- -
- 100%
- +
© Иртимид Венис, 2026
ISBN 978-5-0069-6794-6 (т. 2)
ISBN 978-5-0069-6795-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
МУРОМСКИЕ ФАНТАСМАГОРИИ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ
КУЛЕБАКСКИЕ ВЕДЬМЫ. АЛЬМАНАХ
Соседями снизу въехало новое поколение кулебакских студенток. На моей памяти третье. Первое вселилось еще в моем детстве, когда мой собственный alma mater1 восходил на запредельных горизонтах дальних земель. Потому и я смотрел на этих девушек также как в те земли – с недосягаемым интересом. Парней туда собственники не заселяли, боясь вертепа.
Второе поколение девушек было скоротечным. Потому как тот самый нежелательный вертеп устраивали именно они.
И вот наконец, ушли мои старики, а я воспрял уверенностью в приведении девушек к неустойчивым состоянием души. Стояла темная зима на Старом Южном. Она особенно красочна и покойна. Там не чистится снег, падая мелкой пылью или крупными перьями, взрастая в трескучие стены сугробов. И фонари не имеют там свет, полагая снежному ковру отражать блеск звезд. Район тихий по-пожилому. Своего рода соревнование в экономии энергии, будь то коммунальные платежки или телодвижения. Так окна стояли темны, а улицы безлюдны. В редкий час запорошенный соседский кот просеменит в подъезд. Голые деревья стояли гнетущим, будто фантазийным лесом враждебной территории. Уровень за уровнем снег стелился на снег на крышах сараев и гаражей, тянувшихся в три ряда. Каждый из них кладовая интересных вещиц инструментов. Наш сарай был самый маленький, но имел самый большой замок. В ширину внутри не более двух метров, к тому же пространство крала стена березовых поленьев. Имелся и погреб, где влажно и прохладно, а в нем засол и варенье на любой вкус. Сарай сейчас стоит занесенный наполовину.
Вспоминаю, как летними днями дед сидел на стуле, по форме словно вырезанном из бочки, с голым торсом точно страж при входе. Голова его тогда была уже седа, но еще курчава, плечи крепки, а живот объемист со шрамом формы разрезанного пополам яблока от операции по удалению грыжи. Дед всегда имел вид задумчивый. Говорить лишнего по трезвости не любил. Спроси деда о чем тот думает: «Вот вишня зреет».
Верно, вишня в соседском палисаднике зрела, где я и сам следил за ней, заприметив ближайшую к солнцу уже розовевшую. Пусть дойдет. И что вы думаете? Какой-то негодяй обскакал меня, верно на свадебный торт сорвал одну поспевшую.
Частенько сарай пах иначе. Не лежалой одеждой, не березовым поленом, а пивом и сухой рыбой. То дед отдыхает с мужиками, после чего мог впасть в запой и перейти на водку. Вот уж тогда он нес ахинею, его энергия уже не экономилась, он начинал всех всему учить, работать, спиливать деревья, а наутро дивился пропаже. Пьяный не давал ночью спать разговорами и песнями, держась за дверной косяк между комнат. Трезвым же будил рано утром громким тревожным новостным вступлением и последующим голосом дикторши. Затем шли чрезвычайные происшествия, где как-то раз он увидел моего отца, пострадавшего в легком ДТП:
– Смотри, Владька, – крикнул тогда он баушке.
Интервью с отцом было коротким, но дед его пересказывал годами с неугасающей живостью.
– Стоит в рубашке, трясется, – последнее он добавлял от себя, ибо отец держался без нервов.
Дед же через некоторое время различил отца и на выставке автосалонов. Дед же выглядел и меня на параде победы, к которому я не имел никакого отношения. Но воскресное утро было кошмарно. С раннего утра запевала деревня под любимую гармонь, громкость телевизора упиралась в крайнюю шкалу. Первая моя мысль, что я сплю в трусах и пропускаю застолье.
Под будничные новости я еще мог как-то вернуться в сон, пробуждаясь от дедовского:
– Чу – сука! – где Чу – фамилия политика того времени.
И так следом шли сволочи, твари, падлы по очередности появления на экране Пу, Зю, Жи. И всей той шельмы, что ниже рангом. Даже патриарх в том списке. Дед критиковал предельно лаконично и метко.
– Мы должны сплотиться как единая нация, единый народ.
– Сука-то! – так по-народному.
После утренней информационной справки включалась электробритва, которая в мыслях моего пробуждения фигурировала как дрель. Затем шла охота на мух и комаров с газетой, от которой звенели плафоны и уже после шел сканворд, и мне, еще лежащему в кровати, задавались вопросы.
– Тимк! Тимк! Ты написал фальшивомонетчик? – обнаружил он с утра, – я все вспоминал вчера.
По мере моего взросления сканворд становился все легче. В раннем детстве играли в лото, до сих пор особая аура от воспоминаний этого мешка с бочонками. Ни с чьей не сравнима дедовская забота остудить чай в холодильнике. Или очистить семечки от скорлупы.
– Не горстью, не горстью – по одной ешь.
Распить принесенную мной банку пива на двоих тоже удовольствие особого рода.
Раньше в ванной комнате крал место титан. Для него и запасены всегда поленья. А я его жег даже когда не мылся, забив до отказа, наблюдая как справляется неуемное пламя. Титан придавал принятию ванны мечтательную атмосферу, когда он же и нагревал, он же и светил, он же и завораживал. Позже его заменила газовая колонка где-то в углу кухни и еще одна прелесть детства осталась в прошлом.
Дед привил привычку всем смотреть в окно зимой и летом. Он открывал фрамугу и с голым торсом высовывался наружу.
– Рим, посмотри! – отнюдь не колизею с театрального помоста вещал он, а звал баушку по имени, – вон Квашня идет!
А я подыгрывал:
– Где Квашня?
– Вон Квашня. Пошла куда-то, – казал он пальцем.
И странные приветствия были у их поколения. Проходившие мимо окна, завидев его:
– Иван Алексанычу!
И он отвечал им по их имени-отчеству. Я также стал кричать деду, но он не откликался на мой юмор.
Мне всегда казалось, что после стольких лет созерцания, раздумий и диванных зевов дед скопит силы и тронется в далекий путь. И конечным пунктом его я полагал будет Тибет, Шамбала, улица Коммунистическая, дом 1. Так бы и произошло, если бы не затянувшаяся болезнь. Путешествие откладывалось до выздоровления.
А ныне зима, тоскливо провисли провода, но мне милее нет места на свете в своем уединении. Сегодня не смеются девочки снизу. Но я то знаю, что они там, потому и собрался одетый по-домашнему, но элегантно, с беспокойством о протечке трубы. Появление мое будет извинительно.
А девушки затихли над чернокнижием. И в момент после произнесения:
– Унтагт!2 – заслышали требовательный стук в дверь.
Увы, у меня уже не было того осведомителя как баушка, и о девушках я ничего не знал.
А девчонки послали самую пронырливую, миниатюрную светло-русую с острым лисьем носом, всегда чуявшим правду.
– У вас не затопило? – взволнованно протараторил я.
И как я и надеялся меня впустили проверять потолочную течь, что пробилась в моем воображении. Так озабочено я познакомился с открывшей мне Региной и томной черноволосой Аннет и статной Надей, а они со своим «Унтагт».
После успешного устранения напасти мы присели в один кружок на ковре. Практический сеанс был ими отложен. Я легковесно расположил их к себе, что они выдали мне сокровенные особенности их недостатков. Так Регина сказала, что хотела бы исправить себе те самые рытвины от оспы, что бороздили ее лицо. Они показались мне столь мелки, что в свечном свете остались незамеченными.
Я придвинул ее ближе к пламени и внимательно разглядел ее лицо в своих ладонях, поворачивая к огню то одну, то другую сторону. И тут я нашелся с утешением:
– То у тебя не рытвины, Регина, – изрек я, – и не колодцы, то могилы твоих поклонников, принявших смерть от разбитого сердца, потерявших надежду завоевать твое.
Девушки засмеялись, но мое внимание перехватила Аннет:
– А у меня ноги большие, – сказала она с застывшей в ее лице меланхолией, слегка надув губы, – сорок второй размер.
– Да да, у нее большие ноги, – подхватили девушки.
Босые ступни она высвободила из-под себя. На мой жест покорно вверив их моим ладоням.
– Ах, Аннет, знала бы ты как прекрасны твои ноги без единой мозоли и натоптыша, великолепные длинные пальцы, – ее проблеме я уделил больше существенности и внимания, более трепетно разглядев их, – Аннет, я бы спился от вина, что выжала бы ты своими дивными ногами, а длинны они в меру твоему росту, но что важнее, не узки и не широки. От своего совершенства хотят они быть на виду, не прячь их более.
От этих слов ступни Аннет налились теплом.
– Действительно шикарные у тебя ноги, – разглядывали девушки ноги Аннет, будто увидев их впервые.
Владелице вернули ноги и та уже стала сидеть по-турецки также слегка припухнув губы, но уже с радушием в карих глазах, над которыми нависла ровная челка черных волос, спускавшихся прямым водопадом ниже плеч.
Настал черед Нади, девушки ростом выше Аннет и столь ладным телом, что ей в пору было бы промолчать, ибо грудь ее была налита лучшим тропическим соком, а стан несет этот бюст сбитым тяглом от ягодиц до икр.
– Что касается ног, то они размером более аннетиных, – стеснялась она, – но здесь ничего не поделаешь. Все имеет свои пропорции, а проблема у меня иного рода, – девушки уже кивали головой, прогоняя ее робость, подгоняя откровенность, – говорят в постели я бревно, – ее залила краска.
Склонила голову с волосами цвета шатен, опустив голубые глаза в пол на свечу, пряча широкую улыбку с ямками, которую она в самокритике не смела явить. Видимо Надя не чувствует до конца раскрепощения той природы, которой она цветет, дарованной ей от природы-матери.
– Да, да, бревно, – подтвердили подруги.
Мне было, о чем задуматься в столь деликатном решении:
– НадИн, любые самые зеленые, раскидистые, имеющие сладкие райские плоды и самые ароматные цветы деревья по сути своей бревно, а ты, должно быть, из тех древ, на коих восседают дриады и щебечут птицы. Нужен долгий и упорный труд, чтобы иметь право наслаждаться отдыхом под его сенью, взращивать, поливать и ухаживать не месяца, но годы.
Девушки так и ахнули от моей мудрости, эффект ошеломляющий своей неожиданностью. И только я знал, что корень красноречия в почве моего инстинкта.
– А еще у нас грудь маленькая, да, грудь маленькая! – в суете бросали Регина и Аннет.
Надя же скромно отмалчивалась.
Затем Регина попросила меня, она была самая раскованной:
– Расскажи про грозы, здесь, дядя Саша рассказывал, влетают шаровые молнии в квартиры.
Аннет и Надя выразили солидарность ее интересу.
ГРОЗОВОЕ ЛОГОВО
Ныне я был один в квартире, куда всегда рвалась моя душа, где она была безмятежна. Я обожаю слушать тиканье этих часов, что отмеряют секунды в разном темпе, если хорошенько прислушаться. Здесь мне нравится преследовать мечту, здесь я ее почти догоняю. Особенно прекрасны грозовые вечера в темноте за чаем. Я жду когда меня судьбоносно разразит молния. Но этого пока не происходит. И резонирует от грома сервант, а в серванте хрустальный сервиз. Из Гусь-Хрустального конечно же. В одну из таких ночей в дверь позвонили и по русской народной примете я подумал, что это арест, но дверь открыл.
Вошли двое одетые по-осеннему в темное. Я впустил их, заметив, что одна из них женщина. Они были схожи и выглядели старомодно, одеты по-деловому, даже по-траурному. Они дождались и моего приглашения в зал. Мужчина статен, но невыразителен. Жена чем-то похожа на него, оба ничем не привлекательны. А лица их вовсе имеют какие-то звериные черты, сложно сказать, но большие глаза, широкая переносица, а сам нос маленький, маленькие рты и сплюснутые губы. Похоже, инопланетяне, но тут же сама эта мысль показалась недостойной. Грешить на людей из-за их внешности поспешно, хоть и оправдано, ибо всякая черта отражает характер.
– Здравствуйте, – поздоровались они еще раз, я ответил им тем же.
Пусть они и принесли с собой зонт, однако он не абсолютно уберег их от мороси. Мужчина снял свой котелок и стоял, а женщина – шляпку, и присела. Картина будто на старом семейном фото. Жена уже находилась в видимом положении.
– Прежде всего, – мялся муж, но по всему было видно, что говорить предстоит жене.
Она и продолжила:
– Хотим выразить большую признательность. Вы спасли нас когда-то давно. Вы нам более, чем родной отец, о, отец наш недостойный. Вы нам как отец небесный.
Я опешил, верно здесь ошибка. В адресе или в человеке, а скорее, я бы предположил потусторонний или временной казус.
– Ошибки здесь быть не может, – невозмутимо опровергла она мои мысли, – это мой муж Альфред, а я Элис, по-вашему Алиса, если хотите.
Те супружеские позывные, коими я их нарек в своей голове, оказались верными. Казус оказался еще и международным. По всей видимости англичане, очень своеобразный акцент.
– Я лишь расскажу, что мы с Альфредом из одной семьи. Да мы родные брат с сестрой, Альфред стал мне хорошим мужем, а теперь он будет и хорошим отцом.
Альфред приосанился еще больше, тросточкой поколачивая палас.
– Поймите нас правильно. Простите, мы даже не знаем вашего имени, но готовы поклясться в наших добрых намерениях. Пасть перед Вами на колени, дайте поцеловать же вашу руку, – к руке потянулся и Альфред.
– Стойте, стойте, – смутился я, торопясь остановить розыгрыш, – не знаю, что вам нужно, но вы ошиблись и вообще прекратите цирк, кто вас прислал?
Леди и джентльмен опустились на колени, умоляя поверить, а я изумленно бросился их поднимать, но запаха спирта не почувствовал.
– Простите нас, мы просто действительно знаем Вас. Но как это сказать по-вашему? По мифу что ли или как детская сказка что ли, – искала изъяснение супруга.
Муж тяжелодумно молчал. Видимо не находя слов, возможно совсем плохо владел языком.
– Как ваше имя, милорд? – спросила она и тут же исправилась, – сударь.
Я представился, не сразу вспомнив свое имя, почему-то в мыслях начав переводить его на английский, а потом медлил назвать, думая, что вдруг это наемные убийцы. Я не был убит, лишь еще раз выслушал признательность и заверения в преданности. Ни самый эффективный способ убийства, но подсветить газом3 вполне подойдет.
– Поймите, – продолжала она, вся наша семья Вам благодарна, – мы не знаем, что можем для Вас сделать.
– Уйдите, – и они переглянулись.
Наконец-то тишина и слышны часы, и громыхнуло за окном, но через секунду вновь тишина и она уже нестерпима.
– Зачем вы пришли?
Они замялись, в том то и была суть, многозначительно посмотрев друг на друга и вновь инициативно перехватила жена:
– Просить о помощи, – ее залило смущение.
Здесь же была и тревога. Подернув плечами я ждал продолжения.
– Вы читали в детстве мифы? – ввернула она опять свою абстракщину.
– Да, но не про себя, – съязвил я.
Впрочем, самолюбие и любопытство во мне возликовали.
– Читали про Сатурна, пожиравшего своих детей?
Мне вспомнилось лишь творение кисти, внушавшее страх.
– Та же опасность грозит и нам. Мы бы не стали Вас искать или обременять, или хуже того – подвергать опасности, но Вы видите, я в положении, и мы в отчаянии.
– Кто же вас разыскивает?
– Ах, само безумие! – повела она рукой воздух, затем завидев мое недовольство поспешила, – наш отец.
Вновь минута тишины, чтобы я впитал их правду, после чего она продолжила:
– Это и впрямь что-то вроде мифа, пожирая плоть детей своих, он станет сильнее. Станет единым.
– Вам нужно спрятаться? – гадал я.
– О, что Вы, ваша квартира не подходящее убежище, скажу больше, мы рисковали, покинув свое, оно вполне нас устраивает, но исключать ничего нельзя.
Затем она перевела дыхание:
– Просто когда он придет к Вам, а придет он с хитростью, надеясь, что Вы поверите в его обман, не верьте. Не выдайте тех, кто Вам обязан жизнью, кого Вы, спрятав, спасли много лет назад от страшной участи.
– Но я не знаю того места, где вас спрятал. Я и вас-то не помню.
– Тем лучше для всех, – она стала прощаться, – мы будем сражаться. Я скорее отдам свое дитя Чучельнику, чем своему отцу, – тон ее стал твердым, как абразив.
Я проводил их, надеясь, что прервется и мой сон, столь сумбурный в грозу. Я погасил свет, но разум мой никак не мог угомониться. Он вспоминал людей, места, но не при свете, ни во мраке даль не приоткрывалась мне, оставаясь непроницаемой и дождь накрапывал монотонней хода часов, а молнии кружили разбушевавшимися ведьмами. Куда то пошли англичане-кровосмешенцы? Не может же быть такое, что в столь неподходящий вечер они брели издалека, разве что действительно предупреждая немыслимое вышли из своего убежища, когда ни одна живая тварь на улицу нос не сует.
В дверь вновь отзвонились. Верно забыли что-то, но тут же острым винтом вкрутилась тревога. Пусть так, но я все же ни в чем не виноват, следовательно, я могу открывать дверь своего дома, когда заблагорассудится и кому посчитаю нужным. Слабое самозаверение, разум и руки уже осязали его зыбкость, уже открывая дверь. Передо мной стоял юноша. Его молодость и красота настолько обезоруживали, что я его не только впустил без вопросов, но и сначала проявил беспокойство о его удобстве, нежели о том кто он сам такой.
– Хочу поблагодарить тебя, друг мой, – вступил он с легкостью для нас обоих.
Его улыбка, его тембр, вся энергия от него в этой комнате источали очарование и доброту, столь искреннюю, что усомниться в ней казалось невероятно.
– Я очень рад иметь такого друга, – ответил я ему беззаветно, – сегодня уже ты не первый, кто приходит в мой дом с благодарным сердцем. Однако со столь легким – ты первый.
– Но скажи, кто же они были, какие из себя? – и я ему отвечал какие то были смурные, озадаченные гости со схожими с ним звериными чертами родства.
К слову его лицевая нестандартность имела более мягкие изгибы. Он внимал мне с интересом, так что я чуть стало не заподозрил с их стороны игры. Я поведал ему весь разговор от начала до завершения, а он выслушал с прилежанием и со вниманием. Я заметил в его улыбке острые зубы, коих не мог видеть у строгой супружеской пары.
– Это мои родные брат с сестрой, – удивлял он меня все более, ибо сказал это более догадкой, нежели фактом.
– Вас разлучили когда-то? Ты как будто незнаком с ними?
Он мечтал взглядом где-то вдали:
– Мы виделись в нашем детстве, но тогда мы выглядели иначе, а я был болезненным ребенком, – развел он руками, впрочем не теряя прежнего святого духа, – я помню мать. Она, должно быть, тоже выглядит иначе.
– Жива ли она? – я уловил свою бесцеремонность.
Но он не замедлил:
– Определенно жива.
Мы вновь молчали, но иначе чем это было с тягостной четой, с неким благоговением.
– Ты, должно быть, живешь где-то далеко? – нарушил я его проникновенное созерцание.
– Мы все в одном прекрасном месте, – благоволил он мне кротким ответом, – в которое ты нас поселил. Ты можешь этого не помнить, ведь это случилось так давно, но мы помним. Только я живу, не знаю как это сказать по-вашему, на другом этаже. На цокольном. Иногда лишь меня посещает один из братьев.
Мне не хотелось вдаваться в нарушенную логику. Столь умиротворен я был в те минуты.
– Как твое имя? – вдруг пришло мне на ум, будто забытое главное.
– Что такое имя? – поставил он меня в тупик.
Я посчитал, что вопрос из ряда философских и уже пустился было в размышления, но увидел в его глазах наивное непонимание.
– А как бы ты меня назвал?
Я с минуту подумал, вспомнил Альфреда и Алису:
– Ансельм, – назвал я его так, с чем он горделиво согласился, словно затем он и пришел ко мне, – ты тоже боишься отца, Ансельм?
Тот напоследок одарил меня улыбкой:
– Нет.
После его ухода я корил себя, что не задал ему вопросы конкретные, по существу, прямые, но наверное, так суждено нам по жизни.
А тем временем дверь вновь подала голос. На сей раз не звонили, а глухой стук затряс ее. Я надеялся, что это вернулся Ансельм, но уже понимал, что так кто-то иной отзывается извне. Я открыл дверь, в глазок разглядывать темноту площадки не имело смысла и в квартиру ворвались вонь и спиртовые пары:
– Не вижу, – тянуло нечто свои руки, которые я хотел оттолкнуть своими, но тот ошибочно принял их за помощь и схватился, – вот так спасибо.
И он вошел внутрь. Поздно было обнаруживать свой страх – дверь закрылась.
– Включи свет, владыко, – заговорил он грудным басом, – я не вижу.
Я проводил его в комнату и усадил в гостевое кресло, после чего включил свет. Меня объял ужас, на меня смотрела не голова, но кровавые язвы. Тучный человек улыбался страшным оскалом, от человеческого далеким:
– Теперь я тебя вижу, – обдал он меня тревогой и отвращением, – не пугайся, я такой с рождения, разве ты не помнишь?
Разве мог я такой забыть? Кошмар наяву, закрытые гноем раны вместо глаз. Но вспомнить я не мог.
– Кто с тобой сотворил такое?
Существо, в чьем облике звериного намного более нежели в звере, мне отвечало:
– Я с рождения такой, сама природа изувечила меня, должно быть, за грехи отца.
И меня знобило при виде того, как под этими веками запекшейся и сочащейся крови блуждает островок глаза, делая усилия приоткрыть хоть на дюйм нависшее веко.
– Протри мне глаза чаем. Пусть ненадолго, но должно помочь, а я поведаю тебе свою историю.
Я вымочил в чайном ковше полотенце. Лишь бы плотнее была стена прикосновения между мной и его страданием.
– Я страдал с детства, такими мы родились с братом. Но на него вскоре пришла господня милость, он умер. Я же вынужден страдать день ото дня все сильнее, глаза мои воспалились, превратив меня не только в урода, но и в калеку. Остальные братья и сестры не играли со мной. Настолько я был прокажен. Я старался быть сильным и много пил материнского молока. Второй мой брат, не столько по крови, сколько по несчастью, слабел день ото дня. Невозможно было уснуть от его нескончаемого плача, и я тогда злорадствовал, что был кто-то более несчастный, чем я на этой земле. Но я знал, что его участь постигнет и меня, закон природы, суров и неумолим. Затем пришел ты, ты спас нас; других – от отца, меня же – от вещи более неукоснительной.
– Разве нет лекарства, что могло бы тебе помочь?
Мысль запульсировала где-то там, под его болью.
– Лекарство могло мне помочь лишь в детстве, но кому до этого дело? – спокойно говорил он, – там, куда ты нас определил своей добродетелью, место поистине райское. Там нет места переменам, оно стерильно. Я свыкся со своими страданиями. Порой я даже прозреваю одним глазом, иногда до меня доносятся эти чудесные запахи гортензии, шиповника и полевых цветов. Иногда я навещаю Элис и Альфреда, и совсем уж хорошо вижу. Иногда я вижу идеально, когда навещаю другого брата, не знаю его имени, но я бы не хотел жить в его мире. Возможно, когда-нибудь будет явлен выход? Но пока что моя судьба остается удручающей. Не горюй обо мне, о, владыко, я радуюсь каждому дню прожитому благодаря тебе, но радость моя особая.
И он улыбнулся искренне, но горше любого плача.
– А отец? – смотрел я на него уже без отвращения, привыкши.
– Брат с сестрой ждут ребенка. Стало быть, у меня племянник будет или племянница. Может быть у них будет много детей и одного они подарят мне. И он станет моими глазами. А если это будет девочка? Она может с годами стать моей женой? – мечтал он уже грязными мечтами.
Почувствовав мое пренебрежение поспешил вставая.
– Прошу простить, мне пора идти, от меня, должно быть, смердит за километр. А это не только бестактно с моей стороны, но еще и опасно. Но знаешь ли, я не совсем незряч. Кроме того, довольно крупен, чтобы стать легкой добычей. Однако борщевик этот чуть не сжег мне последний просвет. Да, – он прочмокал последнее да, словно поставив себе точку.
– Как же тебя зовут? – спросил я и он повернул свою косматую голову с разными оттенками волос. Полосы их были темные, седые и соломенные.
– Феликс, – пробурчал он, – однозначно Феликс.
Его я выпустил вновь с чувством амбивалентным, сочетание облегчения и задачи. Видимо следовало за ним проследить, но что-то мне подсказывало, что это достаточно опасное предприятие. Он сказал, что шел через борщевик. Я хотя бы знал этот маршрут, но сердце мое запрещало следовать по его пятам. Где же столь заповедное место, столь райское и проклятое, где живут эти полулюди-полузвери? Мне стало жутко и любопытно, единственное же, где следовало искать ответ были мои реминисценции, но они не давали мне картинки, а те разрозненные подсказки, что я собрал, только запутывали меня еще более.
И я побежал, пересилив страх, наскоро собравшись. И ноги мои уже барабанили по деревянным ступеням. И свежий воздух грозы отдавал мокрой землей. Я бежал до тех пор, пока не увидел силуэт впереди меня, абрис спины сутулой и крепкой. Я затаился в зарослях деревьев, когда некто Феликс остановился, чтобы обернуться в промозглую тьму, тогда я подумал, что не темень, но ветер может выдать мое присутствие. Феликс ли это был, но он ускорился. По всей видимости более по привычке, чем по подозрению. Он перешагнул через рельсовые пути прямо перед проездными воротами завода. В нескольких метрах от ворот мок почерневший массив – поездной состав, дожидавшийся утреннего часа. Я бросился в заросли борщевика следом. И вот уже сам различал выделения этого жгучего сорняка, приглушенные дождем. Опасаясь, что в этих непролазных дебрях могут поджидать и меня я старался ориентироваться по звуку, но уловить что-либо кроме накрапа дождя на эти огромные и ядовитые зонты мне не удалось. Я стремглав бросился по короткому пути выхода из муромских смертоносных джунглей, мои ботинки утопали в размытьи. Следов же я не обнаружил, выйдя к Карачаровскому шоссе. Вокруг был мрак, тишина; транспорт не проходил мимо, фонари не горели. Единственный видимый дом на улице Энергетиков – серая неказистая двухэтажка спала в тени раскидистых древ. Я уже повернул обратно промокший и обляпанный, как увидел ту самую таящуюся тень, перешедшую шоссе и юркнувшую во двор улицы Энергетиков.