- -
- 100%
- +
Но самое удивительное открытие приготовлено нам в конце абзаца: «слова» у автора «приходят в ум». Здесь необходимо со всей ответственностью заявить, что «слова», если говорить по-русски, «приходят на ум» и никак иначе приходить не могут.
«Опрятная дрессированная домработница открывала обитую вишневой кожей дверь». (75-я стр.)
Помните зверя Шарика, с которым мы познакомились на 10-й странице? Мы еще гадали с вами, не человек ли он? Теперь вот пришла пора гадать, не зверь ли домработница, открывающая дверь.
«Эта сорочья страсть к пустякам – от отца. Тому тоже в придачу к жизни совершенно необходимы были запонки, заколки,… и прочая собачья чушь. (Потом, после ночного сдержанного звонка в дверь, когда вдруг жизнь его навсегда закатилась за глухие кожаные спины, вся эта милая чепуха тоже закатилась…)» (75-я стр.)
Для начала заметим, что «в придачу к жизни» человеку невозможно ничего дать – ни «запонки», ни «заколки», если только автор под жизнью человека не подразумевает исключительно его существование как биологической (белковой, если угодно) субстанции. Но в этом случае абсолютно все, кроме плоти, вытолкнутой на свет из утробы матери, дается человеку в придачу к его жизни, а не только «запонки и прочая собачья чушь».
Вообще-то можно было не рассуждать так серьезно. Представьте себе: приходите вы в гости на день рождения и говорите: «В придачу к вашей жизни я от всей души дарю вам…»
Далее поясним, что речь в тексте идет о муже главной героини романа, которого когда-то давно подняли ночью с постели и навсегда увели люди из компетентных органов, видимо из НКВД.
Чтобы читатель не очень сильно переживал за давно сгинувшего в застенках чекистов мужа старухи, автор придумал бесподобную метафору, не содержащую и намека на страшную судьбу, предначертанную арестованному. Жизнь мужа, оказывается, всего лишь «закатилась за глухие кожаные спины», будто он колобок из сказки. Туда же, надо полагать, закатились и запонки с заколками.
Метафора настолько же сомнительная в художественном отношении, насколько безупречно нейтральная – в политическом.
«…в последний раз, в этот самый последний визит, после прекрасного уютного обеда…, – дочь повела ее в гостиную…» (78-я стр.)
Помните, читатель, на 69-й уютной странице нам повстречались «уютное имя Саша», «уютная благопристойность» и «уютный брак»? Теперь вот «уютный» обед.
Обед бывает званым, обильным, сытным, долгим, вкусным, но чтобы обед был «уютным»? «Как вам мой обед?» – спрашивает вас хозяйка дома перед расставанием. И вы отвечаете: «Уютный… особенно десерт…» Какой, по-вашему, будет реакция хозяйки?
«…Саша умерла давным-давно, а вместо нее говорила и двигалась рыжая высушенная кукла, дохлая и благовоспитанная». (78-я стр.)
Только что, на 55-й странице, автору для сравнения понадобился «высушенный кузнечик», помните? Здесь же, на 78-й, мы с вами узнаем, что «высушенными» бывают и куклы. И еще мы узнаем, что «рыжие высушенные куклы», оказывается, все «дохлые», но при этом ведут себя благовоспитанно. Надо сказать, что автор ломится в открытую дверь: читатель и так понимает, что если куклу высушить, то она станет «дохлой».
Никак не может автор обойтись без вычурных сомнительных сравнений. Ведь был уже «эскалатор с ошметками сохлой грязи», были «обломки кораблекрушений», всплывающие, когда им вздумается, был «голенастый высушенный кузнечик». Нет, теперь вот еще «дохлая высушенная кукла».
«Молча откинув голову, он рассматривал жену, как смотрят на незнакомку в вагоне метро». (80-я стр.)
Нельзя «смотреть на» кого-либо, как «рассматривать» кого-либо, равно как нельзя рассматривать кого-либо, как смотреть на кого-либо. «Он рассматривал жену, как рассматривают незнакомку» – вот и вся недолга.
«Весь этот загадочный обмен представлялся Нине туром старинного менуэта: роскошный трехкомнатный кооператив уплыл в туманное отдаление, там распался на две и одну, обернулся тремя коммуналками… и в конце концов из… хитросплетения обменов выплыл к Нине этот обломок, за который она и уцепилась помертвевшими руками…» (81-я, 82-я стр.)
Заметим, что Нина менуэтами никогда не увлекалась, не по этой она части, она переводчик с испанского языка. Автор наделил ее невероятной образностью восприятия действительности. Судите сами: чтобы усмотреть в обмене кооперативов, коммуналок и прочих квартир разного достоинства что-либо, напоминающее «старинный менуэт», в котором пары – всего то! – иногда менялись партнерами, надо иметь весьма изощренное воображение. Посмотрите, что у нас с вами творил «трехкомнатный кооператив», главный герой, так сказать, менуэта. Уплыл черте куда, затем распался, после обернулся (оборотень, не иначе!) и в итоге откуда-то выплыл.
«… из … хитросплетений обменов выплыл к Нине… обломок…» Кажется, в воображении своем автор не отстает от героини. «Хитросплетение обменов» у него – прямо пучина морская, из которой «выплывает… обломок». Морская тема близка автору. Вспомните хотя бы «обломки кораблекрушения» на 74-й странице. Там их было много, и они всплывали, когда им вздумается, а здесь обломок один и он «выплывает». Там они были обломками воспоминаний, а здесь обломок – однокомнатная квартира, за которую Нина «уцепилась помертвевшими руками». Почему «помертвевшими»? До настоящего момента автор ни разу не обмолвился о том, что у Нины серьезно нарушено кровоснабжение верхних конечностей.
«Судьба столкнула их в трамвае…» (84-я стр.)
Речь идет о героях романа Матвее и Нине. Судьба, по версии автора, «столкнула» их в трамвае, не в буквальном, разумеется, смысле. Правда, сталкивают людей обычно лбами. Судьба же этим старается не заниматься, даже в переносном смысле: для знакомства она сводит людей.
«Она висела над могучим невозмутимым дядькой в затертой тирольской шляпе с двумя эфирными перышками на боку. Дядька величественно смотрел в тряскую книгу. Нина сверху заглянула в страницу. «Ложись, Роза, – сказала мать. – Ложись и отдохни. Тебе нужно обсохнуть…». (84-я стр.)
Далее, сразу же после знакомства с Розой из тряской книги, Нина увидела в трамвае Матвея.
«Дядька», над которым «висела» Нина, был незнакомым ей человеком и просто ехал в трамвае. То, что дядька был «могучим», наверное, можно было увидеть, «вися» над ним. Но вот загадка: как она узнала, что он «невозмутимый»? Может быть, пассажиры в трамваях всегда невозмутимы? И как Нина умудрилась, глядя на дядьку сверху, определить, что он «величественно» смотрит вниз в книгу? С какой стати он делал это величественно? Может быть, величие распирало дядьку оттого, что у него на голове была тирольская шляпа и из нее торчали перья? И даже если бы она видела его глаза, как бы она распознала в них величие? Хотя со способностями как у Нины возможно многое. Например, совсем рядом на 82-й странице обмен московских квартир представлялся Нине старинным менуэтом.
А почему у незнакомого «могучего невозмутимого дядьки» с «величественным взглядом» книга мелко тряслась? Может быть, он злоупотреблял спиртным и был с бодуна без опохмела? Или, может быть, на рельсы по всему маршруту трамвая хулиганы насыпали мелкой дроби?
Теперь вспомните, читатель, как ранее Нина «глядела в холст» на 22-й странице, а на 74-й – старухе «слова приходили в ум». Здесь же, на 84-й, «Нина… заглянула в страницу», видимо не осознавая того, что «заглядывают в книгу», а «смотрят на страницу» – и никак иначе.
Но все это, читатель, мелочи. Главный же вопрос заключается в следующем: для чего автору понадобился этот абзац? Неужели всего лишь для того, чтобы героиня романа Нина, перед тем как судьба свела ее с Матвеем, успела некоторое время повисеть (когда еще доведется!) над незнакомым могучим дядькой в трамвае и узнать из его тряской книги, что какой-то Розе, у которой есть заботливая мать, надо непременно лечь, отдохнуть и обсохнуть?
«Матвей… рассматривал… женское лицо и рассеянно думал, что пластический строй этого лица напоминает образы готических храмов». (85-я стр.)
Подвергать сомнению думы Матвея сложно, Матвей – человек искусства.
Чтобы было не скучно, читателю предлагается самостоятельно решить обратную задачку, а именно: выбрать пару-тройку готических соборов (хоть Кельнский собор, хоть Миланский заодно с Реймсским) и исследовать их «образы» на предмет похожести на «женское лицо» с аналогичным «пластическим строем». Попробуйте начать с малого. Найдите в «образах» соборов детали готической архитектуры, напоминающие «пластический строй» носа, лба, ушей, подбородка со скулами, глазниц женского лица. Может быть, вам повезет и вы усмотрите в проеме входной двери Кельнского собора пластический строй женского рта, например.
«Остановок пять потребовалось на выяснение, где и при каких обстоятельствах они сталкивались, пока, наконец, не нащупали Луневых, общих знакомых, семью врачей, обогревающих людей от искусства». (86-я стр.)
Читатель, конечно же, понял, что наша парочка, Матвей и Нина, пять остановок кряду занималась ощупыванием общих знакомых. И труд их был вознагражден: семейство Луневых – благодаря их избыточному тепловому излучению – было наконец идентифицировано на ощупь!
«Брови у нее были подвижные, взлетные, глядя на них, думалось: «по мановению». (87-я, 88-я стр.)
У всех людей брови «подвижные» в том смысле, что при желании человек может ими подвигать. Возможно, автор хотел сказать, что у Нины брови были подвижными сами по себе? Но этот вариант самостийности мы уже проходили. Помните, на 6-й странице автор убеждал нас, что лицевые мышцы героя «выработали мерзейшую, легкую улыбку»? И мы с вами выяснили, что мышцы сами ничего не могут выработать. Тогда остается лишь один вариант: Нина постоянно двигала бровями, иначе невозможно объяснить их «подвижность».
«Взлетные брови». Это какие? Парашютом? Может быть, в виде триумфальной арки? В виде крыльев? Готовые взлететь?
И наконец «…думалось: «по мановению». О чем думалось-то? По мановению «подвижные»? Или по мановению «взлетные»? По мановению чего? И почему думалось «по мановению» и никак иначе?
Если совсем серьезно – хорошо уже то, что брови были не подвижно-взлетные в любимом авторском стиле, а просто «подвижные» и просто «взлетные» – по отдельности.
«Нина в тот день набегалась по редакциям и только перехватила в одном буфете убитый и сухой, как осенний лист, сырник…» (90-я стр.)
Почему сырник убитый? Кто его убил? Почему сырник не может быть всего лишь несвежим? Или вчерашним, заветренным сырником? И почему «сухой, как осенний лист»? Осенний лист, сорвавшийся с ветки, может быть, между прочим, не сухим и даже мокрым после дождя. Тогда уж надо было написать со всей определенностью, что сырник был сухим, как сухой осенний лист.
Еще немного об убийстве сырника. Да, есть такое жаргонное слово «убитый», но его применяют в отношении вещей технических, которые изнашиваются в процессе эксплуатации. Убитый двигатель, например. Но сырник никто (хочется надеяться) не эксплуатировал и не изнашивал.
И зачем автор поясняет, что трапеза Нины состоялась в «одном» буфете? Разве могло быть иначе? Можно было съесть один сырник более чем в одном буфете? И с каких это пор порция сырников стала состоять из одного творожного кругляша?
Предложение – на две строки, а вопросов – на десять.
«Вдруг просто и быстро рассказал свою жизнь». (91-я стр.)
Можно иногда и «рассказать свою жизнь», чего ж тут такого. Главное, чтобы это в привычку не вошло.
«Соглашайтесь, Нина. Не знаю, как умолить вас. Я косноязычен. Рассказать ваше лицо я сумею только кистью». (94-я стр.)
И все-таки – привычка! Вот ведь и лицо герой, по версии автора, тоже «рассказывает». Правда, сам покаялся: «косноязычен». Ничего не поделаешь – художник!
«Веревкин может. Веревкин вообще эквилибрист от искусства. Он умеет – враскорячку. Одной ногой упирается в нечерноземную кочку, на которой восседают эти, певцы деревни, ну как их…, зато другой блудливой ногой нащупал недавно авангардистский ручеек, по которому в иные мастерские приплывают довольно пышные иностранные пироги». (102-я стр.)
И вновь разные по достоинству ноги. Помните конечности в вельветовых штанах и мокасинах на 5-й странице? Одна конечность была верхней, ею можно было слегка покачивать. Позже, на 7-й странице, левая нога на эскалаторе была опущена по ранжиру ниже правой. Но тут, на 102-й странице, просто откровенная несправедливость: одна нога торчит в непролазной грязи, уперлась в какую-то кочку, ладно бы нормальный чернозем был, зато другая – в новомодном ручейке, сыро – зато престижно. И стоит этот самый господин Веревкин по желанию автора в неприглядной позе, одной ногой в грязи завяз с «певцами деревни», другой – в благодатной воде, и нащупывает этой самой «другой блудливой ногой» проплывающие «пышные пироги».
Потрясающая картина! И то ведь верно: неча сидеть сиднем по пыльным кабинетам и высасывать литературу из пальца, – всех на природу-мать! Там вам аллегории россыпью, на каждой нечерноземной кочке, в каждом кривом ручейке.
Чего только на белом свете не было: и блудливые жены были, и блудливые руки были, и блудливые взгляды шарили по сторонам, как прожекторы по ночному небу, и блудливые псы маялись в поисках блудливых сук. Блудливых ног не было, читатель, мировой литературой клянусь.
А Веревкин-то и впрямь виртуоз! Как Матвей с Ниной на 86-й странице в трамвае долго «нащупывали» Луневых, так этот ловкий господин умудрялся ногой (!), читатель (пяткой ли? пальцами? всей ступней? – неведомо), нащупывать «пышные иностранные пироги». И отличал ведь, подлец, заморские от наших!
Передохнем немного после видения картины русского Нечерноземья с раскоряченным Веревкиным посередине и дальше в путь по новым авторским буеракам.
«Господи, и ведь не в деньгах же дело,… сколько можно стыдливо и гордо насиловать свою пресловутую духовность…» (103-я стр.)
Соприкасаясь с «духовностью», надо быть предельно осмотрительным, материя исключительно тонкая. Предлагаю сначала спокойно разобраться, что означает «гордо», а затем – что означает «стыдливо».
«Гордо» – значит 1) с чувством собственного достоинства, 2) сознавая свое превосходство, возможно 3) с важностью и даже 4) надменно.
«Стыдливо» – значит 1) робко, 2) застенчиво, 3) стесняясь, 4) несмело.
Теперь, читатель, тщательно перемешайте гордость и стыдливость. Далее, имея под рукой необходимые ингредиенты, попытайтесь представить себе духовного человека, который вкривь и вкось использует свое пресловутое проявление духа, выражающееся в следовании моральным ценностям, отдаваясь этой практике с робким чувством собственного достоинства, с застенчивым осознанием своего превосходства, со стеснительной важностью и несмелой надменностью.
Представили себе этого «гордого» и «стыдливого» насильника? Уникальный духовный персонаж получился, не правда ли?
«…она улыбалась радушной улыбкой хозяйки, так что мышцы шеи ныли». (104-я стр.)
Чего ж тут удивительного, обычное дело: мышцы губ ведут себя как хотят, конструируя самые разные улыбки, вовлекают в это действо мышцы челюстей, гортани и дальше – до мышц шеи, которые и начинают ныть. Несправедливость, конечно, ужасная: губы развлекаются – а ты страдай. Это как если бы ваш сосед пил всю ночь, а у вас поутру голова болела.
Между прочим, читатель, у вас когда-нибудь бывало такое, чтобы от улыбок болела шея?
«Она была красива пожилой античной красотой». (104-я стр.)
«Пожилая» красота, юная, среднего возраста красота, молодая... Какой фразой политики отмахиваются от микрофона? Ну да – «без комментариев!»
P.S.
Читатель, никогда не говорите своей даме, что она красива «пожилой» красотой, можете получить по лицу. Прошу вас, не спорьте, упоминание античности – хоть римской, хоть греческой – вас не спасет.
«…кивала… на замечательный портрет покойного Шурки Каменецкого, где холодные синие держали психологическое напряжение пространства». (106-я стр.)
Очень хочется узнать: где все-таки прятались эти "холодные синие"? И как выглядят? И чем они умудрялись держать «напряжение»? И что это за «пространство», у которого есть «напряжение»? И почему у «пространства» напряжение «психологическое»? Ведь «психологическое» – значит относящееся к психологии, а психология изучает психику людей, никак не пространств.
Может быть, нам с вами, читатель, тоже что-нибудь эдакое замутить, как нынче говорят? Как-то вот так: «…на портрете… теплые розовые подчеркивали мягкую рассеянность пространства…» Недурно?
И теперь пусть не мы с вами, читатель, а автор попробует доказать, что теплые розовые на такое не способны и что в подчеркивании мягкой рассеянности чего бы то ни было нет ни капли смысла.
«…Из окна было видно, как на остановке полная свежей утренней ярости толпа набросилась на подъехавший автобус». (109-я стр.)
Вы в недоумении, читатель? Еще бы! Вы пытаетесь обнаружить хоть что-нибудь, достойное упоминания в данной статье, – и не находите! И не найдете, потому что перед вами безупречно написанное предложение с удивительно точным образом «набросившейся на автобус толпы».
«Небо между тем налилось той особенною эмалево-сгущенной синевою, какая бывает солнечной осенью, когда деревья уже пусты и строги…» (109-я стр.)
Парочкой «эмалево-сгущенная», как, впрочем, и парочкой сгущенно-эмалевая, нас не удивишь, разбирать не будем. А вот приемлемость в тексте «пустых» деревьев проверим антонимом: полные деревья. Если полных деревьев быть не может, то и «пустых» тоже. Вообще, определение «пустой», если речь идет о вещах материальных (может быть пустой разговор, пустые хлопоты), предполагает наличие площади или объема, которые возможно чем-нибудь заполнить или наполнить: комнату – мебелью, площадь – людьми, сосуд – водою, шар – газом, стол – бумагами. Дерево же заполнить (наполнить) ничем нельзя. Так что деревьям без листвы в русском языке голыми быть допустимо, а вот «пустыми» – нет.
Кстати, до сего времени сонму настоящих и прошлых поэтов и писателей вполне хватало этого определения.
«К следующему автобусу прибило новой толпы, вскормленной бытовой остервенелостью». (109-я стр.)
Только что мы радовались с вами тому, с какой точностью автор описал поведение первой толпы желающих попасть в автобус. Но вот вторая толпа не «набросилась» на автобус, ее «прибило», как волной прибивает к берегу всякий мусор; еще раз убеждаемся, что морская тема близка автору (смотрите стр. 74 и 81-82).
Поведение толпы, читатель, оставляю вам для самостоятельного изучения. Только немного помогу, направлю, так сказать. Для начала выясните, что такое «остервенелость» вообще. Выяснив, извлеките из нее «остервенелость бытовую». Постарайтесь отфильтровать без примеси. А теперь представьте себе, что вы вскормили толпу этой самой «остервенелостью бытовой». После этого попытайтесь понять, почему первая толпа, атаковавшая автобус со «свежей утренней яростью», вызывает восхищение, а вторая, непонятно чем «вскормленная» и «прибитая» к автобусу чуть позже, не вызывает даже сочувствия.
P.S.
Кстати, читатель, выясните на досуге, почему «прибило новой толпы», а не прибило новую толпу?
«Воображение ее взметнулось, как возбужденный язык огня…» (117-я стр.)
Воображение обычно никуда не «взметывается». Что воображение может сделать, так это разыграться. А вот что на самом деле может «взметнуться», но никак не «возбудиться», так это как раз «язык огня» (пламени).
Позвольте, читатель, предложить вам собственный вариант описанного события: «Воображение ее разыгралось, как пламя костра на ветру». Предложение получилось очень правильное, но заштампованное и потому пошлое, как раз из-за «пламени костра на ветру». Равномерное нашпиговывание текста метафорами не делает его лучше, ведь текст – не колбаса, а метафоры – не специи, которые добавляют между прочим дозированно.
Если воображение «взметнулось», значит, это случилось вдруг. А раз так, можно было ограничиться замечательным коротким предложением «Воображение ее разыгралось вдруг» – и далее по тексту автора.
«Ладно, – старуха усмехнулась. – Садитесь. Будем считать, что вы крепкой рукой взяли меня за шиворот …» (128-я стр.)
В данном контексте крепкой рукой берут за горло, но никак не «за шиворот». «Взять за горло» – это устойчивое выражение в русском языке.
«Вот напасть – как человек ничего не умеет, так во всем понимает и всех учит…» (132-я стр.)
Все-таки, наверное, во всем разбирается, а не «во всем понимает…»
«Интересно – была ли у этой женщины в жизни страсть? Та самая, что любое прекрасное воспитание разносит в клочья?» (137-я стр.)
Удивительное открытие сделал главный герой романа Петя: если женщине выпадает в жизни страсть, женщина становится невоспитанной. Надо сказать, Петя, это случается только тогда, когда «прекрасного воспитания» не было, была лишь видимость. Хорошее воспитание любовной страсти никогда не было помехой и не подменялось ею, это по всему разные, а значит, не исключающие друг друга понятия.
«Можно уснуть, проснуться, умереть, наконец, – он, разумеется, поднимет голову и взглянет, но – издалека, со дна своего колодца». (140-я стр.)
Почему «издалека», раз «со дна колодца»? Наверное все-таки из глубины «своего колодца», поскольку дали у колодцев не бывает.
«В такси, помню, она меня замучила: как я должен войти, что сказать… и ни в коем случае не проговориться, что деньги от нее… Словом, коридоры мадридского двора…» (142-я стр.)
Фразеологизм «тайны мадридского двора», так же как и фразеологизмы «обивать пороги» и «пристроиться на почтительном расстоянии», не знаком автору. Поэтому его героям приходится пороги «отирать коленями», пристраиваться «на почтительный шаг» и, иронизируя по поводу тайн, говорить почему-то о «коридорах мадридского двора».
«…стоит войти в мастерскую,… – лица у старухи и ее свиты оборачиваются вокруг оси как флюгер – хлоп! – лояльные полуулыбочки…» (146-я стр.)
Безусловно, у пишущего человека должно быть развито воображение, но не до такой же степени. Взять и обернуть лица людей вокруг оси. Вокруг какой оси? У лиц есть оси?
«…прекрасная диссертация и – прекрасная и пресная, как хлорированная вода, супруга (рыба камбала) из известной семьи». (148-я стр.)
Заметим вначале, что нам к водным стихиям в романе не привыкать.
«…пресная, как хлорированная вода…» Начнем с дефиниции понятий: хлорированной водой называется любая вода, обработанная хлором. Поэтому утверждение, что хлорированная вода, кроме всего прочего, обязательно является пресной, не соответствует действительности, то есть ложно.
Что же далее? А далее вот что: так как определение «пресная, как хлорированная вода» ложно, нам не дано понять, что собой представляет упомянутая в тексте «супруга». Помочь может разве что пояснение в скобках.