- -
- 100%
- +
– Вопрос уже не о том, чтобы трогаться или подождать, – говорил в своем кабинете и секретарь райкома Истомин, зарываясь пальцами в свою рыжую шевелюру, – а утонуть или не утонуть? Но даже и теперь никто не снимет с нас ответственности ни по хлебу, ни по мясу или молоку. У товарища Грекова своя миссия, – он бросил взгляд в угол комнаты, где сидел Греков, – а у нас еще и другая. Пора уже не щепетильничать с Подкатаевым и с Коныгиным.
Еще не старая, в синем костюме, женщина, сидевшая в кресле у стола Истомина, заметила:
– Подкатаев по сдаче хлеба нового урожая с превышением идет.
– Это после того как ему со стройки целую автоколонну прислали, – бросил с дивана райупол-комзаг Цветков.
– Он и до этого выше районного графика шел.
– Вот, вот, Николай Дмитриевич, – сказал Цветков. – За Подкатаева в нашем районе все женщины горой. Во главе с председателем рика. Конечно, он мужчина видный, но не до такой же степени, чтобы ему одному внимание уделять.
Женщина в синем костюме презрительно покосилась на него:
– Не забывай, Цветков, что ты на бюро.
– Я, Елена Сергеевна, готов отвечать за свои слова. Помню, как еще три года назад ты выгораживала его за крупнейшее, не только в масштабе нашего района, хищение зерна. При явном сокрытии им этого факта от райкома.
– Насчет этого факта, Цветков, я и теперь считаю, как считала тогда. Напрасно ты улыбаешься, тебя, как уполкомзага, это в. первую очередь должно беспокоить.
Цветков еще шире заулыбался.
– Что же я могу с собой поделать, уважаемый товарищ предрика, если этот совершенно бесспорный факт меня давно уже ничуть не беспокоит. Все яснее ясного: что заработал, то и получай.
– Как же это можно увязать с его предшествующей биографией? У него орденов с медалями не меньше пяти.
Истомин, который все это время, не поднимая головы, слушал их перепалку, повернулся к Елене Сергеевне:
– Вы все о той же истории с тремя тоннами зерна?
Греков и сам не заметил, как подался из своего угла вперед.
– В том-то и дело, Николай Дмитриевич, что вся эта история была шита белыми нитками.
Истомин перевел взгляд на райуполкомзага.
– В самом деле, Цветков, и тогда это как-то не вязалось.
Цветков привстал с дивана.
– Но это только доказывает, Николай Дмитриевич, что в работе с кадрами мы часто еще остаемся в плену у бумаги. У кого анкета в ажуре, тот и герой. Но у злостных расхитителей, как известно, она чаще всего и бывает без сучка. В то время– как райисполком не сводил глаз с его орденов, он у государства по дороге на пункт «Заготзерна» целых две полуторки зерна украл. Это в послевоенный голодный год.
– Так, Цветков, ты можешь и меня в соучастницы зачислить.
Истомин счел необходимым поддержать Елену Сергеевну.
– Да-да, это уже чересчур. Но и три тонны зерна, Елена Сергеевна, это три тысячи килограммов.
– Три тысячи сто двенадцать, – уточнил Цветков.
– Тем более. – Истомин отыскал глазами на стуле у двери райпрокурора: – Если я ошибусь, Алексей Николаевич, вы поправите меня. По-моему, хоть за три тонны, хоть за десять килограммов по Указу…
Прокурор выпускал из кабинета в приоткрытую дверь клубы табачного дыма.
– Конечно, градация есть, но все равно наказание неотвратимо.
– Кто у вас следствие вел? – спросил Истомин.
– Филиппов, – стал было отвечать прокурор, но уполкомзаг Цветков опередил его:
– Мы, Николай Дмитриевич, с Филипповым в контакте уже не один год. Он у нас в районе наиболее опытный следователь.
– Да-да, – согласился Истомин. – Ему и лет уже немало. – Он повернулся к Елене Сергеевне. – А этому, Коптеву, если вы помните, сколько тогда было?
– – Как мне не помнить, Николай Дмитриевич, я же на его анкету и наводила ажур. – Она бросила в сторону уполкомзага Цветкова взгляд. – Весной сорок третьего, когда он с проходящими от Сталинграда частями заглянул домой, ему было двадцать девять. А в сорок девятом, когда за ним приехала милиция, он как раз собирался с Зинаидой Махровой в загс.
Истомин задержал невольный вздох.
– Если только три года прошло, то сколько же им еще ждать?
– У них там теперь система зачетов, – оглядываясь на Грекова, сказал Цветков. – Но вообще-то еще семь лет. Если, конечно, Махрова дождется его.
Елена Сергеевна опять покосилась на него.
– Зинаида Махрова и двадцать лет будет ждать.
– А если и нет, другая найдется. Он и через семь лет еще будет мужчина в соку. Не раз может жениться.
– Удивляюсь, Цветков, как с тобой жена живет.
– Я вам, Елена Сергеевна, этот личный выпад прощаю на первый раз.
Райпрокурор невесело вздохнул.
– Вот и поговорили, как соседки через плетень: и отец у тебя был кобель, и бабка воровка, и сама ты сучка.
Истомин встрепенулся за столом:
– Прошу, товарищи, меру соблюдать.
Впервые Греков счел необходимым вмешаться в разговор на бюро.
– Здесь мы, конечно, можем меру соблюсти, но на десять лет может и зачетов не хватить.
– Конечно, срок немалый, – согласился с ним Истомин, – но это дело, товарищ Греков, у нас старое, а время сейчас уже позднее, и пора нам к оргвопросу переходить.
– К какому оргвопросу? – растерянно переспросила председатель райисполкома.
– К тому самому, Елена Сергеевна, – иронически пояснил Цветков, – который в повестке стоит.
– Да, больше терпеть уже нельзя, – отбрасывая рукой свою шевелюру назад и вставая из-за стола, сказал Истомин. Шире приоткрывая из кабинета дверь в приемную, он позвал: – Товарищ Подкатаев! – Ему никто не ответил, Истомин еще больше открыл в приемную дверь и с изумлением сказал: – Он спит.
Всеобщий смех сопутствовал его словам. Первым захохотал Цветков. Но и Греков не смог сдержаться.– Распахнутая Истоминым в приемную дверь открыла всем взорам диван, на котором, положив голову на валик, младенческим сном спал председатель приваловского колхоза Подкатаев. Кончики усов у него мерно вздымались и опускались. Члены бюро райкома, повставав со своих мест, сгрудились в открытой двери.
– Вот это нервы! – восхищенно сказал райпрокурор.
– Умаялся, – заметила Елена Сергеевна.
– Правильно, Елена Сергеевна, – поддержал ее Цветков. – Вы, как предрика, жалеете его, а он и переселение своего колхоза уже проспал, и теперь как ни в чем не бывало на райкомовском диване спит. Вместо того чтобы заблаговременно подготовиться к ответу на бюро, как им удалось все население станицы чуть ли не на восстание против Советской власти поднять. Это несмотря на бдительность товарища Коныгина, которого, правда, почему-то сегодня нет на бюро.
При этих словах председатель приваловского колхоза Подкатаев вдруг, открывая глаза и вставая с дивана, сказал:
– У товарища Коныгина жена рожает, и он был вынужден ее на подводе в роддом лично везти. Другого свободного транспорта у нас сейчас нет.
– А как же сто пришедших со стройки машин?
– Не можем же мы на МАЗе роженицу везти. На них мы теперь уже переселенцев начали возить.
Глаза у председателя Подкатаева смотрели совсем ясно и безмятежно, только на щеке у него отпечатался след от валика.
Возвращаясь к себе за стол, Истомин напомнил:
– Вам бы, товарищ Подкатаев, об этом лучше было раньше подумать. В том числе и о своей дальнейшей судьбе. – Он обвел жестом комнату. – Рассаживайтесь по своим местам и давайте закруглять вопрос. – Он жестко взглянул на Подкатаева: – Что же, по-вашему, получается, вся станица Приваловская у Зинаиды Махровой в руках?
Подкатаев хотел по привычке разгладить усы, но не донес до них руку.
– Я, Николай Дмитриевич, этого никогда не говорил, но и отрицать ее влияние не вправе. Вы же сами знаете, что она всегда у нас в колхозе первая опора была, а потом…
– Только без загадок, – посоветовал Истомин.
– Я эту загадку предлагал товарищу Цветкову еще три года назад решить.
Истомин устало отмахнулся.
– Пока вы спали в приемной на диване, как Ге-
рой Советского Союза, мы здесь всю эту воду в ступе перетолкли.
Подкатаев вдруг стал рыться у себя во всех карманах пиджака, доставая оттуда какие-то бумажки и, шагнув вперед, положил их перед Истоминым на стол.
– Что это? – с недоумением спросил Истомин. – Он вдруг подозрительно уставился на припухшее после сладкого сна на райкомовском диване лицо Подкатаева: – Вы не с похмелья?
Подкатаев поднес руку к усам, чтобы по привычке разгладить их на две стороны.
– У нас в станице, Николай Дмитриевич, и опохмелиться уже нечем. По случаю предстоящего переселения казаки все прошлогоднее вино уже выпили, а новое так и не успело дозреть.
– Вы еще шутите, Подкатаев.
– Какие, Николай Дмитриевич, шутки, если мне приходится все эти три года опохмеляться на чужом пиру. Ворочаться по целым ночам. Помните, мы в сорок девятом свой план хлебосдачи выполнили, а нам еще столько же добавили. Мы уже перевезли весь оставшийся мелянопус в амбар, а товарищ Цветков приказал и его в «Заготзерно» отвезти. До этого Коптев на той же самой полуторке возил зерно с тока в амбар, и у него все сходилось.
Уполкомзаг Цветков встал с дивана.
– Не виляй, Подкатаев, с переселением дотянул до последнего часа и теперь хочешь чуть ли не все на Махрову списать. При чем здесь их свадьба? Мне и отсюда видно, что эти ваши желтенькие квитанции только от тока до амбара, а от амбара до «Заготзерна» должны розовые квитанции быть. И второй план Коптев уже на две недели позже возил. Если он даже не вор, то все равно преступник. Ему надо было на кузов лучше доски нашивать. С таким трудом доставалось это зерно, а он его, по меньшей мере, по дороге растерял. Но и это еще вопрос.
Подкатаев медленно и тяжело взглянул на Цветкова.
– Я и теперь лично обследовал полуторку, она еще бегает у нас. И кузов Коптев как обшил досками…
Истомин взорвался:
– Ну вот, а теперь вы решили еще какой-то полуторкой райкому очки втереть. Все это, товарищ Подкатаев, к вопросу о срыве вами переселения станицы никакого отношения не имеет.
– Не сегодня, так завтра она со всеми своими токами и амбарами под воду уйдет, – вставил Цветков.
– Не все, товарищ Цветков, под воду уходит. Если вам нужны и розовые квитанции, то, вот они.
Все повернули головы к выступившему из своего угла Грекову и увидели, как он, развернув на две стороны, положил на стол перед Истоминым свой фронтовой планшет. – Здесь ровно тридцать одна квитанция. И все, товарищ Цветков, розовые, которыми вы пользуетесь и теперь. Ровно за тридцать один рейс на все той же полуторке Коптева уже за этот июль. И в каждом случае оказался разновес. Здесь все подсчитана. На каждый рейс от приваловского амбара недостает от девяноста пяти до ста килограммов зерна. А вот, товарищ Цветков, подписанная вами три года назад справка о клеймении в вашем районе всех весов.
Склонясь над развернутым перед ним планшетом, секретарь райкома Истомин вдруг обеими ладонями сжал голову и страдальчески взглянул на Грекова.
– Да, но какое же все это имеет теперь отношение к вопросу о переселении станицы Приваловской?
– Как вам, Николай Дмитриевич, сказать. Может быть, вместе с этими желтыми и розовыми листочками у нас с вами сейчас в руках не только судьба двух человек. Я еще не вполне улавливаю связь, но кроме всеобщей, у каждого в станице могут еще быть против переселения и свои личные причины. У Нимфадоры – это церковь. У Григория Шпакова – его терем…
– Это какой Шпаков? – взглядывая на Елену Сергеевну, спросил Истомин.
– Тот самый, Николай Дмитриевич, у кого расписной домик на круче. Действительно терем.
– От которого жена с матросом сбежала, – подсказал Цветков.
– А у Зинаиды Махровой, как теперь уже выяснилось, своя, – продолжал Греков, – и все вместе…
– Правильно, товарищ Греков, – охрипшим голосом сказала Елена Сергеевна.
– Это еще нужно доказать, – заявил Цветков. Но здесь его перебил Истомин, вдруг вставая за
своим столом и приосаниваясь:
– А если еще не сбрасывать со счетов, в какой социальной среде нам приходится эти вопросы решать, то и картина окажется достаточно полной. Это же казачество. Если бы не такой поздний, – Истомин взглянул в окно, – час, об этом можно было бы подробно поговорить. К сожалению, вы все уже почти спите. Между тем у нас еще напряженный день впереди. Отпускаю вас вздремнуть ровно на три часа. Заседание бюро райкома считаю временно прерванным.
В эту минуту на столе у него зазвонил телефон. Истомин поднял трубку и опять опустил на рычажок. Но телефон продолжал звонить беспрерывно и требовательно. Еще несколько раз Истомин старался прервать его звонок, поднимая и опуская трубку, В конце концов он поднес ее к уху и крикнул:
– Я же предупреждал, чтобы во время бюро!… Все в кабинете услышали раздавшийся из трубки звучный голос районной телефонистки:
– Товарища Грекова срочно ищут со стройки.
Истомин молча протянул Грекову трубку, и тот сразу узнал голос Цымлова. На этот раз Федор Иванович заикался гораздо больше обычного. Греков, полуотворачиваясь, прижал трубку к уху.
– В-василий Г-гаврилович, – скорее догадался, чем понял из его заикания Греков. – У нас чепе.
Греков инстинктивно нагнул голову, понижая голос:
– Побег?
– Да.
– Кто? – еще больше отворачиваясь к стене, спросил Греков. Услышав ответ Цымлова, он прикрыл ладонью трубку. – Кто-нибудь знает?
– Я еще р-рапорта не подавал.
– Козырев?
– Я его отправил на три дня на к-корчевание леса.
– Это хорошо, – сказал Греков.
– У в-вас, В-василий Г-аврилович, есть з-зацеп-ка? – с надеждой спросил Цымлов.
Греков как будто не слышал его слов. Он смотрел в окно, в котором, лилово набухая, опять громоздились над районной станицей и над затопленной вокруг нее поймой черные тучи.
– Должна быть гроза, – неожиданно сказал он в трубку. – Я сейчас же выезжаю. До моего возвращения чтобы…
Совсем не заикаясь, Цымлов выдохнул:
– И Автономов?
– И он.
В ту же минуту, когда Греков положил' трубку, от Приваловской докатилось ворчание грима.
6
Гроза, все время бродившая вокруг Приваловской, вернулась. Белым дневным светом молний освещало небогатое убранство дома Зинаиды Махровой: стол под махорчатой желтой скатертью, семейные фотографии над комодом на побеленной стене, цветастую занавеску в углу, за которой стояла кровать. Сама Зинаида едва успела добежать до дома из садов, попав под ливень, и теперь сидела на кровати без кофточки, отжимая мокрые волосы.
Уже в трех или четырех местах гроза кострами зажгла по станице скирды старой соломы, чакановые крыши домов и летних кухонь. От могучего удара молнии раскололся от вершины до корня пирамидальный тополь, простоявший у колодца наискось от дома Зинаиды всю ее жизнь. Ветер, продувая сквозь расщепленный надвое ствол, заиграл на нем, как на трубе, издавая все одну и ту же ноту.
Вода шла по улицам вровень с заборами и заходила во дворы. Тому, кто рискнул бы теперь пуститься по затопленной станице в путь, впору было бы садиться за весла или бросаться вплавь.
Так почти и пришлось теперь человеку, которому зачем-то неотложно понадобилось спешить по центральной улице под проливным дождем. Шел он по пояс в суглинисто-желтом бурном потоке, а на низких местах, где улица спускалась с бугра в балку, ему приходилось разгребать воду руками. Ливень уже не хлестал, а порол ему прямо в лицо. Вспышками освещало непокрытую кругло остриженную голову.
Свернув из ерика, бушевавшего по центральной улице, в проулок к дому Махровой, он перешагнул через невысокий плетень и поскребся пальцами в окно. Подождал, прижимаясь к стене дома, чтобы вода с крыши не падала на него, и во второй раз уже постучал косточками пальцев в окно сильнее. Если бы не гроза, ночью далеко бы разнесся по станице этот стук. В окне забелело лицо, сквозь стекло, глянули во двор большие, округленные испугом глаза. Новая вспышка помогла им увидеть того, кто стучал в этот поздний час, они еще больше расширились и исчезли. Загремела дверь, открываясь и впуская с улицы в дом мокрого до последней нитки и насквозь про-, дрогшего под ветром и дождем человека.
Несмотря на то что хозяйка, открывая ему дверь, уже знала, кого впускает, она спросила в сенях:
– Это ты?
– Я, – ответил он таким голосом, будто кто-то сдавил пальцами ему горло.
И только после этого она припала к нему, мокрому и холодному, в чем была – в ночной рубашке, под которой содрогалось ее горячее тело. Он прикоснулся было ладонями к ее вздрагивающим плечам и тут же отдернул их.
– Кто-нибудь в доме еще есть?
– Я одна. Мой квартирант сказал, что не скоро вернется.
– Какой квартирант?
– Тут один уполномоченный. За переселение нас агитирует. Да ты не дрожи. Когда ты первый раз постучал, я подумала, что это дождь перешел в град. Ты давно стучишь?
– Нет. – Ему, видимо, обязательно нужно было до конца выяснить еще кое-что: – А бабушка Уля?
Она не сразу ответила:
– Ее я похоронила уже скоро год. Я тебя не стала расстраивать в письме.
На этот раз он, видимо, уже не смог справиться со своими чувствами и, обнимая ее, сжал широкими жесткими ладонями плечи. Но она тут же выскользнула из его рук.
– Ой, да что же это я держу тебя в сенцах. Смотри, сколько с тебя уже натекло. – Она зябко переступила босыми ногами в луже воды. – Пойдем скорей в дом. Сейчас я мигом печку затоплю, у меня нарублены дрова.
В доме было тепло, но она, усадив его на стул, тут же, не откладывая, принялась разводить в печке огонь. Как была в ночной рубашке, так и опустилась на корточках перед печкой, подкладывая в нее дрова и разжигая их. Под полотном рубахи обозначились ее спина и бедра. Пламя, вспыхнувшее в печке, пронизало ее всю с такой отчетливостью, что он на секунду прикрыл глаза и отвел их в сторону. Вдруг она испуганно обернулась к нему. Но совсем не оттого, что он мог увидеть ее такой. Разгибаясь и вглядываясь в его лицо, спросила:
– Но как же ты? – и, увидев, что он, не отвечая, продолжает смотреть в сторону, утвердительно сказала, отказываясь поверить своей тревожной догадке: – Тебя, конечно, отпустили, да?
Он покачал головой:
– Нет.
Она отшатнулась.
– Значит, ты?…
– Погоди, – и, положив свои большие руки ей на плечи, он торопливо заговорил, оглядываясь на окно: – Ты сейчас не спрашивай меня. Мне так нужно было повидаться с тобой, и потом я обратно вернусь, никто не успеет и хватиться. Понимаешь? А там скажу, что залез в трубу и проспал. Я найду, что сказать. Ты только не бойся, мне за это ничего не будет. Но я тебя обязательно должен был повидать. – И он все гладил своими жесткими ладонями ее вздрагивающие плечи.
Гроза над станицей кипела и громыхала.
7
– Папа, когда же ты свозишь меня на Саркел или в ваш новый парк на правом берегу? У тебя хоть в воскресенье могут оказаться свободными для своей дочери час или два? – спросила у Автономова за обедом Оля.
– Приказывай. Сегодня я в твоих руках. Она испытующе взглянула на него.
– А если бы я и в самом деле захотела сейчас на Саркел?
– Туда мы сегодня уже не успеем. А в парк – пожалуйста.
– Нет, я хочу на Саркел. Он же скроется под водой.
– До этого еще далеко. Ты еще не знаешь, какой у нас новый парк. Отчасти он слился из смежных казачьих садов, но прибавилась к этому и аллея голубых елей. Я еще три года назад за ними в Нальчик целый автопоезд посылал.
…Парк и в самом деле был хорош тем, что он еще не потерял облика садов, но уже и окутался голубым блеском. Топор не тронул и тополей, разбросанных по границам бывших садов между яблонь, груш и жердел. Вокруг них жались кусты черной смородины, крыжовника, шиповника. Днем здесь пахло разогретыми солнцем яблоками, а к вечеру их уже начинал побеждать запах молодых елей.
Но молодежь, которая к вечеру сходилась посредине парка на новую залитую асфальтом танцплощадку, больше не все эти запахи сюда влекли, а звуки баяна, аккордеона или же радиолы.
Автономов с Ольгой, приехав в парк, сперва посидели на скамейке в тени, провожая гуляющих по аллеям парней и девчат взглядами, но потом поднялись и тоже стали гулять. Теперь уже их стали провожать взглядами. Многие, не зная, что к Автономову приехала дочь, удивлялись тому, что гуляет он с такой еще совсем молодой девушкой, но тут же и оправдывали его, любуясь им. Особенно девчата со стройки. Не по своим сорока пяти годам был он, по их мнению, как мужчина, еще совсем хорош. Немудрено, если такого полюбит и молоденькая. А когда Автономов с Ольгой подошли к асфальтовому пятачку в центре парка, где вокруг восседающего на стуле аккордеониста вращалась карусель танцующих, и тоже включились в эту карусель, ропот восхищения пробежал по толпе зрителей, обступивших танцплощадку. Неизвестно, когда и где научился Автономов так танцевать не только вальс или фокстрот, но и танго. Даже те из зрителей, которые были убеждены, что все эти западные фоксы и танго не что иное, как буржуазный разврат, заколебались. Никакой развинченности, а даже как-то по-русски. Девчата со стройки ревнивыми взглядами пожирали партнершу Автономова, а Люба Изотова была готова разорвать ее в клочья и успокоилась только тогда, когда кто-то вспомнил, что это же его дочка, которую Автономов сам ездил в Ростов встречать на машине. После этого восхищение стало всеобщим. Вместе со всеми теперь и Люба Изотова любовалась этой парой. Правда, она, наверно, умерла бы от блаженства, если бы Автономов когда-нибудь вот так же, с полупоклоном, проводил ее на место после очередного тура танго. Все перешептывались, что у Автономова дочка такая красавица, и обсуждали, какие у нее волосы, какая фигура, а ножки так прямо выточенные. Да и странно, если бы у такого отца она была иной. К тому же уже передавалось по кругу как достоверное – она в Москве учится в консерватории, а выросла ведь без матери. Вот что значит такой отец. И Автономов, пока девушки наблюдали, как он водил свою даму по кругу, обрастал в их глазах суммой все новых и новых достоинств. Вот это верность – не женился, а посвятил себя дочери, хотя стоило ему только мигнуть, и любая, закрыв глаза, пошла бы за него. Значит, это враки, что в наше время уже не бывает вечной любви, а все только от дверей и до дверей загса.
Вдруг после третьего тура, протанцевав вальс, Автономов подвел Олю к Вадиму Звереву, который только что свою даму, Люсю Солодову, уступил другому партнеру.
– 'Ты, Зверев, не возражаешь, если я доверю тебе свою дочку?
Вадим встряхнул чубом и, склоняясь перед Ольгой, приложил к груди руку.
– Прошу.
– Вот тебе, Оля, второй и окончательный кавалер, он тебя и до самого дома доставит, а мне еще нужно заехать в управление. Учти, я тебе не какого-нибудь стилягу нашел, – и, снова обращаясь к Вадиму Звереву, строго напомнил: – Смотри, чтоб до самого дома, иначе…
– Иначе, Юрий Александрович, вы вычеркнете меня из списков, представленных к правительственным наградам, – кладя руку на талию Оли и выводя ее в круг танцующих, ответил Вадим. Но аккордеон уже заглушил его слова вступлением в танго «Ревность».
И теперь уже из толпы зрителей Автономов некоторое время сам наблюдал, как Вадим Зверев водит Олю по кругу. Теперь отцу со стороны можно было полюбоваться, какая она действительно красавица, и это не только потому, что она его дочь. Все думают то же самое, глядя на нее, и его уха касается их восторженный шепот. Но из всех, наблюдающих сейчас за нею, только он один и видит в ней то, что не может видеть больше никто: танцуя, она еще больше похожа на покойную мать, которую так, в сущности, и не знала. Как же и когда она могла перенять от нее эту манеру вот так же танцевать, забыв обо всем на свете, слегка откинув голову и кружась так, что юбка раздувается у нее, открывая синие трусики. Но и партнера он выбрал ей под стать. Вадим Зверев и собой недурен, и умеет вести даму.
Глядя на них, Автономов вдруг испытал прилив знакомой уже тревоги: только бы не подхватил ее в жизни какой-нибудь проходимец, как подхватил, должно быть, ту черноглазую блондинку, на которую Автономов наткнулся на плотине, и вот так же не изломал, не изувечил ей душу. Нет, не для такого ращена, вон какая выкохалась. И сердце у нее еще совсем незащищенное, никакой брони. При мысли об этом буйная ярость подымалась в груди у Автономова. Если бы он мог знать наперед, заранее, он бы уже теперь своими руками разорвал того негодяя. Но и теперь, пока он жив, ничто ей не угрожает и не может угрожать. Вадим Зверев ведет ее и уверенно и бережно, недаром Автономову давно нравится этот парень. Танцуя, они о чем-то болтают– между собой, Автономов примерно догадывался о чем. Указывая глазами на грудь своего партнера, Ольга, должно быть, спрашивает у него, за что именно он получил свой значок отличного крановщика, а он, тоже скашивая глаза себе на грудь, отвечает ей какой-нибудь шуткой. За этим у него не станет.