папа перестанет меня любить. А того, что я сама полюблю того, кого любить не стоит.
Уже не просто игра
Я возвращаюсь в дом и первое, что вижу – букет голубых гортензий. В жизни мне часто дарили цветы, в фигурном катании есть даже цветочная церемония для тех, кто добрался до пьедестала. В конце концов, ты просто перестаешь видеть в цветах ценность и раздаешь их тем, кого они порадуют больше – волонтерам, билетерам, малышкам, собирающим со льда игрушки после прокатов.
Но с этим букетом все не так. Я держу его в руках, испытывая острое непреодолимое желание унести к себе, поставить у кровати и вдыхать ненавязчивый цветочный запах, слушая дождь за окном. Но, увы, ни дождя, ни покоя.
Я вдруг замечаю движение за шкафом. Марк. Он стоит там, прислонившись к стене, с едва заметной усмешкой на лице.
– Цветы? Это мне? – спрашивает он тоном, который я уже ненавижу. – Неужели в знак извинений? О… или это чтобы никто не подумал, что ты не идеальная девочка?
Я чувствую, как щеки начинают гореть. Чтобы вывести меня из равновесия, братцу можно даже ничего не говорить, он умеет бесить одним взглядом.
– Это чтобы никто не подумал, что я тебя терпеть не могу.
– А… вот что значил тот поцелуй. А я сомневался между “неправда ли, сегодня прекрасная погода” и “как пройти в библиотеку”.
Я замираю. Сердце начинает бешено колотиться.
– Что?.. – Вырывается у меня, хотя я уже чувствую, как внутри все сжимается от ужаса.
– Что слышала, ледышка, – продолжает он, не отводя взгляда. – Твои пухлые горячие губки поцелуями выводили на мне слово “бесишь”.
Я чувствую, как земля уходит из-под ног. Это неправда. Это не может быть правдой. Я ничего не помню, я так крепко спала, что мне даже сны не снились!
Но я усилием воли беру себя в руки. Это я умею в совершенстве: с достоинством принимать поражение.
– Что ж, попалась. Мне снился мой парень, и я, видимо, слишком наслаждалась сном.
А вот Марк не умеет сдерживать эмоции. От неожиданности его лицо вытягивается.
– Парень? С каких это пор у тебя есть парень?
– Ты ни разу не спрашивал. Я – актриса, модель, блогер и чемпионка мира. Конечно, у меня есть парень. Он играет в НХЛ в часто в разъездах, но как только появляется возможность – прилетает ко мне. Мы снимаем номер в отеле и долго занимаемся любовью. Так долго и так много, что воспоминания об этом даже снятся.
Кажется, я немного перегибаю палку, потому что зрачки Марка темнеют. Он делает шаг ко мне, но замирает, будто передумав… делать то, что собирался.
– А твой парень видел ролик, как ты пьяная сосешься с парнем твоей заклятой подружки?
Мне хочется его ударить.
Нет!
Мне хочется вцепиться ему в лицо и заставить забыть о том, что он сейчас сказал.
Но я не опущусь до физического насилия. Я тоже умею делать больно словами.
– Осторожно, Марк. Если я расскажу папе, что ты ко мне пристаешь, заставляешь раздеваться и спать в твоей постели… как думаешь, что он подарит тебе за совращение сестрички? Пони?
Я тут же жалею о сказанном, но цели достигаю мгновенно. Марк смотрит на меня еще секунду, а потом резко разворачивается и уходит. Его шаги гулко отдаются в тишине дома. И я остаюсь одна. С букетом в руках, который почему-то кажется невыносимо тяжелым.
Кажется, наш спор – уже не просто игра. С каждым новым днем я глубже и глубже погружаюсь в ложь. Я лгу родителям. Я лгу Марку. Я лгу себе.
Я опускаюсь на стул, сжимая букет так сильно, что лепестки осыпаются на пол.
Иногда победа заканчивается не цветочной церемонией, а слезами.
От себя не убежишь
Если я проведу в этом доме наедине с ледышкой еще хоть минуту, я сойду с ума.
К счастью, у меня есть вполне логичный и легальный способ свалить: тачка.
Я сажусь за руль и выезжаю с территории, наслаждаясь каждой минутой за рулем этой малышки. Но даже кайф от новой игрушки не может заглушить звонкий голос, который звучит в голове.
Мы снимаем номер в отеле и долго занимаемся любовью. Так долго и так много, что воспоминания об этом даже снятся.
Она лжет, черт подери. Должна лгать. Нет никакого парня, я бы знал! Или нет? Я ведь никогда не интересовался. Ничего о ней не спрашивал. Залипал на фоточки в соцсетях, но ледышка – скрытная девица, поэтому ничего личного в ее аккаунтах нет.
Мысль о том, что ей снилось, как ее трахает какой-то урод с зарплатой в миллионы баксов и счастливой клюшкой, невыносимо бесит. А следом, каленым железом выжигая клеймо извращенца, вспоминаются ее слова.
Она моя сестра. Сестра. У нас общая кровь.
Я еду. Просто еду, без цели, без плана. Лишь по третьему кругу пройдя по тем же гвоздям – поцелуй, парень, сестра – я наконец решаю, где должен быть.
И сворачиваю на знакомую дорогу, ведущую к кладбищу. Паркуюсь, прохожу через ворота и иду по узким дорожкам, мимо могил, которые все как одна кажутся такими… чужими. А потом я вижу её. Скромный памятник, на котором выбито её имя. Я сажусь на холодную землю перед ним, чувствуя, как комок подступает к горлу.
– Привет, мам, – начинаю я, и голос звучит хрипло, как будто я давно не говорил. – Прости, что без цветов. Надо было заехать, но я как всегда, думаю только о себе.
Я замолкаю, не зная, с чего начать. Но потом слова сами срываются с губ.
– Он нашел меня. Сергей. Мой… отец. – Я сжимаю кулаки и замолкаю, глотая воздух. – Я не знаю, что делать, мам. Я злюсь на него. Злюсь за то, что он не был рядом. За то, что ты одна тянула всё это. Но…
Я сжимаю зубы. Признаваться в этом непросто.
– Но я не могу устоять перед этим. Перед его деньгами, его заботой, этой… уверенностью, что у меня теперь есть будущее. Я знаю, что должен отказаться. Уйти с гордо поднятой головой, самому добиться успеха. Но он подарил мне машину… знаешь, сколько раз я представлял себе, что у меня есть отец и что он дарит мне машину? Или берет с собой на рыбалку. Я знал, что такое бывает только в дурацких фильмах, поэтому просто мечтал. И вдруг все сбывается, и я не могу найти в себе силы, чтобы отказаться.
Я смотрю на памятник, как будто жду ответа. Но тишина вокруг только усиливает пустоту внутри.
– И еще… мне не стоит находиться рядом с ней. Ты была бы ужасно во мне разочарована, мам. Но я… кажется, я влюбился в сестру. Не знаю, как избавиться от этого чувства. Это какое-то безумие… я думаю об этом, и меня выворачивает, но когда я думаю о ней, то забываю о том, что правильно. И это основная причина, по которой мне нужно уйти.
Может, это чувство послано мне для того, чтобы я понял, что в семье Серебровых мне места нет?
– Почему ты никогда не рассказывала мне о нем? – Спрашиваю я, и голос дрожит. – Если бы ты была рядом, ты бы знала, что делать. Ты всегда знала.
Ветер вдруг усиливается, и я чувствую, как что-то падает рядом. Опускаю взгляд и вздрагиваю.
Ветка голубой гортензии.
Должно быть, сдуло с чьей-то могилы, но я все равно чувствую, как по коже проходится мороз. И не могу заставить себя оставить ветку здесь. Я делаю несколько неуверенных шагов в сторону, в попытке определить, откуда принесло цветок и вернуть его законном владельцу, но рядом нет никаких гортензий. Чувствуя, как тревога нарастает, я направляюсь к выходу. Хватит. Так недолго и впрямь сойти с ума.
Мне нужно отвлечься. Кофе. Да, кофе.
Я еду до ближайшей кофейни, паркуюсь и заказываю эспрессо. Горький, крепкий, у него мерзкий вкус, но зато он отлично перебивает горечь мыслей. И я даже немного расслабляюсь, но мироздание просто не может допустить, чтобы жизнь была спокойной хотя бы минуту и посылает телефонный звонок. Из числа тех, от которых с первых гудков не ждешь ничего хорошего.
Незнакомый номер.
Я подношу трубку к уху.
– Марк? – Голос на другом конце провода холодный, деловой, смутно знакомый.
– Да. Кто это?
– Это адвокат Андрея. Мы встречались.
Мгновенно вспоминаю его. Высокий, тощий, с пронзительным взглядом и потрепанной папкой под мышкой. Он мне не понравился с первой минуты.
– Чего надо? – спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие.
– Вижу, ты теперь на новой машине катаешься, – продолжает он, и в его голосе слышится что-то… угрожающее. – Папаша у тебя теперь что надо. При бабках.
Я сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют.
– Еще раз спрашиваю: какого хрена тебе надо?
– Мне – ничего. А вот твоему другу нужны твое дружеское плечо и искренняя благодарность. Бабки, одним словом.
– У меня нет бабок.
Урод делано смеется.
– Ты в буквальном смысле на них ездишь!
– Это не моя тачка.
– Так сделай, чтобы была твоя. Неужели папочка не оформит на тебя подарок? Ну или пусть подкинет деньжат. От него не убудет.
– Да иди ты в жопу. От тебя тоже не убудет.
Раздается тяжелый вздох.
– И почему все всегда так сложно? Не стыдно, Марк Сергеич? Друзьям надо помогать. Особенно таким, как Андрей. Он вас от тюрьмы спас. Напомнить, кто должен был оказаться за решеткой?
Я чувствую, как кровь приливает к лицу.
– А напомнить, из-за кого я вообще вляпался в это дерьмо?
– А это уже несущественные детали, которые вряд ли заинтересуют господина Сереброва. Так что найти бабки, Марк. А иначе я расскажу твоему папочке о том, что его новообретенный сынуля – вор и уголовник.
– Знаешь, что, – не выдерживаю я, – иди-ка ты. Еще раз позвонишь, я тебе руки вырву, в жопу вставлю, будешь ходить и аплодировать себе за сообразительность, ясно?
– Ты уверен, что это мудрое решение? – Его голос звучит почти насмешливо.
– Нет. Мудрым решением было бы послать вас с Андрюхой сразу, а я зачем-то этикет разводил.
Я бросаю трубку и едва сдерживаю ругательства.
Я сажусь в машину, чувствуя, как мир вокруг начинает рушиться. Андрей. Тюрьма. Сергей. Элина. Всё это сплетается в один огромный клубок, который я уже не смогу распутать.
Я еду, не зная куда. Просто еду. Но куда бы я ни поехал, от себя не убежишь.
Теперь, когда мне так нужен мир, который предлагает отец, я рискую его лишиться.
#СереброваПозор
Я прихожу на ночную тренировку перед шоу как обычно, но с самого порога чувствую, что что-то не так. В раздевалке все шепчутся, переглядываются, а когда я вхожу, разговоры резко обрываются. Я пытаюсь поймать чей-то взгляд, но все избегают моего.
– Что происходит? – спрашиваю я у Кати, играющей фею-крестную.
Катя – тертый калач. Двукратная чемпионка мира, бронзовый олимпийский призер, трижды чемпионка страны. Она закончила карьеру лет двадцать назад, но до сих пор в идеальной форме. Не все молодые девчонки после завершения карьеры прыгают тройные, а Катя штампует их с поразительной легкостью.
Сейчас она смотрит с жалостью и мнется, как будто не знает, с чего начать.
– Эль, ты лучше сама посмотри… в чате уже есть.
Меня охватывает тревога. Наверное, в этот момент в глубине души я уже знаю, что произошло, просто не хочу верить. Может, из-за нового штамма ковида отменили все шоу? Или, как в прошлом году, на арене рухнула половина потолка по вине строителей, уронивших бетонную плиту?
Но об этом бы не стали шушукаться по углам. Такие новости встретили бы меня открыто и громко, как им и полагается.
Я достаю телефон и залезаю в соцсети. Уведомления сыплются одно за другим, значит, дело плохо. Я открываю же первую ссылку в чате и замираю. На экране – то самое видео, которое я никогда не хотела бы видеть.
Тот вечер я почти не помню, но теперь он возвращается ко мне в мельчайших деталях. Это был мой последний сезон в статусе действующей спортсменки. Мы были на сборах во Владивостоке, должны были лететь в Китай на предолимпийскую квалификацию. Я чувствовала, что поехала лишь потому что имела огромный кредит доверия после золота чемпионата мира, но уже сдавала позиции.
Билась и билась об лед, пытаясь восстановить четверной прыжок, но в конечном итоге так загоняла себя, что стала падать и с тройных. Со льда я выходила с полнейшим ощущением, что карьера закончилась в этот миг. Так оно и оказалось впоследствии.
Но перед этим было еще кое-что. Ребята из группы позвали немного посидеть, отдохнуть перед вылетом и пообщаться. Врать смысла нет: пить я начала сама. В какой момент “сама” превратилось в новые и новые стопки, услужливо подаваемые дорогими подругами, я уже не помнила. Зато видео отлично напомнило окончание вечера.
Волосы растрепались, голос звучит громко и развязно, вокруг – шум, музыка, какие-то чужие лица. Кто-то дает очередную стопку, и под дружное улюлюканье я выпиваю. Потом склейка, что происходит между двумя моментами на видео, неизвестно, но вот я уже сижу на коленках у парня Алисы и мы страстно целуемся. Самой Алисы в кадре нет, но ее голос я хорошо различаю во всеобщем гомоне.
Видео в чате – репост из новостного паблика, и под видео мне открываются комментарии. Каждый из них словно дает хлесткую пощечину.
“Ну и чемпионка! Совсем опустилась. Было бы с чего! Папа купил пару медалек, и все – звезда!”
“Позор страны. И вот это будет представлять Россию на Олимпиаде?”
“Вопросов к результатам Серебровой больше нет. Зато печень хорошо тренирует”
“Может уже пора внести законопроект о лишении медалей и титулов таких вот девиц с пониженной социальной ответственностью? Они тренируются и катаются по миру на наши налоги!”
“И вот ЭТО будет ассоциироваться с нашей страной? Может девочке лучше ставить рекорды на панели, а не мешать нормальным фигуристкам?”
Мое имя уже в трендах. Хештеги #СереброваПозор, #ПьянаяЧемпионка, #ФКоголизм набирают тысячи репостов. Я вижу свои фотографии с пьедесталов, с ледовых шоу, с улыбками и медалями – и теперь они соседствуют с этим видео. Мое лицо, мое имя, моя жизнь – все это превратилось в мем, в повод для насмешек и осуждения.
Я пытаюсь дышать, но воздух словно застревает в горле. Руки дрожат так сильно, что телефон едва не выпадает. Я листаю дальше, надеясь найти хоть один добрый комментарий, хоть одно слово поддержки, но их нет. Только волна ненависти, которая накрывает с головой.
“На допинг спортсменов проверяют. А давайте проверять еще и как водителей, на опьянение? Может она и на старты пьяная выходит?”
Я чувствую, как комок подступает к горлу. Быстро закрываю приложение, но уведомления продолжают сыпаться. Телефон вибрирует без остановки – звонки, сообщения, упоминания. Я не могу это вынести.
Бросаю коньки на скамейку и резко встаю. Голова кружится, ноги едва слушаются. Я не смотрю ни на кого, не отвечаю на вопросы, не слышу, как кто-то произносит мое имя. Мне нужно уйти. Сейчас. Пока я не разрыдалась здесь, на глазах у всех.
Я выбегаю из клуба, игнорируя удивленные взгляды. Иду к парковке, не разбирая дороги, сжимая телефон в руке так, что пальцы начинают неметь. Мне нужно спрятаться. От происходящего, от всех, и особенно – от самой себя. От едкого противного стыда, разъедающего нутро. И от осознания, что все это теперь навсегда стало частью жизни.
Скандал не исчезнет. Не забудется. Даже если папа подключит юристов, пиарщиков, и те сделают невозможное, вернув мне репутацию, из памяти людей ничего не сотрешь. И даже спустя десятилетия, когда я стану совершенно другим человеком, где-то в сети будут припоминать: “А помните скандал с Серебровой? Думаете, с тех пор она что-то поняла?”.
Вот что я поняла за годы карьеры по-настоящему. Выбирая публичную профессию, ты даешь людям право ненавидеть тебя в обмен на гонорары. Сделка не прямая и неочевидная, но она заключена. Ты снимаешься, участвуешь в шоу, посещаешь мероприятия. Люди находят, за что тебя ненавидеть, выплескивают ненависть в сети. И становятся ресурсом, за который многие готовы платить.
Я прекрасно понимаю, что меня приглашают на шоу не потому что я божественно катаюсь. А потому что у меня есть армия фанатов и армия хейтеров, и когда они выясняют отношения – моя популярность летит в стратосферу. А значит, и рейтинги шоу.
Жаль, что об этом никто не рассказывает прежде, чем затянуть тебя в медийку.
Сначала все просто и невинно. Спортсмен, особенно топовый, огражден от ненависти. Во-первых, следят родители. Ну какая адекватная мать позволит своему ребенку читать о себе “жирная”, “мерзкая”, “надеюсь она проиграет и закончит”. Во-вторых, бдят тренеры. Зачем им расстроенный ребенок на стартах? В периоды активной подготовки у меня забирали телефон, было не до поисков статей о себе.
Потом ты добиваешься успехов. Вокруг появляется огромное количество продюсеров, пиарщиков и менеджеров, жаждущих присосаться к твоей популярности. Выбить лучшие условия, найти полезные контакты, получить важные приглашения. Поначалу кажется, что все будет супер. Фигурное катание закончится, а медийность останется. Не будет стартов и цветочных церемоний, но будут блогерские премии, съемки для журналов, ледовые шоу и интервью.
Но однажды популярность падает. Ты уже не ставишь рекорды, твои болельщики восхищаются другими фигуристками, а хейтеры… хейтеры остаются. Обсуждают твою внешность, одежду, каждое действие. То, что несколько лет назад было неоспоримой победой даже для самых яростных ненавистников, теперь ставится под сомнение.
Выигрывала, потому что не было конкурентов.
Блатная, выиграла, потому что под нее слили конкуренток.
Кривые ноги и недокрученные прыжки.
Об этом говорили и раньше, но раньше были те, кто готов был тебя защитить.
Ты пытаешься вырваться из этого круга, уйти в тень, спрятаться от пугающей ненависти. Но у тебя контракты. Обязательства. Продюсеры в восторге: каждый скандал приводит к приятным цифрам. Сначала просмотров, потом – нулей на карточке. И вскоре, поняв, что образ фигуристки, чемпионки, больше не продается, они начинают… создавать другой.