Его сводная победа

Против правил

Я лежу в своей комнате, уставившись в потолок. Настроение препаршивое. В голове крутится разговор с адвокатом. Похоже, я влип чуть глубже, чем думал. Кому бы ни задолжал Андрюха, они явно в курсе, что у меня появился богатый отец. И что я не могу пойти за помощью – иначе…

Что? Что, Марк? Новый папочка в тебе разочаруется? Велит убираться из красивого дома и отберет дорогую машину?

Хотя, если уж быть до конца честным, то скорее всего меня просто посадят. Без адвокатов отца я вряд ли отобьюсь от обвинения придурка, которому дал в морду. А если всплывет та история с Андреем… Засада.

В дверь стучат.

– Войдите.

На пороге появляется Евгения. Еще ее не хватало до полной кучи. Что опять? Разборки из-за машины? Принцессе нужна моя игрушка?

– Марк, мы можем поговорить?

Я пожимаю плечами. Обычно подобные вопросы задают из вежливости. Даже если я сейчас скажу “нет настроения”, она ведь не уйдет.

– Если вы о том, что было утром, то без проблем отдам машину Ледышке.

Она улыбается, но глаза остаются серьезными.

– Вы друг другу прозвища даете? А Эля как тебя называет?

– В основном матерно. Вы пришли поговорить о прозвищах?

– Я пришла извиниться за сцену, которую устроила Эля. Это было некрасиво и несправедливо по отношению к тебе.

– Да плевать. Я бы тоже завелся, если бы вдруг объявился братец и получил “Теслу” просто за красивые глазки. Ледышке, небось, приходилось пахать, чтобы получать такие подарки.

Евгения качает головой.

– Дело не в этом, Марк.

Я смотрю на нее, ожидая продолжения. Она вздыхает, как будто собирается с мыслями.

– Эля… она не из-за машины. Она просто боится.

– Боится? Чего? Что я буду гонять по садовым аллейкам и ненароком перееду ее хвост?

– Боится того, чего мы все: потери. Однажды Элина уже потеряла семью, хоть и не помнит этого. Что бы ни говорили все психологи про гибкую детскую психику, многие наши иррациональные страхи родом из детства. Элина очень привязана к отцу. И хоть она умная девочка, но все равно боится, что теперь, когда у Сергея появился родной сын, он станет ее меньше любить. Она переживет это, когда увидит, что все не так, но…

– Что значит родной сын?

От удивления я даже приподнимаюсь. Сначала показалось, что слух меня подвел, и про “однажды уже потеряла” было лишь неудачной метафорой. Мало ли, что у них там случилось, может, тренер сказал, что она недостаточно гениально катается. Но теперь чувствую, как подозрения проникают в самую душу.

Евгения вздыхает. Нервно теребит краешек пледа и смотрит словно сквозь меня.

– Сергей не родной отец Элины. А я не ее мама. Эля моя племянница. Когда я была совсем юной, наши с Элиной родители погибли в автокатастрофе. Мы остались вдвоем. Потом встретили Сергея, он принял Элю, как родную дочь. Да и я ее иначе не воспринимаю. Но все же Элина помнит времена, когда мы жили вдвоем. Наверное, ее чемпионский характер во многом сформировался потому что она всегда как бы ищет подтверждение того, что достойна любви. Дети обычно получают любовь по умолчанию, по праву рождения. Но те, кто помнит, как было до, порой в глубине души боятся, что все потеряют, если… и дальше тысячи вариантов. Если я не буду чемпионкой. Если я не буду хорошо учиться. Если у папы появится родной сын.

– Но у вас же есть общий ребенок, – напоминаю я. – Тот, который на сборах.

– Да, но для Олежки Эля всегда была старшей сестрой. Возилась с ним, привила любовь к спорту. Он появился уже после того, как Эля стала дочкой Сергея. А ты…

– И я после.

– Нет, Марк. Не только Элина размышляет о том, как сложилась бы жизнь, узнай Сергей о тебе сразу. Он всегда хотел ребенка, его первый брак распался как раз потому что жена не хотела детей категорически. И вопрос, который невольно приходит в голову: а полюбил бы твой отец нас, если бы знал, что у него есть сын? Или на моем месте сейчас сидела бы твоя мама.

– Или отец остался бы вдовцом.

– Только не ври, что не думал, как бы все сложилось, узнай о вас он раньше. С его возможностями.

Я с трудом сглатываю и отворачиваюсь. Думал – не то слово. Думаю каждый раз, когда сталкиваюсь с миром Сереброва. Каждый раз, когда вижу машину, припаркованную у дома. Каждый раз, когда вижу баланс на карте, куда Серебров закидывает на карманные расходы.

Если бы этот мир стал доступен чуть раньше – могло бы все сложиться иначе?

Мне вдруг становится стыдно. В воображении живо встает картинка счастливой семьи. Сергей Серебров, влиятельный бизнесмен, его супруга и взрослый сын. Ни ледышки, ни Евгении. Как-то это… жестоко по отношению к ним.

И только потом до меня, как до жирафа, доходит.

Ледышка не моя сестра.

– Есть только одна просьба, Марк: не рассказывай об этом разговоре Элине. Ей сейчас непросто. Я все это рассказала лишь потому что верю, что ты разумный парень. И не будешь злиться. А когда всем станет легче, мы сможем сохранить хорошие отношения. Ну…

Она задумывается.

– Или построить их.

– Заметано, – чувствуя, как в горле пересыхает, говорю я. – Все норм. Правда.

– Вот и хорошо. Тогда не буду тебе мешать.

Ага, мешать. Осознавать, что единственный сдерживающий фактор полетел в бездну.

Все раздражение на принцессу вдруг улетучивается.

Как будто кто-то выключил тумблер. Желание уколоть, вывести на эмоции, снова увидеть злость в красивых глазах ледышки испаряется. Остается только…

Я вспоминаю, как она кружилась вчера на льду, легкая и невесомая, взмывала в воздух. Как спала, прижавшись ко мне доверчиво и совсем не злобно. Как язвила, да так, что хотелось заткнуть ей рот – и желательно поцелуем.

Черт, я влип.

Да, совершенно точно. Остается только желание.

Какое-то странное желание, совсем не похожее на обычное влечение к красивой девчонке. Это что-то другое. Нечто, от чего в груди становится тесно и тепло одновременно, как будто пьешь что-то крепкое на морозе.

Теперь я думаю о ней. Вместо адвоката, шантажа и всего этого дерьма в голове крутятся дурацкие картинки: как она смеется, закинув голову. Как морщит нос, когда сосредоточена. Даже когда обиженно смотрит своими огромными глазами.

Удивительно, но сколько бы я не смотрел материалы об Элине Серебровой в сети, я никак не мог сопоставить ее медийный образ с образом Элины, которую знаю.

Я встаю и прохожусь по комнате. Руки сами ищут дело. Неожиданно накатившая энергия и эта новая, непривычная легкость требуют выхода.

Цветы.

Мысль приходит сама собой, простая и навязчивая. Купить ей цветов. Не потому что надо, а просто так. Чтобы увидеть, как она удивится. Чтобы… черт, чтобы сделать ей приятно. Точка.

Я останавливаюсь посреди комнаты, засунув руки в карманы. А можно? Она же… она не моя сестра. По крови. Евгения сказала. Значит, можно? Но она – дочь моего отца. Воспитывалась им. Для всего мира она – Сереброва. Для него – дочь. Где здесь грань? По какому своду правил это вообще работает?

Как же все было просто раньше! Общая ДНК – не сметь даже думать! А что сейчас?

Голос разума, саркастичный и привычный, тут же вставляет свои пять копеек: «О чем думаешь, идиот? Ты – быдло с помойки, она – принцесса на миллион. Даже если отбросить всю эту семейную путаницу, у тебя с ней ноль общего. Ты ей нахрен не нужен. Купишь цветы – она ими салат приправит. И будет права, потому что даже безотносительно разных миров, в которых вы живете, ваш спор еще не завершен».

Но другой голос, тихий и настойчивый, парирует: «А на кой черт тебе тогда этот дом, эта машина, все эти «возможности», если нельзя купить букет девчонке, которая тебе нравится? Ты двадцать лет жил по своим правилам. Почему сейчас начинаешь оглядываться? Боишься, что папуля разозлится? Боишься остаться без крутой машинки и пухлой банковской карточки?».

Но все же в глубине души я знаю: если Серебров узнает, что я хотя бы ПОДУМАЛ о его дочери в таком ключе, он… даже не знаю, что сделает. Элина не моя сестра. Но все же сестра… как там таких называют? Сводными? Что будет, если СМИ узнают о том, что модель и фигуристка Сереброва спит со сводным братом? Это против правил. Негласных. Но они, как показала практика, самые жестокие – правила, живущие в головах тех, кто считает себя судьями чужих жизней.

Но это трусость. А я, кажется, устал быть трусом в том, что касается Элины. Игры, шантаж, испытания – это был наш кривой, идиотский способ общения. Может, пора попробовать что-то нормальное? Хотя бы раз.

Я спускаюсь вниз. В доме тихо. На дворе ночь. Евгения и Серебров, наверное, уже спят. Элина на репетиции, перед шоу они репетируют ночами, это связано с арендой льда или чем-то таким. Вроде как днем все катки заняты. Охрана, наверное, не спит. Но я же не пленник. Я имею право сорваться куда-то в ночи.

Покупать цветы сводной сестре, например.

Надо найти работу. Покупать ей цветы на деньги ее же отца как-то слишком.

Я выхожу к машине, сажусь, но не завожу мотор. Просто сижу, глядя на дом, на темные окна, пытаясь вычислить ее окно.

Глупость какая-то. Куда я лезу? Почему так по-идиотски, притащив веник? Она известна на всю страну, а может и на весь мир! К ней очередь за автографами после каждого шоу – километровая! И цветы охапками.

К черту. Нехрен вести себя, как дурачок. Мама говорила, что самое худшее в любой ситуации – действовать на эмоциях. Любые решения стоит принимать, дав себе время остыть и подумать. Особенно если на кону вся только-только налаживающаяся жизнь.

Как ни пытался я сбежать от этого момента, он все же настал. Приходится признать: я хочу стать частью мира Сергея Сереброва. И не уверен, что готов им рискнуть ради Ледышки. Быть может, если бы я был уверен, что она достанется мне вся, без остатка… но слить в унитаз жизнь ради улыбки или снисходительного смешка девушки, привыкшей к красивой жизни? Я представляю себе, как мама укоризненно качает головой, и выхожу из машины.

Где-то совсем рядом слышится скрип шин и рев мотора. На парковку въезжает машина отца и так резко тормозит, что я едва успеваю отскочить. С водительского места выходит отец и мрачно смотрит на меня.

– Куда-то собрался?

Не успеваю я ответить, как он продолжает:

– Вот и хорошо. Вещи только свои забрать не забудь. У тебя час. Потом лично выброшу на улицу, понятно?

На первое время

Отец не смотрит на меня. Он смотрит сквозь меня, будто я пустое место. В его глазах столько холодной, застывшей ярости, что у меня даже дыхание перехватывает. Я привык к злости – к пьяным выкрикам на улице, к хамству в сети, к своей собственной злости, кипящей где-то внутри годами. Но это другое.

А еще я впервые оказываюсь в подобной ситуации. Я много в жизни боялся. Будущего, самого себя, того, что делал. Но никогда не испытывал такого страха – перед чьей-то яростью. Хочется узнать, что заставило отца так резко изменить отношение ко мне, но интуиция подсказывает, что делать этого не стоит. За мной достаточно неприглядных поступков, какая в сущности разница, какой из них стал для Сереброва разочарованием?

Но когда я вхожу в дом и направляюсь к лестнице, меня настигает голос отца.

– Ты вообще хоть раз допустил мысль отнестись к нам не как к злодеям, обворовывающих честный народ? Хоть раз предположил, что, может, я все же заработал то, что имею? Или ты настолько пропитан ненавистью, что даже мысль о том, что кто-то живет в достатке, вызывает в тебе раздражение?

– Я не понимаю…

И я действительно не понимаю. А может, просто вру сам себе, потому что внутри все же шевелится противный червячок сомнений и догадок. Наверное, в глубине души я знаю, что стало причиной. Но не хочу об этом думать, говорить и вспоминать.

– Знаешь, Марк, вокруг меня в жизни было много мразей. Бывшая жена изменила мне с моим братом, мою любимую женщину психопат выбросил из окна, а у дочери расстройство пищевого поведения из-за спортивной карьеры, в которую ее привел я. И я привык к тому, что люди могут ударить в спину. Не то чтобы я ожидал от тебя иного, но, черт подери, предательство я простить могу. А вот воровство – никогда!

Я замираю. Воровство? Я не взял ни копейки у Серебровых… ладно, вру, я взял только то, что они почти насильно всучили. В последние дни, каюсь, начал привыкать к кредитке в кармане, но я ни разу не взял у отца ничего тайком.

– Чужого я никогда не брал, – твердо говорю я.

– Конечно, не брал. Не успел? Грустно, да? Еще скажи, что собирался рассказать о том, как чудом избежал тюрьмы?

Крыть нечем. Червячок оказался прав: отец узнал о том, что я делал, когда был в отчаянии.

– Это было давно и я больше не имею к этому отношения.

Это звучит как последняя, жалкая попытка выклянчить прощение. Моя гордость, которую я так лелеял все эти недели, сейчас скулит где-то на задворках сознания. Мне нечего ответить. Я действительно не рассказывал, чем зарабатывал на жизнь после смерти мамы. И у меня действительно хвост из дерьма, который теперь, видимо, вылез на свет божий.

– Понимаю. Стащить что-нибудь у объявившегося богатенького папаши, чтобы рассчитаться с долгами и зажить жизнью добропорядочного наследника миллионов – план отличный. Я и не заметил бы копеек, а ты бы придумал какую-то историю. Может, изобразил бы страдание и наврал что-нибудь про смертельно больную подругу матери, да? Или у тебя все же остались принципы и хватило бы ума не марать ее имя?

От бессилия у меня сжимаются кулаки. Следом за растерянностью накатывает ярость! Я почти готов броситься на отца с кулаками за то, что он сейчас сказал. За то, что подумал, будто я смогу использовать болезнь мамы. Но я заставляю себя молчать. Сосредоточиться на главном. Долги? Неужели Андрюхе хватило наглости прислать своего урода к Сереброву?

Я открываю рот, чтобы крикнуть, что это ложь, что этот козел шантажирует меня, но отец просто поднимает руку, приказывая молчать.

– Твой долг закрыт. Все полмиллиона. И твои… так называемые друзья предупреждены, что если еще хоть раз они побеспокоят мою семью, то узнают, что такое настоящие проблемы. В некоторых оценках моих возможностей ты был не так уж неправ, Марк. Я соблюдаю законы страны, в которой живу. Но когда они работают недостаточно жестко… иногда люди, которые угрожают моей семье, просто исчезают. Полагаю, у меня есть некий дар вызывает угрызения совести, не совместимые с жизнью. Тебе понятно?

Я чувствую, как по коже проходит мороз. Сегодня человек, который назвал себя моим отцом, открылся с новой стороны.

– Я закрыл долг, он соврал. Продал машину. Я ничего и никому не был должен, Андрюха просил помочь…

– Титов Андрей Николаевич, осужденный по статьям 163, 109 и 159? Этого персонажа ты ласково называешь Андрюхой? Лучший друг?

– Меня с ним больше ничего не связывает! Мы дружили когда-то…

– Я не желаю это слушать! – Отец резко меня обрывает. – Ты мог прийти ко мне в любой момент. Сказать, что у тебя проблемы, что тебе нужна помощь. Пообещать, что все в прошлом, попросить дать тебе шанс. Доказать делом, что с криминалом покончено. Я бы понял. Я не святой, Марк, и даю людям вторые шансы. Но ты решил просто тихо меня ограбить.

– Чушь!

– Заткнись! – рычит Серебров так, что я отскакиваю.

Он делает шаг ко мне. Теперь я вижу в его глазах не только лед, но и боль. Настоящую, живую. И от этого мне в тысячу раз хуже.

Мы знаем друг друга несколько месяцев. Почему ему больно из-за того, что я его предал?

– Знаешь, что самое мерзкое? – продолжает он, понизив голос почти до шепота. – Я, может, и простил бы тебя за то, что ты собирался кинуть меня на бабки. Молодой, глупый, озлобленный на мир… Я бы понял. Но то, что из-за твоих темных делишек пострадала моя дочь… Этого я не прощу. Никогда.

Словно ледяная игла входит прямо в сердце.

– Что с Элей? – Я забываю про все: про гордость, про страх, про его гнев. – Что случилось? Где она?

И тут он срывается. Все его выдержка, все его холодное спокойствие взрывается одним резким движением. Он не бьет сильно – не со всей дури. Но это неожиданно, точно, прямо по скуле. Удар несильный, отец все же себя контролирует. Но я вдруг чувствую себя ребенком, расстроившим отца. Никогда в жизни я такого не чувствовал.

Я даже не отшатываюсь. Просто стою, чувствуя, как горит скула, и смотрю на него.

– Убирайся, – говорит он тихо, сдавленно. – Прямо сейчас. Забери свои вещи из комнаты. Если через час ты будешь на территории этого поселка, охрана тебя выведет. И поверь, это будет не так деликатно.

Он разворачивается и уходит. Я остаюсь один посреди гостиной. Потом медленно бреду наверх, достаю из шкафа сумку и… понимаю, что ничего моего здесь не осталось. Ни одежды, ни гаджетов. Только документы. И все же я бросаю в сумку пару футболок, рассеянно думая, что в привычной жизни на улице все эти “Ральф Лорен” и “Марк энд Спенсер” будут выглядеть как издевка.

На кровать кладу ключи от машины и карту. Спускаюсь вниз прежде, чем встречу Риту или Евгению. Надеваю куртку и выхожу на темную парковку. Вряд ли здесь в такой час ездит транспорт, но до утра не так уж долго. Дойду до остановки, а там кто-нибудь подкинет в город. Кое-какая мелочь на первое время в сумке есть.

На парковке я оборачиваюсь и смотрю на черные окна дома, который мог бы стать моим. Ищу глазами окна ее комнаты.

Где она? Что с ней сделали эти уроды? Как я допустил, чтобы Элина пострадала? Почему не подумал в первую очередь о ней, когда скрывал от отца свое прошлое?

Ответов на эти вопросы никто мне не даст.

Я сую руку в карман и нащупываю какой-то конверт.

“На первое время” – это почерк отца.

Внутри кругленькая сумма. Хватит снять квартиру и не сдохнуть от голода во время поисков работы. А потом… потом придется снова жить одному. Только теперь мечтая не об абстрактной семье… а о вполне конкретной.