Мертвая зыбь. Хроника операции «Трест»
- -
- 100%
- +
Якушев молча брал письмо за письмом, на коричневой оберточной бумаге, на обороте обоев, на клочках. Это были волнующие человеческие документы. Писали малограмотные люди, но в кривых строчках, в больших, старательно выписанных буквах, в каждом слове были искренность и выстраданная правда, сокровенные чувства народа.
Дзержинский сидел откинувшись, полузакрыв глаза. Потом протянул руку и взял часть писем.
– Слушайте, Александр Александрович! В своих показаниях вы откровенно рассказали о деятельности контрреволюционной организации, которой руководил ваш штаб, или Политический совет МОЦР, как вы его называли. В Петрограде, Киеве, Ростове-на-Дону, на Северном Кавказе этот совет организовывал террористов, диверсантов, шпионов, сторонников Врангеля, Николая Николаевича. Лично вам я не могу отказать в смелости и решительности, вы проявляли мужество отчаяния. Но никто не может быть героем, когда идет против своего народа. Помнится, это сказал Виктор Гюго. Мужество, истинный героизм в том, чтобы идти с народом, с теми, кто защищает государство рабочих и крестьян… Вы в своих показаниях откровенно назвали тех, кого завербовали, сделали членами преступной монархической организации. Среди них есть люди, не окончательно погибшие для своей родины, люди, которые колеблются, сомневаются, задают себе вопрос: зачем мы связали свою судьбу с судьбой врагов революции? И что же, вы, Якушев, не чувствуете своей вины перед теми, кого вели на гибель, бросите их и вас не будет мучить совесть? Подумайте об этом. Вы должны помочь нам разобраться в том, кто из этих людей окончательно погиб и кто может еще стать честным гражданином своей страны. Вот ваш долг. Не поздно еще повлиять на тех, кого можно спасти, открыть им глаза, чтобы нам не пришлось их карать. Подумайте вот о чем: мы хотим не только карать, но и перевоспитывать тех, в ком есть крупица совести. Если вы сумеете убедить хоть одного из них стать честным советским гражданином, мы будем вам благодарны. Если вы поможете нам обезвредить неисправимого врага – это будет большой вашей заслугой. Вы писали в своих показаниях, что навсегда отказываетесь от политической деятельности. А я призываю вас к тому, чтобы вы вернулись к политической деятельности. Но не по ту, а по эту сторону баррикады. Вы сделали один шаг, надо сделать следующий. Я думаю, что вы поняли – нельзя оставаться нейтральным, между двух лагерей. Вы должны встать на защиту родины, активно оберегать ее от злейших врагов, от интервентов, контрреволюционеров, террористов и шпионов. Вы должны бороться не на жизнь, а на смерть с вашими бывшими единомышленниками. Это значит, надо играть роль прежнего Якушева – монархиста, контрреволюционера, заговорщика – и в то же время вместе с нами обсуждать меры, как вскрыть заграничные связи монархистов, парализовать попытки МОЦР вредить народу, взять под контроль действия этих озверелых врагов родины. Вы понимаете, о чем я говорю?.. Знаю, вам трудно ответить сейчас, сию минуту. Было бы странным, если бы вы не обдумали это мое предложение. Мы ждем ответа… Это и есть тот второй путь, о котором я вам говорил в начале нашего разговора. Это выход из положения, в котором вы очутились.
На этом кончился разговор с Дзержинским. Он продолжался почти три часа. Якушев видел, чего стоил Дзержинскому этот разговор. Усталость проступала на его лице.
«На плечах этого человека лежит сверхчеловеческий труд», – подумал Якушев. Он знал, что Дзержинский совмещал работу в ОГПУ с деятельностью на транспорте. Недавно он вернулся из Сибири. Дзержинский возглавил комиссию по восстановлению сибирского транспорта. И это было особенно важно в 1922 году. «Железный Феликс» доложил Центральному Комитету партии о политическом положении в Сибири и о состоянии сибирского транспорта. Готовилась важная реформа управления путями сообщения. В то же время руководитель органов государственной безопасности нашел возможным уделить три часа ему, Якушеву, надеясь превратить бывшего контрреволюционера в сторонника советской власти и активного борца с контрреволюцией. «Я нужен родине. И я должен служить ей честно, не так, как служил ей в прошлом», – решил Якушев.
13
В ту весну, в апреле 1922 года, кажется, не было дома в Москве, где не говорили бы о конференции в Генуе. Думается, так было во всей России. Одни надеялись на успех конференции и думали, что жить станет легче, исчезнет опасность новой интервенции, другие, враги, злобно ругали Антанту, которая вздумала разговаривать «на равных» с большевиками, вместо того чтобы напасть на Советскую Россию.
Дзержинский в своем кабинете, в доме на Лубянской площади, перечитывал речь Чичерина на первом пленарном заседании конференции. Он узнавал мысли Ленина, руку Ленина. В те дни, когда на Политбюро обсуждали, какой политической линии держаться в Генуе, Дзержинский был еще в Сибири и писал: «Сибирский хлеб и семена для весеннего сева – это наше спасение и наша опора в Генуе».
Теперь он читал, вникая в каждое слово речи Чичерина: «Установление всеобщего мира должно быть проведено, по нашему мнению, всемирным конгрессом, созванным на основе полного равенства всех народов и признания за всеми права распоряжаться своей собственной судьбой».
Дзержинский понимал: много воды утечет, пока западные державы признают право Советской республики распоряжаться своей судьбой. Разговаривая в Генуе, они в то же время поддерживают заговоры внутри Советской страны, поддерживают и белоэмигрантские организации. Это было хорошо известно Дзержинскому, и все-таки он считал полезным, что Чичерин полным голосом заговорил об установлении всеобщего мира на основе полного равенства всех народов.
Вячеслав Рудольфович Менжинский
Позвонил телефон из Кремля. Дзержинский взял трубку и услышал:
– Ну, с весной вас… Признаться, надоела зима? А?
Он узнал голос Ленина, который отличил бы от тысячи других голосов.
– Теперь поговорим о политической погоде. Чичерин хорошо сделал, когда повторил слова итальянца: «Здесь нет ни победителей, ни побежденных…» Но я не убежден в том, что наши делегаты в полной безопасности в Генуе, как вы полагаете?
– Вы правы, Владимир Ильич. Покушение возможно. Меры предосторожности и охраны со стороны хозяев страны очень сомнительны. Наши рабочие знали это, когда не хотели отпускать вас в Геную. По нашим сведениям, наблюдается оживление деятельности белой эмиграции, в особенности монархических группировок…
– Это понятно, они думали, что нэп – признак нашей слабости, и разочарованы.
– Мы следуем вашим советам, Владимир Ильич; и пока стараемся глубже проникнуть в их планы. У меня, например, была долгая беседа с одним бывшим монархистом Якушевым. Он теперь полностью на стороне советской власти и может принести нам пользу. В прошлом занимал довольно видное положение… Говорит, что сейчас эти господа в поисках денег. Иностранцы после всех разочарований не слишком щедры, хотя очень старается Коковцов…
– Коковцов? Финансист? Ученик Витте… Кстати, о курсе, какой сегодня курс? В январе золотой рубль стоил двести восемьдесят восемь тысяч бумажных рублей, а сегодня перешел за миллион… Эту проблему надо решать… И конечно, не как Витте и Коковцов… Я позвонил вам вот почему: товарищ Серго поставил вопрос о грузинских меньшевиках. Вы их держите в тюрьме?
– Да. В Тифлисе и в Поти.
– Серго бомбардируют письмами родственники. А что, если мы господ меньшевиков вышлем за границу?
– За границу? Меньшевиков?
– Да. Они будут там нас ругать, но, пока мы их держим в тюрьме, их коллеги из Второго Интернационала на этом спекулируют в своих странах. А когда меньшевики появятся на Западе и начнут ругать нас, они еще больше скомпрометируют себя в глазах рабочих. Пусть едут.
– А дадут ли им визы французы? У нас с Францией нет дипломатических отношений. Впрочем, может быть… через Красный Крест.
– Как? Мы еще будем заботиться о меньшевиках? Пусть сами достают себе визы!
– Для этого их надо доставить в Москву.
– Доставим. Пусть хлопочут через польскую миссию.
– Пустить их гулять по Москве?
– Пусть гуляют! Вот они потолкаются в прихожей у польского посла, поводят их за нос французы – они понюхают их свободу…
Ленин засмеялся так весело, что Дзержинский тоже не мог сдержать улыбку.
На этом кончился разговор. Дзержинский положил трубку и задумался: какую жизнь прожил Ленин – кампания за кампанией, вечная борьба, основание партии большевиков, революция 1905 года, борьба против империалистической войны, против оборонцев, апрель 1917 года – «Апрельские тезисы» и первые слова на вокзале: «Да здравствует социалистическая революция!», борьба с колеблющимися, а далее – Октябрь и провозглашение советской власти. Брестский мир и снова борьба с противниками мира, гражданская война и поворот к нэпу… Это все легко пересказать, но какие силы, какую волю и решимость надо иметь, чтобы все это вынести на своих плечах… И что еще впереди?
А в эти минуты Ленин думал о Дзержинском и велел позвонить Обуху, спросить, что говорят врачи по поводу здоровья Дзержинского, нельзя ли дать ему две недели отдыха. Одиннадцать лет тюрьмы, каторга и такая адовая работа. Надо настаивать на отдыхе, хотя бы двухнедельном.
14
О чем бы ни думал Якушев, он возвращался к разговору, который произошел в кабинете Дзержинского. Сослуживцы, жена и дети заметили, что, всегда внимательный, очень точный во всем, что делал и говорил, он отвечает невпопад, а то и оставляет вопросы без ответа. Дома он запирался в своей комнате, часами неподвижно сидел, устремив взгляд в одну точку: Якушев спорил с собой.
«Если я люблю свой народ, то как я мог быть заодно с этими зубрами, которые о народе говорят не иначе как «хамье», «быдло», серьезно обсуждают, сколько десятков, сотен тысяч крестьян, рабочих придется скосить пулеметами. И все, чтобы вновь вступил на престол «всепресветлейший», «вседержавнейший» государь император Николай Третий или Кирилл Первый. Правда, были исключения. Вот, например, старый князь Тверской: не хотел нового царя, принял утрату своего титула и поместья как должное, отказался уехать за границу и умер на родине. Впрочем, много ли таких было?..» Политический совет МОЦР иногда называл себя «звездной палатой». Он вспомнил тайное совещание бывших воспитанников лицея в 1919 году. Это было празднование лицейской годовщины. Лицей! Но разве они гордились Пушкиным, великим поэтом России, воспитанником лицея? Они гордились канцлером Горчаковым, сановниками и придворными, которые тоже вышли из стен лицея. И никто никогда не назвал имен декабристов Пущина и Кюхельбекера, товарищей Пушкина по лицею.
Но больше всего Якушев думал о тех, кто, неизвестно почему, оказались участниками монархической группы. Вспомнился Градов, видный московский адвокат, либерал, защищавший революционеров на процессах. Его втянули в группу «испытуемых», и он взял на себя добывание денег для монархической организации. «А что, если попытаться помочь старику, сказать о ненужности его участия в делах МОЦР», – подумал Якушев. И вскоре случай помог ему выполнить это решение.
Был выходной день, жена и две маленькие дочки ушли в цирк, сын Саша остался дома, готовил уроки. Справившись с арифметическими задачами, он заглянул в комнату к отцу и робко сказал:
– Ты обещал…
– Что? Ах да… В другой раз.
– Ну тогда в «Густые сливки».
Так называлось кафе в Столешниковом переулке. В витрине этого кафе была завлекательная надпись: «Нас посещают дети кушать сливки».
«Надо угостить мальца и отвлечься немного», – подумал Якушев.
– Одевайся. Пойдем.
Они шли по улицам Москвы, все вокруг интересовало мальчика – автомобиль с надписью «Прокат» в желтом кружке, цыганка, привязавшаяся к отцу: «Позолоти ручку – погадаю». Мальчик читал вслух вывеску: «Зубной врач Вильгельмсон. Прием с 10 до 2-х».
«Все интересно, когда тебе десять лет», – думал Якушев.
А сын бежал немного впереди. Скоро они дошли до кафе.
В кафе с трудом нашелся свободный столик – всюду сидели мамаши или бабушки, девочки и мальчики. Якушев уже собирался устроиться у дверей, когда кто-то его взял за рукав. Он оглянулся и увидел Евгения Христофоровича Градова и маленькую девочку, вероятно, внучку.
– Присаживайтесь, Александр Александрович. От дверей дует.
Немного помедлив, Якушев сел.
– А молодежь сядет против нас. Рядом с Верочкой. Так, молодой человек?
«Молодой человек», то есть Саша, сел рядом с Верочкой. Ей было лет пять, не более.
– Внучка? – спросил Якушев.
– Внучка. У меня трое внучат: Петенька от Лиды, а Верочка и Оленька от Сережи.
Якушев опять подумал: «И этого безобидного старика втянули в шайку извергов и убийц…»
– Евгений Христофорович… – Якушев оглянулся, звенели ложечки, мамаши и бабушки занимались собой и своим малолетним потомством. – Евгений Христофорович… Вы помните беседы у вас в Мамонтовке на даче? И один разговор в дачном поезде… Подождите, Евгений Христофорович! – Якушев видел, что старик изменился в лице и открыл рот, собираясь его прервать. – Подождите… Я прошу считать эти беседы несостоявшимися. Их не было. Их не было, и я и вы должны об этом забыть.
Прошло несколько секунд, пока Градов смог понять, о чем идет речь. Он вдруг просветлел и, чуть не опрокинув стакан, бросился пожимать руку Якушеву. Успокоившись, сел и стал внимательно слушать.
– Евгений Христофорович! Забудьте. Никаких разговоров на эту тему не было, – внушительно повторил Якушев. – И никаких денег у Кушакова на известные вам цели не просите.
– Да я и не просил. По зрелом размышлении я решил воздержаться, зная, что недавно привлечен к работе в Наркомюсте. Работать и держать нож за пазухой не в моих правилах…
– Вы абсолютно правы. На этом мы кончим. Как ваша подагра?
– Беда! Что поделаешь?! Годы…
И они заговорили о другом. «Работать и держать нож за пазухой» – это мне не в бровь, а в глаз. А ведь я так работал. Нет, рвать так рвать…» К вечеру Якушев и Саша возвращались домой.
– Папа, – сказал Саша, – я поиграю во дворе. Можно?
– Иди… Скоро придет мама.
– Будем играть в «красные» и «белые».
– То есть как?
– В войну. Я буду краском, а Витька с того двора – беляк.
– Хорошо…
«Всюду одно и то же… Всюду борьба. Даже у детей».
Якушев позвонил и вдруг вспомнил, что в квартире никого нет. Он достал ключ и вошел в коридор. Навстречу ему бросился Бум, визжа от радости.
Пройдя в кабинет, как был, в пальто, Якушев сел и взял папиросу. На душе стало чуть легче – с Градовым уладилось. Но разве это все? И тут он услышал звонок, слегка тявкнул Бум. Якушев пошел к дверям, открыл дверь и окаменел. В дверях, поглаживая рыжую холеную бородку, стоял Стауниц.
– Вы? – с удивлением сказал Якушев. – Какая неосторожность!
– Не беспокойтесь. Я произвел разведку и установил, что вы один в квартире.
В это мгновение сорвался со своего коврика Бум и с яростью залаял на Стауница.
– Уберите вашего тигра…
Якушев подхватил собаку под мышку и отнес на кухню.
– Странно, – сказал он, проводив Стауница в свою комнату. – Бум никогда никого не трогает, ласковая собачка.
– Возможно. Но этот шум ни к чему.
– Чем обязан? – сухо спросил Якушев. – Полагаю, что дело неотложное и важное.
– Совершенно верно. Разрешите доложить: помещение на Болотной площади приведено в порядок. Может вместить чуть не сто человек, если понадобится созвать съезд провинциальных групп.
– По поводу съезда мы еще ничего не решили в Политическом совете. Собрать такое количество людей – небезопасно. Кроме того, пока мы не получим помощь из-за границы, средств на организацию съезда монархических групп у нас нет.
– Оборудование помещения обошлось недешево. Ртищев мне говорил, что у вас есть виды…
– Виды есть. Но денег пока нет.
– В связи с этим надо обсудить важный вопрос: об «эксе».
– О чем?
– Об экспроприации. Члены моей группы томятся, требуют активных действий. Предлагают «теракт», то есть террористический акт. Поскольку Политический совет поручил вам руководство нашей «семеркой», мы бы просили вас пожаловать завтра в восемь на Болотную площадь. Пароль: «Я от Селянинова». Отзыв: «Фонтанка, шестнадцать». Позвольте откланяться.
Якушев проводил Стауница. Выпущенный из кухни Бум злобно лаял ему вслед. «Что ж, надо решать…» Он погладил собаку и подумал вслух:
– Ты, оказывается, разбираешься в людях. Впрочем, это не люди!
И опять перед глазами Якушева возникли Ртищев, Остен-Сакен и многие другие. Нечего сказать – «друзья»! С кем он хотел связать свою судьбу! Кто их союзники – грабители и убийцы!
Он вскочил и пошел было к телефону. Потом остановился. Нет, этого не скажешь по телефону. Якушев взял бумагу и твердым почерком написал:»…сегодня я окончательно убедился в том, что оставаться между двух лагерей мне невозможно. Я готов бороться вместе с вами, бороться на жизнь и смерть с врагами советского народа и прошу вас оказать мне доверие. Я, конечно, явлюсь на очередное сборище так называемого Политического совета МОЦР и «семерки». И отныне все, что там будет происходить, вам будет в точности известно. Надеюсь, у меня хватит сил играть роль прежнего Якушева… Если бы я не явился на совещание Политического совета МОЦР и не присутствовал на собрании «семерки» Стауница, это вызвало бы подозрение в том, что я хочу отойти от МОЦР. Я слишком много знал, чтобы они оставили меня в живых. Я мог поступить иначе: бросить им вызов и заявить, что их политическая программа несбыточна, а кровавые затеи омерзительны, – в этом случае я не ушел бы живым, и это был бы род самоубийства.
Правильнее и честнее всего – всецело перейти на сторону революции, стать верным помощником ГПУ в борьбе с оголтелыми врагами новой России, сохраняя личину прежнего Якушева, одного из руководителей МОЦР. И я выбираю этот путь».
Письмо прочитал вслух Дзержинский. Был первый час ночи. В его кабинете собрались Артузов, Пилляр, Косинов и Старов, который с тех пор стал держать постоянную связь с Якушевым. Тут же находился и автор письма.
– Товарищи всецело доверяют вам, Александр Александрович, – сказал Дзержинский, – письмо подкреплено фактами. Характеристики всех этих деятелей совпадают с нашими данными. Вы правильно отметили цензовый состав их: крупные землевладельцы, балтийские бароны вроде Нольде и Остен-Сакена, махровые черносотенцы из «Союза Михаила-архангела», бывшие сенаторы, придворные чины, гвардейские ротмистры… Я обращаю ваше внимание на то, что авторитетных военных в штабе МОЦР пока нет. Об этом вы должны поднять вопрос в Политсовете. Для чего? Скажу впоследствии. Не все монархисты – тупоголовые кретины. Среди них есть весьма опасные люди – хитрые и злобные, хотя бы этот Стауниц.
– Мне думается, что Александр Александрович должен взять в свои руки закордонные связи, – сказал Артузов. – Основание такое: благодаря своему служебному положению он может получать командировки за границу и сноситься непосредственно с парижскими и берлинскими зубрами. Надо стремиться к тому, чтобы Якушев стал как бы министром иностранных дел МОЦР…
Дзержинский кивнул.
– Но это в будущем. Ваша задача сейчас заключается в том, чтобы устранить из МОЦР и из «семерки» Стауница наиболее опасных и активных врагов. Постарайтесь умело скомпрометировать их. Вы, честный и бесстрашный руководитель организации, якобы отстаиваете чистоту белого движения и под благовидным предлогом отсекаете от организации авантюристов и проходимцев. Вы будете сообщать нам о том, какие действия предпринимает организация, контролировать ее и предупреждать нас о таких опасностях, как подготовка террористических актов или диверсий. Мы говорили с вами и о том, что надо помочь тем, кто сомневается или колеблется. Они должны отойти от монархистов.
– Я это уже делаю.
– Отлично. Но главная задача, – устраняя из руководства МОЦР опасных людей, стремиться к тому, чтобы на их место в организацию проникали наши люди…
– Военного руководителя мы постараемся подобрать, – сказал до сих пор молчавший Пилляр.
– И еще… Нужно дать условное наименование МОЦР. Это необходимо для связи с эмигрантскими организациями за границей. Внешне оно будет служить щитом для конспирации. Для нас это будет условное название операции в целом. Я предлагаю отныне вашу организацию именовать «Трестом». Об изменений названия сообщите Политсовету и всем «друзьям» за границей. Сейчас это название соответствует времени, оно звучит безобидно. Повторяю, самое важное – это внедрить наших людей в контрреволюционную организацию, сделать ее нашим «Трестом». Не менее важно – уберечь организацию от губительного влияния заграничной контрреволюции. Этого возможно будет добиться под флагом того, что организация хочет вести самостоятельную политику.
На этом кончился разговор. Якушев убедился, что ему доверяют, более того, считают верным боевым товарищем.
Правда, немного удивляло, что никто не обратил внимания на его донесение о «краскоме». Впрочем, Пилляр сказал, что этой личностью займется Особый отдел.
15
Якушев не торопясь шел по Софийской набережной, иногда останавливаясь, поглядывая на Кремль, на Большой дворец, купола соборов. Над зданием «Судебных установлений», как оно называлось до революции, алел флаг, вспыхивая в лучах заката. В Кремле было тихо, сонно, только изредка мелькал силуэт самокатчика.
Был конец теплого, солнечного дня, и, поглядев со стороны на Якушева, можно было подумать, что человек решил прогуляться после трудового дня. Вблизи бывшей кокоревской гостиницы, теперь общежития, Якушев свернул в переулок и вышел на Болотную площадь.
В те годы площадь была застроена торговыми помещениями, складами и выглядела совсем иначе, чем в наше время. Днем здесь был овощной торг, все вокруг пропахло запахом овощей, овчины, дегтя, трудно было протиснуться между ломовых телег. Но к вечеру площадь пустела. Читая вывески: «Власов и Кочетков», «Товарищество Хлоповых», «Нейман и Марковский», Якушев в одном из дворов двухэтажного старого дома нашел голубую вывеску «Товарищество Флора». Ее трудно было заметить в глубине двора. Почти в ту же минуту, неизвестно откуда, возникла высокая фигура человека в брезентовом балахоне и кожаной фуражке.
– Я от Селянинова.
– Фонтанка, шестнадцать, – ответил человек в балахоне, гремя ключами, отворил дверь, пропустил Якушева. Вспыхнула электрическая лампочка, тускло осветившая помещение, похожее на склад. Да это отчасти и был склад, вдоль стен заваленный мешками, заставленный ящиками. Но в глубине стоял стол, покрытый холстом, поодаль две скамьи и диван, железная печка-буржуйка, от нее коленом под потолком труба.
– Придется подождать. Вы изволили прибыть немного раньше времени. Присаживайтесь, ваше превосходительство.
– Садитесь и вы, – сказал Якушев.
– Мне полагается быть снаружи, но поскольку время не пришло, могу побыть здесь.
– Вы ведь не всегда были на таком амплуа, то есть сторожем?
– С вашего позволения, я коллежский асессор. Двадцать лет состоял на государственной службе в Петербурге, в департаменте полиции. Кончил в Москве лицей цесаревича Николая.
– Это Катковский?
– Так точно. Наш лицей не очень чтили, учились не одни дворяне, не то что в Петербурге, в Александровском лицее. Потому мы не бойко двигались по службе. Я, например, дослужился до коллежского асессора, а служил при Плеве, Трусевиче, Курлове, Климовиче, Белецком, при Джунковском тоже служил… Всех пережил.
– Вот почему Фонтанка, шестнадцать!
– Именно поэтому. Вы, ваше превосходительство, знали олсуфьевский особняк на Фонтанке, шестнадцать? На вид он небольшой, два подъезда: первый подъезд – квартира министра внутренних дел, там всегда стоял городовой на посту, а другой подъезд – наш, департаментский.
– Проезжал, вероятно, не раз… Но не запомнил. Особняк действительно небольшой. Как же там все умещалось: и квартира министра и департамент полиции?
– А вы не приметили, позади пятиэтажный большой дом пристроен? Вот в том доме и была святая святых – департамент. Я ведь служил в особой политической части, в шестом делопроизводстве.
Кадр из телефильма «Операция «Трест»
– Любопытно. В качестве кого?
– Дослужился до чиновника особых поручений при вице-директоре департамента. – Он горестно вздохнул: – Какой был порядок! Еще от третьего отделения было заведено… конечно, масштаб у нас побольше…
– Интересно…
– Возьмем, скажем, особую политическую часть, пятое делопроизводство. В нем шесть отделений. Первое – переписка общего характера, второе – эсеры, третье – эсдеки, четвертое – инородческие организации, пятое – разбор шифров и шестое, самое важное, – личный состав, агентура внутренняя и заграничная. Я был по внутренней…