Перекрёстки, духи и руны

– Сейчас руны выберут тебе подходящий набор ставов, который я уже приготовил для тебя, там же рекомендации, а ты поможешь им. Протяни руку и бери так же по три руны, но прежде сконцентрируйся на первом конверте. Первая руна ответит на вопрос: «Подходит ли тебе этот конверт?» Вторая руна ответит на вопрос: «Каковы возможные изменения от применения этого конверта?» Третья руна ответит на вопрос: «Каков итог от применения этого набора ставов?» Думай только об этих вопросах! Хорошо?

Ирина, кивнув, снова закрыла глаза и повторила ритуал. Теперь Юля была уверена, что руны действительно светятся, хрустальные пластины были окружены ореолом мистического света магии. Выпавшими рунами были: первая Иса31, вторая Райдо32 и третья Ингуз33. Что означало, во-первых, конверт не подходит, во-вторых, найти иной путь решения проблемы, и третье, не паниковать. Старик также вкратце объяснил значения и этой тройки выпавших рун, затем ритуал был повторен еще четыре раза, пока все пять конвертов не были диагностированы. Помимо ранее уже выпадавших рун, выпадали и Турисаз34, и Лагуз35, и Феху36, и уже известная Иса, замораживающая всякое движение, и другие руны. В конце Олаф убрал со стола не подошедшие Ирине конверты, оставив только два из пяти.

– Выбирай, – сказал он. – Но помни, ты сейчас на распутье, перекрестке. Конверт, который ты выберешь, повлияет на твой путь, и изменить его потом будет сложно.

Ирина, которая сначала было быстро потянула руку, отдернула ее. Вспоминая трактовку по оставшимся конвертам, она закрыла глаза и погрузилась в себя, в омут терзавших ее переживаний и проблем, стараясь найти из него тропинку, единственно верную, к одному из конвертов. Но, видимо, так и не найдя в себе ответа, спросила:

– А можно взять еще по одной дополнительной руне на каждый конверт?

Старик кивнул, протягивая мешочек. Ирина уже привычно опустила руку в мешок, вытащив сначала одну хрустальную пластину, которую она положила слева, затем вторую, которую она положила справа, после чего открыла глаза.

На конверте, что слева, лежала Беркана, а на том, что справа, Дагаз37.

– Я выбираю первую дорогу, – сказала она, положив руку на левый конверт, и чуть не заплакала, услышав, как где-то вдалеке в ее пусть пока неясном и туманном будущем заплакал ребенок, появившийся на свет из чрева матери. И тут же после этой мимолетной слабости в ее взгляде появилась сила, убежденность и понимание своего дальнейшего пути в жизни, и уже затеплилась радость и надежда, вера в приход лучших времен и исполнение заветных желаний. Старый рунолог улыбнулся возникшей в этой девушке перемене. Убрав лишний конверт, открыл тот, который выбрала Ирина, он начал объяснять, что ей предстояло делать и когда, особенно это касалось обращений к богам: Одину – верховному богу скандинавского пантеона и Тору – богу грома и бурь, защищающему людей. Юля слушала, по-детски приоткрыв рот, она тоже была убеждена, что теперь все в жизни ее подруги наладится, и эта искренняя непринужденная радость за нее искрилась в ее глазах фейерверком праздничных огней.

Ирина внимательно слушала, успевая задавать свои вопросы по каждому ставу, ритуалу и их работе.

– Спасибо вам, – с восхищением и уважением в глазах прошептала Ирина, поднимаясь из-за стола. Да сохранят вас Северные Боги!

Юля тоже поднялась вслед за подругой. Но тут старик, глянув на нее, остановил, взяв за руку.

– Присядь, – сказал он. У тебя же тоже есть проблема?

– У меня? – удивилась Юля, предпочитавшая держать свои проблемы при себе. Какая?

– Ты одинока и беззащитна, – спокойно, с какой-то интонацией обыденности и естественности ответил ей старик.

Юлю прошиб озноб, и она испуганно посмотрела на него, ее не испугали его слова, она признала в них правду, скорее интонация вместе с акцентом прозвучали так, будто речь шла не о ее одиночестве и боли, а о том, предпочитает ли она пить чай с лимоном или молоком и сколько сахара ей положить. Тон старика передал ей право выбора и сделал ее сопричастной к своей судьбе. Мысль о том, что она сама выбрала свою боль и дорогу, по которой идти, была ужасающей, кошмарной, от этой мысли хотелось прямо здесь на месте забиться под плинтус и погрузиться в забвение или спасительный сон.

– Не надо ничего говорить, – добавил старик, все это время внимательно следивший за ее реакцией. И, выдвинув ящик из шкафа, достал другой конверт, более тонкий и синего цвета, и протянул его Юле.

– Тут все просто, – кивнул он. Если что, твоя подруга тебе подскажет.

Юля не помнила, ни как сказала «спасибо», ни как на негнущихся ногах вышла из дома рунолога, машинально прижимая к себе конверт из ярко-голубой бумаги, по дороге домой она впитывала каждое слово из рекомендаций Ирины, которая ни слова не сказала о самой себе, будто уже существуя в другой реальности.

«Видимо, она уже прошла свой перекресток», – рассеяно, как в тумане, подумала Юля, глядя, с какой уверенностью теперь держится ее подруга. Приняв душ и поужинав приготовленной на скорую руку запеканкой и бутербродами с сыром, она устроилась возле новогодней елки, которую не спешила разбирать. Включив гирлянды и яркую красную звезду на вершине зеленой красавицы, она вспомнила про конверт. Теперь, спустя время, она могла трезво оценить свои последние мысли и чувства.

– Беззащитна и одинока, – сказала она вслух, вспомнив слова старика, и с грустью посмотрела на мигающую огнями елку, которую она наряжала одна, в утешение себе в преддверии Нового года, который она встретит одна, и просто в эту праздничную ночь ляжет спать.

Всегда скептически относившись к любой вере и религии, она вдруг поймала себя на мысли, что хочет поверить в этот путь Северных Богов и их традицию.

Современные религии никогда не вызывали у нее ни трепета, ни понимания. Мусульманство, регулярно убивающее невинных людей своими терактами, как когда-то ее маму и папу. Буддизм с их непонятными ценностями, вечным смирением к проживанию бесконечной череды реинкарнаций Сансары38. Христианство с их верой в сотворение мира за семь дней, опуская существование динозавров, и притянутое за уши чудо непорочного зачатия, с регулярной потребностью потреблять кровь и плоть своего бога. Последнее вообще казалось какой-то вампирской, каннибальной фантасмагорией. «Как можно пить и есть своего Бога? И при этом еще улыбаться? Это же твой Бог?»

Она снова бросила взгляд на конверт и на этот раз взяла его в руки.

– Трот – свободная форма религии, это мне подходит. Да, это мне подходит. А что касается веры в богов грома, солнца, то это не бредовее веры в сотворение мира за семь дней или непорочного зачатия, а еще есть научный подход с верой в то, что все люди произошли от обезьян, хотя за последние тысячи лет ни одна обезьяна еще человеком не стала, но ведь многие верят в это, написаны тысячи книг, проводятся конференции, собрания, читаются лекции. Из всего этого можно сделать вывод. Каждый верит в то, во что хочет верить. Условие, наверное, должно быть, только одно – вера должна давать надежду и смысл, помогать обрести счастье, украшать жизнь, каждодневный быт и существование человека от колыбели до могилы и, возможно, даже чуточку дальше. Открыв конверт, она вытащила став призыва духа-защитника, восхитившись причудливому кружеву вязей: сколько гармонии и красоты было в нем, в каждой его точке и символе; зная от своей подруги, что здесь не только скандинавские руны, но и исландские, она прочла о том, что ей необходимо сделать. «Завтра же воскресенье? Что там Ирина говорила, про воскресенье?»

Воскресенье. В европейских странах это первый день недели. Как и в дохристианской Руси, кстати. И перевести его можно как «день Солнца», первый день недели, первый день жизни, рассвет – солнце, все логично, быстро прикинула в голове Юля, согласившись с правильностью этой древней мудрости.

Наступила полночь, новогодняя ель продолжала играть своими жизнерадостными огнями, а Юля, выполнив все инструкции, уже заканчивала свой первый ритуал в Северной традиции. Ей было так одиноко, тоскливо все это последнее время, что она вложила в этот призыв духа-защитника всю свою боль и печаль. Обливаясь слезами, она звала на помощь так, как никогда еще не звала, ведь раньше она не верила, что ей помогут, что ее услышат, но теперь, когда затеплилась надежда, она верила, что ее не оставят в беде. Она боялась своих кошмаров, лучше вообще не спать, чем трястись от страха. Она не знала, сколько времени просидела с этой мольбой на устах, но вдруг атмосфера в комнате изменилась, свеча погасла так стремительно, что она даже вскрикнула от неожиданности, но испугаться не успела, свеча вновь зажглась более мощным и сильным пламенем и горела так стройно и ровно, словно верная собака, готовая по команде ринуться на обидчика ее хозяина.

В комнате стало теплее и спокойнее, Юля, рассмеявшись, даже заплакала от радости. И, прошептав «спасибо», погрузилась в спокойный, умиротворяющий сон.

Фламандец

Я увожу к отверженным селеньям,

Я увожу сквозь вековечный стон,

Я увожу к погибшим поколеньям.

Был правдою, мой зодчий вдохновлен:

Я высшей силой, полнотой всезнанья

И первою любовью сотворен.

Древней меня, лишь вечные создания

И с вечностью пребуду наравне.

Входящие, оставьте упованья.

Данте Алигьери «Божественная комедия»

Его жесткие соломенные волосы развевались на морозном ветру. Мутные воды Москвы-реки, приковавшие внимание его холодных небесно-голубых глаз, покачивали серые от грязи льдины. Так паршиво ему не было уже давно, он бы, наверное, утопился в этих мрачных и грязных водах, если бы уже не был мертв. Он жил и умер еще в том веке, когда армия Наполеона отправилась на завоевания, жил и трудился на благо Франции Пьер Эмиль Левассер – экономист и историк, а также Альфонс-Луи Констан, больше известный под псевдонимом Элифас Леви, – французский оккультист и таролог, и член тайных обществ того времени, а где-то в стенах Парижской академии работал Андре-Мари Ампер, оставивший глубокий след на станицах истории и науки, причем последняя отвела ему достойное место. Жить в эпоху столь великих людей, исторических переломных моментов может быть как невероятной удачей, так и проклятьем, он же всегда относился к этому с гордостью сопричастности. Родившись во Французской Фландрии, также известной как Южная Фландрия, находящейся на северо-востоке Франции, он, разумеется, был фламандцем39 по праву рождения. Среднего роста, широкоплечий, с мощными и сильными руками и ногами, он напоминал медведя, особенно своей косолапой походкой. Но эта неуклюжесть была обманчива, оказавшись в опасности, он действовал стремительно и жестко, его клинок был быстр, а револьверы в его руках били без промаха. И что немаловажно, он любил свою родину, любил Францию, потому без труда попал из французской армии во Второе бюро.

После поражения Франции во франко-прусской войне, с тысяча восемьсот семидесятого года по тысяча восемьсот семьдесят первый, во многом из-за слабого разведывательного обеспечения деятельности французских войск, структура генерального штаба Вооруженных сил Франции подверглась коренной перестройке, и прежде всего разведывательного управления, которое называлось Вторым бюро. А сам штаб французской армии теперь делился на: Первое – кадровое, Второе – разведка, Третье – оперативное и Четвертое – тыл бюро. Второе бюро после реорганизации скорее напоминало ребенка, делающего первые шаги в мокрых подштанниках, чем базу, готовящую шпионскую сеть, потому остро нуждалось в хороших кадрах. Так, после короткого курса обучения в разведывательной школе фламандец Адриан Янсен попал во Второе разведывательное бюро французской армии.

Бросаясь в каждое дело с полной самоотдачей, он, как верный, опытный вояка, берег покой своей страны и ее граждан, снискав себе славу надежного и преданного слуги республики. И вскоре его отправили в самостоятельное плавание, Жак Дюбуа был его единственным компаньоном в грядущем деле. Узкоплечий, с маленькими бегающими хитрыми глазками и тонкими кистями рук, он являл полную противоположность фламандцу. Адриан даже удивился, впервые увидев своего коллегу: «Как он прошел отбор во французскую армию?» Их миссия была уже не в Пруссии, старом и понятном враге Франции, а в Германской империи, образованной восемнадцатого января тысяча восемьсот семьдесят первого года. Еще до окончания войны министр – президент Пруссии Бисмарк и прусский король Вильгельм I объявили о создании Германской империи, именно с этой даты начинается история Пруссии в составе единого Германского государства. В задачу Адриана и Жака входило перехватить письма, в которых упоминались молодые аристократы Франции, не имеющие должного патриотического образования, но владеющие значимой родословной, что были вхожи во многие знатные дома и могли при определенных обстоятельствах не только получить важную информацию, но и склонить отдельных деятелей парламента Франции к нужным решениям. Знание имен этих высокородных господ позволило бы французской разведке чувствовать себя значительно уверенней.

Однако все с самого начала пошло не по плану, вертлявый и скользкий Дюбуа постоянно норовил ставить палки в колеса, очевидно, считая миссию веселой игрой, в которую играют дети, расставляя солдатиков на импровизированном поле для сражений, или же тайно скрывал свою. Не в силах добиться от Дюбуа четкого ответа относительно двусмысленности его действий и не имея возможности доверять ему, Адриан начал действовать самостоятельно и сообщить в бюро о действиях своего напарника без угрозы рассекретить себя он не мог. Каким-то чудом ему удалось заполучить злосчастные письма и даже шифр для их прочтения, но триумф оказался недолгим. Дюбуа знал, что тягаться с таким цербером, как Адриан, на шпагах или пистолетах почти самоубийство, вдобавок фламандец обладал поразительным звериным чутьем на неприятности и засады, и просто обходил их стороной, оставляя своих преследователей и недругов с носом. И тогда у Дюбуа возник план усыпить бдительность своего напарника, признав свою несостоятельность, как солдата французской армии. Он убедил напарника, что по возвращении он покинет их отважные ряды, применив всю свою изворотливость и артистизм, ему это удалось, и, подсыпав яд, он сумел завладеть письмами, выгодно шантажируя ими по возвращении во Францию высокородных господ фактом их разоблачения перед общественностью и французской разведкой.

Адриан умирал, белая пена кипела на губах, лицо налилось кровью, глаза таращились вокруг, с удивлением и неосознанностью умирающего человека, сверкая красными прожилками на фоне белых белков. С непониманием глядя на кружку совершенно нормального по вкусу пива, он умирал, но последние мысли вопреки логике умирающего солдата были не о службе и о невыполненном долге, а о матери, которая обещала познакомить его с милой Жюстин и приготовить после его возвращения особый ужин. Адриан умирал в агонии и одиночестве солдата, оказавшегося на чужбине в окружении чужих и подчас вероломных людей, готовых выкинуть его тело в ближайшую канаву. Он не выполнил долг перед страной, матерью, не увидел женщину, что так приглянулась его матери, не стал отцом, мужем, семьянином и, видимо, хорошим сыном, так как оставил свою уже немолодую мать доживать век одну.

Многие люди справедливо полагают, что после смерти, они сразу окажутся на небесах, но это не так, любой умерший прежде всего оказывается в лабиринте прожитой им жизни, и только затем идет постепенное осознание неестественности окружающего мира. Разумеется, думающий и духовно развитый человек пройдет через лабиринт быстро, но увы, таких людей немного, таким же был и Адриан: будучи простым человеком, не задумывающимся о тайнах бытия, он, оказавшись в лабиринте, стал жить в нем, ловить и убивать врагов Франции, получать ордена и награды, выпивать за благо республики вместе с друзьями в кабаках и барах, есть необычайно вкусную стряпню своей матери, и лишь спустя время устойчивое чувство «дежавю» стало расти в нем, пока он не начал замечать огрехи в окружающей действительности, не соответствующие вещам свойства и не свойственные друзьям поступки.

Это больше походило на сон, ведь только во сне можно видеть лестницу, широкую парадную лестницу, ведущую на крышу, где находится вход в здание, и считать это нормальным. В очередной раз оказавшись в месте, где он уже был, в событии в котором он уже участвовал, он понял, что это все нереально. И тут он вспомнил все, обстановка стала меняться, окрашиваться во мрачные цвета непреодолимой злобы, ненависти и отчаяния. Небо перестало существовать, солнце кончилось, дома стали рассыпаться на ветру, улетая ветхой пылью куда-то в сторону, земля стала сырой и холодной, какой и должна быть кладбищенская почва, наступило безмолвие, сравнимое с заколоченным в крышку гроба последним гвоздем.

– Будь ты проклят Дюбуа! Будь ты проклят! – кричал Адриан, не слыша своего голоса, словно крышкой гроба для него стало само небо.

Затем Адриан начал существовать совсем в другом лабиринте, лабиринте боли, ярости, и бессилия от неисполненного предназначения, через которые он не мог переступить. Он сотню раз убивал Дюбуа самыми немыслимыми способами, и наслаждался этим, принимая каждое убийство за правду, тут же забывая о нем, он убивал других, попадавшихся ему под руку то ли призраков, то ли фантомов людей, которых знал и не знал, твердо веря, что они желают ему зла. Он ходил по кругу, в черном густом тумане негативной эссенции, концентрате, чьи всполохи и мгла заменили ему родные стены. Спасение пришло неожиданно, вдруг где-то во мгле возникло свечение. Зло мыча и готовясь отразить очередную угрозу, Адриан пошел туда, крепко сжимая свои белые омертвевшие кулаки холодной плоти, в воздухе посреди мглы и тумана висела свеча, от которой шел неразборчивый шепот и жар. Он подошел ближе и, яростно замычав, взмахнул рукой, желая сбить свечу, но рука прошла сквозь нее, не причинив вреда, после нескольких попыток он вдруг понял, что ему нравится это тепло, подняв руки, приблизил их к пламени, и улыбнулся. Эта новая мимика лица испугала его, повергнув в такое смятение, что он отошел от свечи, потрогал лицо, посмотрел на свои руки, холодные и неживые, снова посмотрел на свечу и, сделав вокруг нее круг, поднял руки к пламени, позволив огню погреть себя.

Вскоре он привык к огню, открыв для себя новое чувство привязанности, и когда в первый раз свеча, догорев, погасла, побежал искать ее, принюхиваясь к запаху, оставшемуся после нее, он увидел, женщину, которую знал когда-то, но не мог вспомнить имени. Затем свеча возникала вновь, уже в другом месте, это повторялось много раз, вызвав у него привычку ждать этой свечи, сидя во мраке колышущегося тумана, в забвении снов, которые видят мертвые. Прислушиваясь к шепоту, исходящему из свечи, он стал узнавать голос, каждый раз, поднимаясь на новую ступень лестницы, что существовала внутри пламени этой свечи, живым плетением солнечных лучей. Поднявшись достаточно высоко, он наконец узнал голос, голос матери, которая молилась за него, до сих пор веря, что ее сын обязательно вернется, что он где-то там, выполняет важное задание своей страны, именно это она говорила всем, а окружающие кивали головами, оставаясь каждый при своем мнении. Осознав, как существовал последнее время, и повторно вспомнив все, он обогатился внутренне, увидев, как изменилось очертание его тела, вокруг которого возникла белая дымка света, да и окружающий мир стремительно менял внешность с непроглядного мрака на сумеречное одеяние вечного серо – белого неба.

Не вера направляла его, а овладевшее им желание увидеться с матерью, о которой теперь он думал неустанно, ведь она была, пожалуй, самой главной ценительницей его жизни. В его сознании далекими пушистыми облаками плыли воспоминания о матери и детстве. Когда-то маленьким он заблудился в лесу, и, устроившись под замшелым деревом, долго плакал, пока не услышал голос матери, которая звала его, он побежал на ее голос с криком: «Мама!» Вспомнил ее улыбку и грустные глаза, которые смотрели на него, и видели в нем отца, не вернувшегося с войны. Прикоснуться бы к серебряной пряди ее волос, вдохнув аромат сиреневой воды, что она так любила, ощутить неистребимую надежность жизни, чувствуя под ногами родную землю, на которой он вырос, его Францию. Он желал снова постучать в дверь и сказать: «Я вернулся, мама!» И хотя он знал, что она его не услышит и не увидит, пусть так, но она обязательно почувствует, что он рядом и сидит за столом, как прежде, наблюдая, как она печет свои пироги. Он знал и то, что она все эти годы плохо спала, тревожась о нем и существовала в вечности этих беспокойных мыслей. Внезапно он остановился, став болью, чистой болью, его душа трепетала и вибрировала, огненный всплеск разрушенной солнечной лестницы, на которой он видел мать, пронесся сквозь него и от его неистового крика зашелестела, скорбя вместе с ним серо – белая масса призрачного сумрака, в котором живут все мертвые. Душа болела и ныла, распадаясь на части от отчаяния жить с мысленным зовом матери в душе, желая добежать до нее и преклонить колени, а не добежав, осознать, что тебя больше никто не зовет, и что нет больше этих колен, в которые ты раньше ребенком тыкался носом, протягивая руки. Он понял, что стоит на кладбище, возле ее могилы, с простеньким серым надгробием, настолько серым и скромным, что оно вряд ли понравилось бы ей, да и ему, будь он жив. Он сел рядом и заплакал, как иногда плачут призраки, души не способные найти покой.

«Какое простое и родное слово – „мама“», – думал он, чувствуя холод могильного камня. Возвращаться уже некуда, там в его доме живут уже другие люди, и ему там нет места. Пройдут века, но материнское окно маленького деревянного домика будет с ним всегда. Просидев так, тихо, отстранено уставившись в мутный вечно серый горизонт неба, несколько недель, возможно, и месяцев, он не заметил, как в один из таких промозглых дней к нему подошел старик и сел рядом.

– Давно сидишь? – то ли спросил, то ли подтвердил очевидное он. Адриан молча кивнул, не глядя на старика, однако спустя минуту все же повернул голову, он слишком давно не слышал человеческой речи. Внешность старика поразила Адриана, он как будто сошел с игральных карт начала девятнадцатого века40. Красный жилет с меховой окантовкой из кроличьего меха, снизу виднелась белая рубаха с высоким воротником, на которой были изображены карты разного достоинства, рубаха была заправлена в белые штаны на шести медных пуговицах, а штаны, в свою очередь, заправлены в черные ботфорты. Лицо старика было неестественным плоским, как изображение на картах, только глаза ярко-зеленные, как два фонаря посреди предрассветного тумана, говорили о кишащей внутри него жизни.

– Кто ты? – спросил Адриан, с интересом изучая причудливую одежду старика.

– Я Миро. А ты? – спросил старик, чей хитрый и ироничный взгляд блуждал по Адриану, его явно забавляло возникшее знакомство.

– Я Адриан! Так кто ты? Ты же не человек?

– Можно подумать, ты человек, – так же с иронией ответил ему старик, нисколько не обидевшись. Я дух, в том смысле, в котором нас воспринимают люди.

– И чем ты промышляешь? В смысле, что делаешь, как… – Адриан запнулся, слово «живешь» для него утратило свое значение.

– Говорю, что было, что будет, что происходит сейчас, – улыбнулся старик. Служу своей хозяйке, она хорошая, понимает нас, духов. Я оттуда, – добавил он, указав на холмистую часть леса, справа от кладбища. Там сейчас стоит наш цыганский табор!

Адриан, все еще ничего не понимая, на всякий случай кивнул головой.

– Кого ты имеешь в виду, говоря о вас?

– Глянь, видишь, Мириам гуляет с Антоном? – Адриан посмотрел в ту сторону, где еще минуту назад был просто туман, теперь зеленел луг, по которому шла высокая, статная женщина в длинном белом платье и в черном жакете, темные волосы были убраны «узлом Аполлона41», что лишь подчеркивало статность и женственность женщины, рядом бежал и кувыркался парень лет тринадцати, в простой крестьянской рубахе и штанах, не особо заботясь о своем внешнем виде и том впечатлении, которое он может оказать на окружающих.

– Может, пойдешь с нами? – спросил старик. Ты вроде нормальный, не бездельник, а то духи любят ничего не делать, не все, конечно, но многие, приходят кто по призыву, кто просто так, прибиваются, обещают чем-то помогать, а в итоге кормятся на халяву и улетают. Адриан, посмотрев на него многозначительно, кивнул, соглашаясь со стариком, чтобы не прослыть невеждой в глазах нового знакомого.

– Как эти? – кивнул Адриан в сторону женщины и прыгающего подростка.

– О нет, – поправил его старик. Мириам самая сильная, она защищает всех нас и целый табор, еще лечит, сильней нее только Корунд, демон, но он на цепи, слишком бешеный, останавливаться не умеет. А Антон так, где-то защищает, где-то выполняет мелкие поручения, мальчишка еще, ветер в голове.