Мой позывной «Вестница»

«Академик»

Надо ли говорить, что, приехав домой, я застала совершенно ту же картину, которую успела подсмотреть в своем недавнем сне. Те же обшарпанные стены и изуродованная кабинка лифта. Только сын, предупрежденный о моем приезде, уже не задавал нелепых вопросов, но молча обнял меня все в том же своем невозможном халате, и мы долго стояли с ним и плакали.

– Как долго тебя не было, мама, – восклицал он, – нам так тебя не хватало.

– Но зато я больше тебя не оставлю, – повторяла я.

Со стороны могло показаться, что после долгой разлуки обнимаются ровесники, но я-то знала, что стала старше его даже не на одну, а на несколько жизней.

Потом мы поехали на кладбище повидать могилку мужа, который умер три года назад. И опять мы плакали, но уже в последний раз.

Разумеется, я поехала и на работу, но там уже не было никого, кто бы был со мной знаком. К тому же и численность работников на бывшем «почтовом ящике» сильно сократилась, а пустующие корпуса взяли в аренду посторонние фирмы, в основном торговые.

В отделе кадров приняли от меня заявление, что я прошу восстановить меня на работе в прежней должности, и облегченно вздохнули, узнав, что я не претендую ни на какую материальную компенсацию.

Затем я написала заявление об увольнении по собственному желанию, и с выправленной трудовой книжкой отправилась в пенсионный фонд.

Скоро я стала пенсионером с почти полувековым трудовым стажем, однако пенсии моей, как выяснилось, едва хватало расплатиться за коммунальные услуги.

А что же Гена – мой храбрый охотник? К сожалению, дела у него обстояли нет так гладко, как хотелось.

В моем «почтовом ящике» его признавать не хотели, так как он был не штатным работником, а, так сказать, прикрепленным.

Когда же он поехал в Иркутск, оказалось, что такой организации, как «Каскад», давно не существует. Так что подтверждение его существования вообще оказалось под большим вопросом. Он не застал в живых своих родителей, у которых был поздним ребенком, и поэтому его единственной связью с человечеством оставалась одна я.

Ну, и как бы поступили Вы, оказавшись в подобном положении? Что сделал он, я знаю: пошел на охоту. По тем самым местам, по которым он невольно путешествовал, вроде, всего лишь спустя полгода, а на самом деле больше двадцати лет назад. Даже кедры успели за это время подрасти, а подлесок вообще превратился в большие деревья. А вот горы совсем не изменились, они были все те же…

Примерно в то же самое время я также не собиралась сидеть сложа руки, и первым делом устроила генеральную уборку в квартире, которой не касалась женская рука со времен моего отъезда.

Сын как мог пытался мне помочь, а на самом деле только суетился без толку. И еще я совершенно его смутила, задав вопрос почему он не женат. Он отвечал, что собирался жениться, но все никак не решался сделать предложение, а когда его девушка вышла замуж за другого, совершенно махнул на себя рукой.

Толя вдруг вспомнил, как отец рассказывал ему о странном звонке вечером того же дня, когда я пропала после снежной бури. Слышимость была очень плохая, но он узнал мой голос. Как будто я сообщила, что добралась нормально и попросила сказать сыну, чтобы он не расстраивался, когда от него уйдет девушка. Потому, что я нашла для него другую невесту.

Больше звонков от меня не было, и об этом все забыли. Даже когда приходили из каких-то официальных органов и расспрашивали обо мне.

Я хорошо понимала, что не могла звонить в тот день, но слова о том, что я обещала найти для сына невесту, не давали мне покоя. Мне вдруг до смерти захотелось понянчиться с внуками.

Узнав про мое чудесное спасение, к нам с первого дня начали приходить соседи. Дом был ведомственный. Раньше он принадлежал Бауманскому Техническому Училищу, а теперь – Техническому Университету, что было одно и то же.

С некоторыми соседями я была знакома еще со студенческой скамьи, с большинством по работе мужа, а с остальными – просто по-соседски. И у всех я спрашивала: как они запустили дом до такого состояния.

– А что мы можем поделать? – отвечали соседи.

Дела в Бауманке шли со скрипом. На технические специальности который год был недобор. Сейчас все стремились стать юристами или финансистами, а инженерные специальности не котировались у современной молодежи.

– Ну, хорошо, – убеждала я, – на работе проблемы и платят мало, но это совсем не значит, что нужно жить наравне со свиньями.

Не добившись согласия уговорами, я решила действовать своим примером. Купила краску и валики и ближе к концу рабочего дня вышла красить подъезд. Пример подействовал. Скоро нас уже было несколько женщин, а за нами и мужчины потянулись. Покрасили стены подъезда на всех этажах, отмыли кабинку лифта, а для того, чтобы бомжи не заходили в подъезд, решили организовать дежурство.

Сначала на общественных началах, а потом скинулись на зарплату вахтера. Нашли свободное место, соорудили перегородки и провели телефон. Скоро наш подъезд было не узнать.

– Мам, а я и не знал раньше, что у тебя такие организаторские способности пропадают, – твердил мой сын.

– А ты еще многого обо мне не знаешь, – отвечала я шутливо.

Постепенно молва обо мне ширилась и меня начали приглашать в разные студенческие аудитории. Получила я предложение и от бауманцев.

К тому времени я уже не просто отбывала «номер», рассказывая о том, что произошло в тот памятный день, но и говорила о том, какой я оставила страну двадцать два года назад и какой застала ее сейчас.

Да, я помнила и электрички из всех окрестных городов в Москву за продовольствием, и набившую оскомину идеологию, и пустые, бессодержательные передовицы газет, и еще многое-многое другое.

Но я помнила и достижения нашей страны и то, что на мою пенсию тогда я могла бы более или менее прилично жить, а теперешняя пенсия походила больше на насмешку.

И, главное, я помнила, что мы гордились своей страной и были ее патриотами, и никому бы не позволили оплевывать ее, как делают это сейчас, унижать и прошлое, и настоящее великого народа.

Это низкопоклонство перед Западом, признаться, коробило меня больше всего. И еще сплошные американские боевики в кинотеатрах и бесконечные сериалы по телевизору.

Некоторым, и таких было большинство, нравились наши встречи, другие пытались возражать, а иногда даже оскорбить меня.

Одним словом, я становилась популярной личностью, но эта популярность была неформальной, потому что ни одно официальное лицо со мной не встречалось и не общалось.

За исключением, пожалуй, одного случая.

Как-то утром мне позвонили и сообщили, что со мной хотят встретиться. К тому времени я уже привыкла к различным звонкам и к индивидуальным, и коллективным встречам, поэтому даже не стала уточнять, кто это позвонил и зачем нам встречаться.

Черная «Волга» с проблесковым маячком, обходя пробки довольно быстро доставила меня к девятиэтажному зданию на Хорошевском шоссе. Я даже не обратила внимания, была ли вывеска на этом стеклянном здании, потому что меня оперативно, без всяких формальностей доставили в кабинет начальника.

Он был мне совершенно не знаком, как, впрочем, и все другие видные деятели последних десятилетий.

Это был полный мужчина лет за шестьдесят, больше похожий на ученого, каким он в действительности и оказался, чем на чиновника или военного.

– Здравствуйте, Екатерина Ивановна, – сказал он сочным баском и представился, – наслышан о Вас и хочу познакомиться лично.

Он вышел из-за стола, протянул мне руку, а потом усадил в кресло напротив.

– А скажите, то что с Вами произошло – действительно было? – продолжил он.

Я подтвердила, что все в точности так и было.

– Еще один вопрос. Вы какими языками владеете?

Я ответила, как в анкете, что в школе и в институте изучала немецкий.

– Да, нет, я спросил, какими языками Вы действительно владеете?

– А Вам откуда это известно? – спросила я недоуменно.

– Ну, мне положено это знать по долгу службы. Так, какими?

Я рассказала, что неожиданно для себя обнаружила, что понимаю корейский и китайский, и говорю на английском.

– А еще на каких? – не унимался он.

Я чистосердечно ответила, что не знаю.

– А давайте проведем один маленький эксперимент, – предложил мой собеседник, – я буду задавать Вам вопросы на разных языках, а Вы постарайтесь ответить мне на том же языке, на котором я задал вопрос. Договорились?

– Хорошо, – ответила я и мы продолжили довольно оживленную беседу, которая продолжалась не меньше часа.

Мой собеседник был действительно ученым, потому что языков он знал, как мне показалось, не меньше десятка.

– Фу, – сказал он, устало отдуваясь и переходя на русский.

– Это просто поразительно! Вы меня совершенно выбили из колеи. Я и сам не знал, что помню некоторые из языков, а Вы шпарили на каждом из них совершенно не задумываясь. Скажите, а Вы можете назвать, на каких языках мы с Вами только что разговаривали?

Я ответила, что, скорее всего, первым был арабский, потому что в моей группе в институте был студент из Египта, и я еще помню, как звучал этот язык, а про другие я сказать ничего не могу.

– Поразительно! – воскликнул мой собеседник, – мы с Вами разговаривали, действительно, на арабском, а еще на персидском или на фарси, на иврите, на языке пушту и дари, на амхарском и коптском. А Вы не заметили ничего странного в моем произношении?

– Нет, – ответила я, – только мне показалось, что на двух последних языках Вы выражались не совсем правильно. Я бы сказала немного по-другому. И я повторила его слова так, как считала правильным.

– Поразительно, – в третий раз повторил мой ученый собеседник, – я не знаю, как это можно объяснить, или Ваш феномен вообще не поддается рациональному объяснению, но Вы, Екатерина Ивановна, судя по всему, являетесь совершенно уникальным специалистом. А скажите, кто-нибудь еще знает о Ваших способностях?

– В таком объеме, как Вы, никто. Догадывается только мой товарищ по несчастью, и астроном в обсерватории. А больше ни с кем на эту тему я не разговаривала.

– Очень хорошо. Буду откровенен с Вами. Наша страна переживает нелегкие времена. И еще я знаю, что у Вас сильны патриотические настроения. Скажите, пожалуйста, а мог бы я попросить Вас время от времени оказывать для страны определенную, весьма необременительную услугу?

– А почему бы и нет, – согласилась я, – для меня главное знать, что это принесет хоть какую-то пользу.

Мы условились, с кем я буду общаться впредь по рабочим вопросам, а со своим собеседником, которого я стану называть «Академиком», я еще долго потом не встречалась.

«Жаным, жаным…»

Затем, как-то сразу решилась и судьба моего Толика. Еще при первом посещении Бауманки я обратила внимание на кафедре у сына на славную скуластенькую девчушку с раскосыми глазками, высокую и тоненькую, как тростинка. Все звали ее Катя.

Вечером за ужином я спросила о ней сына.

– А, это моя аспирантка, казашка, зовут ее Катима. Только, видимо, придется мне с ней расстаться по причине ее полной неспособности к техническим наукам.

– Как же она попала к вам в аспирантуру, – поинтересовалась я, – у нее что, богатые родители?

– Да нет, и родители у нее совсем не «крутые», и окончила она университет с «красным дипломом», но после этого с ней что-то произошло. Дикая она какая-то. При встрече она буквально двух слов связать не может. А то и вовсе, покраснеет, расплачется и убежит. И повторяет только по-своему: «Жаным, жаным…».

«Да, ведь это по-казахски означает «милый мой», – смекнула я, – выходит, это не девчонке, а тебе нужно ставить «двойку» за отсутствие сообразительности».

Но вслух сказала:

– А давай мы ее пригласим в гости. Может быть она в домашней обстановке не так дичиться будет.

Так оно и получилось. От чая и любимых Толиком домашних блинчиков с джемом, да еще от нескольких приветливых слов оттаяла наша дикарка. А когда я под каким-то предлогом отправила сына в другую комнату и сказала ей несколько слов по-казахски – что тут случилось. Она бросилась мне на шею и, рыдая, начала рассказывать, что любит Анатолия Павловича еще со студенческих времен. Ради него и училась на отлично, и в аспирантуру поступила, а он ничего не видит и только сердится на нее. А тут еще парень из общежития, где она живет все это время, приставать начал. Буквально проходу ей не дает. И нет у нее, видно, другого выхода, кроме как вернуться в родной свой город Семипалатинск.

– Вы, наверное, и не слышали про такой? – спросила она свозь слезы.

– Почему же не слышала? Слышала, правда, бывать не приходилось. В нем наш великий писатель Федор Михайлович Достоевский ссылку отбывал. Но давай-ка мы с тобой о другом поговорим…

Давно уже вернулся мой сын и с немым удивлением смотрел на то, как его мать и незадачливая аспирантка сидят на диване обнявшись, обливаются слезами и перекидываются фразами на совершенно не понятном ему языке.

– Вот, что, Катюша, – сказала я уже по-русски, – перебирайся-ка ты из своего общежития к нам. У нас как раз свободная комната имеется. А чтобы вот этот бесчувственный увалень тебя не обижал, я буду следить сама. А там посмотрим… Договорились?

В ответ она вспыхнула жарким румянцем и зарыдала уже в голос.

Нужно ли говорить, что скоро в нашей семье был уже не один, а два кандидата технических наук. Почему два? Потому что через несколько месяцев сыграли мы свадьбу. Довольно скромную, учитывая наши финансовые возможности, но веселую.

После ухода Кати, сын еще долго допытывался о характере нашего разговора, но я стояла как та скала, и не слова не сказала о чувствах девушки, предоставив ему самостоятельно пройти весь путь от антипатии до любви. И еще он постоянно твердил мне, как бы извиняясь за что-то, что он уже старый и толстый.

– Посмотри, какой у меня живот! Самому на себя смотреть противно. Разве могу я такой понравиться молоденькой девушке?

– Ну, о том, чтобы живот не висел, самому заботиться нужно. Кстати, если ты думаешь, что твой папа был вылитый Аполлон, когда я выходила за него замуж, то очень глубоко ошибаешься. А кроме того, у казахов в народе, как я слышала, еще до сих пор есть такое представление: чем у мужчины живот круглее, тем это престижнее. Понял, меня?

Ему еще многое нужно было преодолеть в себе, прежде чем он отважился сделать предложение своей Катиме.

Сейчас у меня подрастает троица прелестных внучат, раскосеньких в маму и пузатеньких – в отца.

Я, разумеется, от всех них без ума.

Мой охотник

Спустя почти полгода после нашего столь неожиданного возвращения, зимним морозным днем к нам в квартиру позвонили. Я открыла дверь. На пороге стоял, как мне показалось, незнакомый человек, в бороде, и немыслимой, вероятно, собольей шубе, на голове у него был экзотический треух из того же меха, что и шуба, а на ногах – щегольские унты. В нем было что-то отчаянное и порождало ассоциации то ли с героями Мамина Сибиряка, то ли Джека Лондона.

В первый момент я его совсем не узнала, только глаза показались знакомыми: это был мой охотник!

Уже в прихожей Гена снял не только верхнюю одежду, но и накладную бороду, и превратился в прежнего моложавого парня.

Однако было что-то новое в выражении его лица, и смысл произошедших в нем перемен я узнала только из его рассказа.

В один из первых дней своего повторного путешествия, переправляясь через небольшой знакомый ручеек он нагнулся, чтобы зачерпнуть воды и машинально взял со дна небольшой камешек, как будто кто-то специально ему в руку сунул. Так же, не глядя, повертел его в руке.

Камешек был плоский, как раз такой, чтобы пускать его по воде – «печь блины». Машинально провел по нему пальцем – он оказался совсем гладким на ощупь. И еще странно увесистым: так должен весить совсем порядочный «голыш». Только тогда Гена посмотрел на свою находку – без сомнения это был золотой самородок.

Сердце у него екнуло и забилось часто-часто. Еще в школе они ездили на экскурсию на север области, в Бодайбо, на золотоносный рудник. Там им показывали золотые самородки, некоторым даже руками давали потрогать – Гена и сам был из числа таких счастливцев.

Он внимательно посмотрел перед собой и заметил в ручье еще несколько самородков. Сомнений быть не могло.

Он открыл месторождение рассыпного золота.

Самое важное, что золота здесь никто не искал, во всяком случае, за двадцать лет его отсутствия. Все знали, что на северо-востоке области, в Бодайбо находится богатейшее месторождение Сухой Лог и еще множество других, и все это в глухой тайге, без дорог и жилья. А здесь было сравнительно, конечно, по сибирским меркам, близко и до Иркутска, и до трассы, а вот, поди ж ты, веками лежало здесь золото, дожидаясь, что придет сюда он, пропавший на два десятилетия чудесно спасшийся охотник, и совершенно случайно откроет все это богатство.

Гена разбил лагерь возле самого ручья и в течение недели буквально на четвереньках облазил русло ручья от его истока, бьющего из горы родника, до устья – места впадения в довольно крупную речку. Получилось километров десять и везде встречались небольшие самородки. Но больше всего их было вблизи горы.

Гена приспособил для сбора самородков полуторалитровую пластмассовую бутылку из-под «Кока-Колы», слегка обрезав горлышко, и в конце поисков бутыль почти наполнилась, и таскать ее было тяжело.