Всякая всячина. Рисунки автора

1. Спор о вечности

Свидетельство арабского историка Эль-Хазира

«Вечность непостигаема человеческим разумом», – сказал один великий мыслитель древности. Другой задумался и спустя три года возразил: «Время столь же непостигаемо разумом, сколь и вечность». Так они спорили, изощряя свою мудрость и преумножая доказательства, восемнадцать лет. По истечении оных первый мудрец окончил свое земное существование, а второй в отчаянии воскликнул: «Горе мне! Кто теперь опровергнет мой последний изящнейший силлогизм?».

На базаре едва ли услышишь подобные речи. Простой люд поглощен делами обыденными и не владеет истинно прекрасным слогом. Не далее как на прошлой неделе довелось мне наблюдать прелюбопытную сцену. Торговец, у коего сосед переманил покупателя, возопил:

– Ты что вытворяешь, недоношенное отродье блудливой ослицы?! Да я из твоей рожи квашеную тыкву сделаю! – И сделал.

Жизнь поразительно различна в своих проявлениях на высотах духа и на базаре.

Однако рассказывают, что один великий мыслитель древности, узнавши, что его жена спозналась с другим великим мыслителем, закричал:

– Ты что вытворяешь, недоношенное отродье блудливой ослицы?! Да я… – и так далее.

Все-таки жизнь поразительно схожа в своих проявлениях на базаре и на высотах духа.

2. Неокантианство в деревне

Со слов сельского священника Гурама Деидзе

Деревенский мудрец Гоги, которого односельчане справедливо полагали дурачком, пас коз и размышлял о том, согласуется ли поведение бодливой Маньки с категорическим императивом Иммануила Канта. Гоги с детства мечтал придумать такую этическую систему, которая давала бы надежное нравственное обоснование всем естественным проявлениям животных.

«Ибо абсурдно, – рассуждал Гоги, – обвинять в аморальности неразумную тварь, лишенную свободы воли. Помимо того, – размышлял он далее, – у Канта бытие Божие выводится из нравственной идеи, а нравственность есть атрибут человека. Выходит, что существование Творца зависит от существования одного из его творений. Вай, как нехорошо получается!».

Это логическое противоречие очень мучило деревенского дурачка, но вовсе отказаться от идей замысловатого немецкого профессора сельский мудрец не хотел. Напротив, он решил распространить этическое учение на всю живую и неживую Природу. Никчемная блудливая Манька, бесплодная и не дающая молока, стала пробным камнем для его умопостроений, и об этот камень они разбивались, как рыбацкие челны о скалистые брега Арагвы. И надо же было встретиться на гогином пути этой стерве, воплотившейся в образе козы!

В конце концов Манька околела. Казалось бы, теперь ничто не мешало Гоги завершить свою всеобъемлющую систему, но он затосковал, стал с нежностью вспоминать манькины сволочные выходки, перестал размышлять о высоком, запил и вскоре умер. На его могиле стоит простой деревянный крест, на котором кто-то вырезал похабную надпись про гогины отношения с Манькой. В действительности же отношения эти были чисты и невинны. Так пусть оба они покоятся в мире: и пытливый философ, взыскующий Истины, и его непутевая подруга, рьяный ниспровергатель всех истин. Господь да пребудет с ними!

3. Состязание в мудрости

Сообщение миссионера Джона Джонса

На ежегодном заседании Королевского антропологического общества с большим интересом был прослушан доклад некого одноногого миссионера об открытом им островном племени, название которого невозможно произнести из-за отсутствия в европейских языках соответствующих фонем. Мудрецов в этом племени метят особой татуировкой, которая наносится на подошву левой ноги. Меченый островитянин целыми днями сидит на скамейке, задрав ногу кверху, чтобы все видели, с кем имеют дело. Соплеменники обращаются к нему за советом, он же всегда молчит, ибо нет такого вопроса, который был бы достоин его внимания.

Если в племени обнаруживается два мудреца, то они садятся один напротив другого и каждый молча созерцает подошву собрата. Этот бессловесный диспут продолжается несколько дней. Проигрывает тот, кто первым заснет и свалится со скамейки. Ему удаляют татуировку вместе со ступней, и после этого бывший мудрец становится исключительно болтлив. Все относятся к нему с великим почтением и внимательно его выслушивают.

Миссионер, рассказавший про эти обычаи, долго был мудрецом в племени с непроизносимым названием. Он мечтал проповедовать, но был вынужден молчать. Поэтому он нарочно проиграл состязание, а в дальнейшем обратил в христианство всех островитян. Его оппонент, объявившийся на острове буддийский монах, оказался не столь сообразителен. Он до сих пор сидит, задрав ногу и тщетно ожидая возможности донести до новоявленных христиан учение великого Будды.

4. Линь Ден-Ляо – ученик Конфуция

Неопубликованная статья журналиста Ван Чжоу

Известно, что Бог повелел евреям соблюдать субботу. Это одна из основных заповедей иудаизма. Моисей, принесший своему народу скрижали с законами, уделил ей гораздо больше места, чем пресловутому «не убий».

Потом появился Христос, а позднее – Мухаммед. Они не особенно заботились о соблюдении субботы. Христиане перенесли выходной день на воскресенье, а мусульмане – на пятницу. Неразбериха с выходными привела к кровавым столкновениям и войнам.

Чтобы прекратить религиозные распри, китайский философ конфуцианского направления Линь Ден-Ляо предложил сделать все дни недели рабочими. Мао Цзэдун претворил его идею в жизнь. С тех пор в Китае нет конфликтов между евреями, христианами и мусульманами. Ни евреев, ни христиан, ни мусульман в Китае тоже нет. Так в наши дни разрешаются противоречия между тремя великими религиями.

5. Православие и демократия

Из защитительной речи адвоката Д.И.Зайчика

Известный русский философ Иосиф Давидович Шмулькевич убедительно доказывает, что без православия не может быть подлинной демократии. Его супруга Софи, воспитанная в атеистическом духе, в спорах с ним допускает некорректные выражения, но Иосиф Давидович остается спокоен и непоколебим.

– Пойми, Софочка, – мягко объясняет он распоясавшейся жене, – у атеистов демократия превращается в охлократию, власть тупой, бессмысленной толпы. Это сказал еще Пушкин.

– Никогда он этого не говорил! – вопит Софья Павловна. – Он написал «Гавриилиаду», и мы с ним смеемся над твоим вымученным православием!

Тогда Иосиф Давидович молча удаляется в свой кабинет. Он подходит к иконе Пресвятой Богородицы, висящей в углу, и истово крестится.

– Упаси меня, Матерь Божия, от греха женоубийства, – шепчет он.

Потом достает спрятанную за иконой казачью нагайку и снимает халат, приговаривая про себя:

– Умерщвление плоти – единственный путь ко спасению.

Страшный, голый до пояса, с нагайкой в руке предстает он перед супругой и начинает нещадно хлестать визжащую женщину. Дойдя до изнеможения, он возвращается в кабинет, прячет нагайку за икону, снова размашисто крестится и надевает халат.

Остается добавить, что живут они очень счастливо, только Софи не носит платьев с декольте, поскольку рубцы от нагайки слегка портят ее роскошное тело.

6. Три закона мироздания

Воспоминания ветеринара Эмиля Руссо

Среди животных истинная мудрость встречается нечасто, но я знавал одного мерина, наделенного ею в полной мере. Он был сив, спокоен и не обращал внимания на окружавших его кобыл. Мерин ходил неторопливо, покачивая головой в такт своим мыслям. Мысли эти были о смысле жизни, о законах мироздания и о том, дадут ли ему сегодня овса.

Со смыслом жизни мерин так и не сумел разобраться. Зато законы мироздания ему удалось свести к трем основным постулатам, которых он, впрочем, никому не излагал. В его сивой голове они принимали причудливую метафорическую форму.

Мерин не кусался, не лягался и неукоснительно соблюдал десять заповедей. Он никогда не вступал в споры, прощал обиды и, как Иов, безропотно принимал язвы, насылаемые на него Господом.

Часто ли мы встречаем столь мудрое смирение у людей?

7. Царь Соломон и его джинны

Вольный пересказ статьи профессора Иерусалимского университета Шломо Бен-Давида

Царь Соломон, сын Давида, прослыл мудрейшим из мудрых. Давид тоже был не дурак, но до сына ему было далеко. Соломон повелевал джиннами, понимал язык животных и писал назидательные притчи. У него была тысяча жен, и он умудрялся всех их удовлетворить. Он основал копи, в которых добывал полезные и бесполезные ископаемые. Полезные он употреблял на благо своего народа, а бесполезные, но красивые дарил женам. Соломон построил Иерусалимский Храм в честь Единого Б-га, а вокруг поставил изваяния многочисленных богов, привезенные его женами из разных стран. Он посвящал женам стихи, развлекал их мудрыми речами и смешил до слез, пересказывая разговоры дворцовых крыс.

После Соломона таких мудрецов уже не было. Он был последним из тех, кто не боялся подсмеиваться над собственной мудростью и жил в свое удовольствие, окруженный тысячей жен, легионом джиннов и мириадами тварей, чей язык он понимал и любил. Счастлив тот, кто несет в себе хотя бы крупицу веселой соломоновой мудрости!

Сын советского писателя

Рассказ соседа по купе в поезде Москва – Ижевск

Я родился в СССР, в добропорядочной обеспеченной семье. Моя мама – по образованию инженер-конструктор, по призванию философ, а по профессии домохозяйка – трогательно заботилась о моем здоровье и образовании. Отец работал советским писателем. Он сочинял рассказы и получал очень приличную зарплату. Не знаю, кто работал читателем этих рассказов и сколько ему платили.

Отец приходил на службу в Союз Советских Социалистических Писателей в восемь утра и регулярно перевыполнял план. Вместо одного рассказа он писал за рабочую смену два: один для детей, а другой про собак. Иногда он задерживался до ночи, помогая начинающей писательнице выполнить норму, чтобы ее не лишили квартальной премии. Вдвоем они забабахали отличный роман – с завязкой, кульминацией и всем, что положено. Кульминация у них получалась не каждый раз, но она не огорчалась, потому что ей помогал не он один.

По выходным отец учил меня писать, а мама учила не писать на заборах. Отец учил читать, а мама – не читать то, что пишут на заборах. Еще отец учил меня считать, а мама – играть на мандолине, но учеба продвигалась медленно, так как мандолины у нас не было и мама не знала, что это такое. Зато она привила мне любовь к русской литературе. «В России было три великих писателя, – объяснила она. – И все три Толстые. Ударение надо делать на втором слоге». С тех пор я так и делаю.

Жизнь в стране текла безмятежно и размеренно. Писатели писали, читатели читали, Генеральные секретари ЦК КПСС мёрли как мухи. Эта идиллия продолжалась бы до сих пор, но тут вмешался исторический процесс. Россия обрела независимость от Киргизии, и разрешили безопасный секс, и все стали рассказывать анекдоты про новых русских – так тогда называли бизнесменов, – и получилась демократия.

Отцу перестали платить зарплату. Он хотел стать новым русским, но для этого нужны были малиновый пиджак и золотая цепь, а в семье не было на это денег. Все сбережения у нас, как и у прочих граждан, украло государство. Ведь наше государство – оно довольно могучее, но изрядно вороватое.

Не буду описывать, как я, еще мальчишкой, зарабатывал гроши нам на прокорм, как отец пытался покрасить в малиновый цвет старый светло-серый пиджак, как мама распродавала свои драгоценности. Мы выжили – и это главное.

Теперь я работаю в солидной фирме. Отец снова пишет рассказы про детей и для собак и выкладывает их в интернет, но денег за это не получает. Бизнесмены давно повесили малиновые пиджаки в шкафы и желают вырастить своих детей образованными людьми. Моя мама учит бизнесменовых детей правильно ставить ударение в фамилии «Толстые» и играть на мандолине, хотя мандолины у нее все еще нет и она так и не выяснила, что это такое.

Казалось бы, все наладилось, но нет того уважения к советскому писателю и его семье, что было в СССР. Стоят два одиноких лайка под проникновенным отцовским рассказом о том, как дети нашли на помойке щенка, отмыли, накормили и окрестили в церкви под колокольный звон и пение гимна Советского Союза. Мама едва не плачет, обучая чужих оболтусов. Наша солидная фирма вот-вот обанкротится. Одно радует: наше вороватое государство нас больше не обворует. Потому что украсть у нас теперь нечего. Разве что мамину мандолину, которой у нее нет.

Автопортрет моей биографии

Рассказ приятеля из соседней квартиры

Мой дед был красным комиссаром. Он сделал революцию и построил справедливое общество, которое расстреляло его в 1938 году. Меня в юности вдохновляли почти те же идеи, что деда: я мечтал сделать контрреволюцию и построить справедливое общество. Позднее я отказался от этих планов и решил стать кандидатом каких-нибудь наук. Контрреволюцию сделали без меня, а общество так и осталось несправедливым, судя по тому, что его строители до сих пор не расстреляны.

Из наук мне больше всего нравилась математика за четкость понятий и строгость доказательств. Она требует ясности мышления и безупречной логики. Поэтому я занялся философией и торговлей самодельными пельменями. В положенный срок я защитил диссертацию, но от этого мои пельмени не стали продаваться лучше.

– Ты теперь наш главный Спиноза, – сказал на банкете мой друг Лёва и закусил соленым огурцом.

Друзья считают меня очень умным. Такие уж у меня друзья. Лёва до отчисления из университета трижды заваливал экзамен по термодинамике и с тех пор ее безгранично уважает. Это, рассказал он, наука о том, что скоро наступит энтропия, всё станет одинаковым и ничего ни от чего не будет отличаться.

– Значит, моя новая жена не будет отличаться от старой? – огорчился мой друг – писатель, печатающийся под псевдонимом Любезник.

– А так она чем отличается? – спросил Лёва и закусил килькой пряного посола.

Любезник старше нас всех. Когда-то, в советские времена, он писал романы про молодых комсомолок с упругой грудью и крутыми бедрами.

Еще один мой друг, Максим, делает программное обеспечение для энергетического комплекса. Там есть производители энергии и ее потребители, которые норовят потребить гораздо больше, чем производители производят. Чтобы их приструнить, физики придумали закон сохранения энергии и наказывали тех, кто его нарушал. А Максим изобрел вместо этого закон разбазаривания энергии, и его никто не пытался нарушить.

– Очень нужный закон, – одобрил Лёва и опять закусил соленым огурцом.

С возрастом я обзавелся любимой супругой и импозантной лысиной. По праздникам мы с ней (с супругой, а не с лысиной) приглашали друзей. Мы в четыре руки играли «Чижика-Пыжика», а гости танцевали краковяк. Будни проходили скучнее. Жена сильно уставала на работе, но говорила, что чувствует себя там как дома. Она работала в сумасшедшем доме. Там мы и познакомились.

На день рождения я подарил ей цветок, а она сказала, что он похож на меня.

– Он называется кактус, – объяснил Лёва и выпил, не закусывая.

Мы поставили цветок на пианино и поливали по очереди: дважды в день я и дважды жена. Вскоре он сгнил и мы его выбросили, а пианино от протекшей воды покоробилось и вместо до-ре-ми стало играть фугу ре минор с прибамбасами. Жена сказала, что ее написал старый немецкий композитор Иоганн Себастьян Бах, а она любит молодого австрийского композитора Вольфганга Амадеуса Моцарта. А я-то думал, что она любит меня и Любезника.