Облепиховый джем и ложное алиби

Антон посмотрел на меня. Потом на Вершинина.

— Сохранить или снести? — спросил он.

— И то, и другое, — Вершинин улыбнулся. — Чтобы построить новое, иногда нужно убрать старое. Но я хочу сделать это с уважением.

— С уважением не сносят, — сказал Антон.

Повисла пауза. Вершинин продолжал улыбаться, но улыбка стала чуть напряжённой. Ремезов впервые за вечер поднял голову от ноутбука и посмотрел на Антона — оценивающе, холодно.

— Мы ещё поговорим на эту тему, — сказал Вершинин. — Спешить некуда. Проект на стадии обсуждения.

— На стадии обсуждения дома не сносят, — сказал Антон.

Он взял со стола банку облепихового джема — ту, что я подарила ему утром, — взвесил в руке. Посмотрел на меня.

— Я завтра зайду. Проверить лестницу.

— Она не скрипит.

— Завтра зайду, — повторил он. И вышел.

Вершинин проводил его взглядом. Улыбка на его лице стала ещё шире — и ещё менее искренней.

— Интересный человек, — сказал он. — С характером. Такие или становятся лучшими друзьями, или... — он сделал паузу. — Но я надеюсь на дружбу.

Ремезов за его спиной захлопнул ноутбук.

* * *

Вечер закончился поздно. Гости разошлись по номерам. Я убрала со стола, вымыла посуду, погасила свет в столовой. Тимофей сидел на подоконнике и смотрел в темноту — туда, где за деревьями угадывалась Волга. Я поднялась в мансарду, но спать не легла. Села у окна, завернулась в плед.

За окном всходила луна — круглая, октябрьская, холодная. Волга блестела серебряной дорожкой. Теплоходов уже не было — навигация закрывалась. Только рыбацкая лодка темнела у дальнего берега — одинокий огонёк фонаря качался на волнах. И где-то в номере три инвестор Марк Вершинин смотрел на ту же луну и думал о том, какие дома пойдут под снос.

«Рябиновый двор»?

Дом Антона?

Я вспомнила слова Вершинина о купце Рябинине и подземных ходах. Антон нашёл что-то в своём подвале. Что-то, связанное с моим домом. Что-то, что могло изменить всё.

Завтра. Антон покажет завтра.

Тихоречье засыпало. Но что-то подсказывало мне — ненадолго.

Тихоречье переставало быть тихим.

Глава 2. Чужой дом

Антон пришёл на следующее утро — как всегда, без звонка, просто появился на дорожке с инструментом. Сегодня это были уровень, ручка и блокнот. Ни молотка, ни гвоздей. Осенний ремонт — тихий, подготовительный: осмотреть, записать, запланировать. Антон не любил спешить. «Дом не простит, — говорил он. — Дом — он как дерево. Если хочешь, чтобы стоял долго, — не торопись. Дай ему время привыкнуть к твоим рукам».

— Лестница, — сказал он с порога.

— Что — лестница?

— Не скрипит.

— Я знаю. Ты её три недели назад смотрел.

— Смотрел. — Он чуть улыбнулся — той редкой улыбкой, которая появлялась раз в несколько дней и каждый раз заставала врасплох. — Но октябрь. Влажность другая. Дерево дышит.

— И?

— Не заскрипела. Поздравляю. Дом тебя принял.

Он произнёс это буднично, но я услышала в его голосе что-то ещё. Гордость? Нежность? Антон вообще говорил о домах так, как другие говорят о близких людях. Для него дом не был конструкцией из кирпича и дерева. Дом был существом — со своим характером, своей памятью, своей душой. И если дом «принимал» — это значило больше, чем любое признание в любви.

Я налила чай. Антон сел за стол — на то же место, что и всегда. Тимофей немедленно перебрался с подоконника на его колени. Предатель с хвостом. Кот устроился основательно, выпустил когти, помял колено и замурлыкал — громко, как трактор. Антон погладил его и улыбнулся второй раз за утро. Это был рекорд.

Я достала облепиховый джем — вчерашний, с апельсиновой цедрой. Антон попробовал. Замер. Взял ещё ложку.

— Кислый, — сказал он.

— Облепиха — она вообще кислая.

— Я знаю. Но этот... правильный. Как будто осень на хлеб намазали.

— Это бабушкин рецепт. Она говорила: «Облепиха — ягода для тех, кто не боится правды. Сладкое любят все. А ты попробуй полюбить то, что с кислинкой».

Антон кивнул — так он всегда реагировал на упоминания бабушки. С уважением. Как будто Анна Ивановна Медведева была не просто женщиной, варившей варенье, а кем-то вроде стихийного философа. Что, в сущности, было правдой.

— У тебя гости новые, — заметил он, глядя в окно на чёрный внедорожник у калитки. — Московские?

— Инвестор и его помощник. Вершинин и Ремезов. Хотят построить туристический комплекс на набережной.

Антон помолчал. Отпил чай. Тимофей на его коленях замурчал громче — требовал продолжения ласки. Антон машинально погладил кота.

— Слышал, — сказал он наконец.

— Что слышал?

— Фаина рассказала. В магазине. — Он посмотрел на меня. — Говорит, будут сносить старые дома. Те, что на набережной. И мой — в том числе.

Я поставила чашку. Дом Антона — старый купеческий особняк на окраине, который он реставрировал уже год. Особняк Селиванова. Резные наличники, камин голландской работы, кладка восемнадцатого века. Антон знал там каждый кирпич. Каждую трещину. Каждую историю.

— Ты не знаешь наверняка, — сказала я. — Проект ещё даже не утверждён.

— Знаю. — Антон смотрел в чашку. — Ремезов заходил вчера. Когда ты была в городе. Сказал — участок попадает в план застройки. Предложил... — он запнулся, подбирая слово, — оценить дом. Для выкупа.

— Оценить?

— Ну, назвать цену. Если я соглашусь продать — хорошо. Если нет... — он пожал плечами, — найдут способ.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. «Найдут способ». Те же слова, что и вчера — но сказанные не Вершининым, а Ремезовым. Человеком, который не улыбался и смотрел на всех как на строчки в бюджете.

— Какой способ?

— Не знаю. Но Ремезов улыбнулся. Нехорошо улыбнулся. И сказал: «Мы всегда находим способ, Антон Сергеевич. С одними — через суд, с другими — через компромисс. Вы же разумный человек. Не доводите до суда».

Я смотрела на Антона. Он был спокоен — внешне. Но в том, как он держал чашку — слишком осторожно, слишком напряжённо, — я чувствовала: внутри бурлит. Антон не умел злиться открыто. Его злость уходила внутрь, как вода в песок, и оставалась там — тяжёлой, молчаливой.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на меня. В его глазах было что-то новое — не тревога, не страх, а какая-то решимость, которой я раньше не замечала.

— Пойдём ко мне, — сказал он. — Покажу. Я там... кое-что нашёл. В подвале.

— Что?

— Лучше покажу. Словами — не то.

* * *

Мы шли через Тихоречье пешком — Антон сказал, что так лучше. «Октябрь. Последние тёплые дни. Скоро дожди зарядит — не выйдешь». И я согласилась.

Улицы Тихоречья в октябре были особенными. Не теми, что летом — пыльными, шумными, полными туристов и теплоходных гудков. И не теми, что зимой — заснеженными, сонными, с дымом из труб. Октябрьские улицы были тихими и прозрачными, как старая акварель. Листья на яблонях пожелтели, но ещё не облетели. Рябина горела алыми гроздьями. Пахло прелой листвой и рекой. И чем-то ещё — может быть, ожиданием.

Мы прошли мимо дома Селиванова — того самого, с заколоченными окнами и резными наличниками. Антон остановился на минуту, посмотрел на него.

— Знаешь, что сказал Ремезов про этот дом? — спросил он.

— Что?

— «Не представляет исторической ценности». Представляешь? Дом 1840 года, с уникальной резьбой, с голландским камином, с кладкой, которую делали крепостные мастера, — «не представляет ценности».

— Но это же чушь. Любой эксперт подтвердит...

— Экспертизу заказывают они, — перебил Антон. — И они же за неё платят. Как думаешь, что напишет эксперт?

Я не ответила. Мы пошли дальше.

Дом Антона стоял на отшибе — на краю Тихоречья, где набережная переходила в дикий берег, заросший облепихой и шиповником. Отсюда открывался вид на Волгу — широкую, серую, с тёмной полосой дальнего берега. Ветра здесь были сильнее, чем в городе, — Волга дышала в полную силу, и воздух был солёным от речной воды.

Кусты облепихи росли прямо у крыльца — Антон их не трогал. «Пусть растут. Ягода полезная. И красивая — особенно в октябре, на фоне серого неба». Ягоды и правда горели на ветках — оранжевые, яркие, как маленькие фонарики. Я подумала: если бы дома не было, а были только кусты — это уже стоило бы сохранить.

Дом был старый — купеческий, с мезонином и резными наличниками. Антон восстанавливал его по фотографиям из краеведческого музея: каждый узор, каждую завитушку, каждый сантиметр деревянного кружева. Он знал этот дом лучше, чем его первый хозяин — купец второй гильдии Селиванов, построивший его в 1840-х годах на деньги от волжской торговли хлебом.

— Заходи, — Антон открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Внутри пахло деревом, лаком и старыми книгами. Антон читал по вечерам, когда заканчивал работу, — у него была целая библиотека, собранная по букинистическим магазинам. Пахло ещё и сухими яблоками — он хранил их в ящиках в подвале, бабушка научила. И дымом — в камине догорали утренние дрова. Все эти запахи сливались в один — запах дома, который жил. Не выживал, не ремонтировался, а именно жил, дышал, помнил.

Тимофей немедленно устроился на коврике перед камином — кот ценил комфорт, где бы ни находился. Он потянулся, зевнул и замурлыкал, не открывая глаз. Камин был голландской работы — с изразцами синего цвета, на которых были изображены ветряные мельницы и парусники. Антон восстановил его по чертежам — три месяца работы, и теперь камин грел, как в девятнадцатом веке.

— Чай? — спросил Антон.

— Давай. Только сначала — покажи.

Он провёл меня в гостиную — большую комнату с окнами на Волгу. Остановился у стены. Провёл рукой по кирпичной кладке.

— Вот здесь. Видишь?

Я присмотрелась. Кирпичи были старые — ручной формовки, с клеймами заводов. Но в одном месте шов был свежее. Раствор — другой, более светлый. Как будто кладку разбирали и складывали заново. Давно. Очень давно.

— Это разбирали до революции, — сказал Антон. — Зачем — непонятно. Если бы ремонт — заложили бы так же. А здесь — специально оставили доступ. Как будто хотели, чтобы можно было открыть снова.

— Доступ к чему?

— Пойдём в подвал.

Подвал был холодным — старые стены держали температуру позапрошлого века. Пахло землёй и яблоками, и ещё чем-то древним, каменным — так пахнут подвалы, которые помнят времена, когда не было ни электричества, ни отопления, ни даже нормальных лестниц. Антон включил свет — тусклую лампочку под потолком, — и указал на дальнюю стену.

— Смотри.

В дальнем углу, за старыми ящиками, в стене была арка. Низкая, метра полтора в высоту, заложенная кирпичом. Но не вся — в верхней части кирпичи уже вынули, и за ними чернела пустота. Антон посветил фонариком.

— Это я разобрал, — сказал он. — Позавчера.

— Ты разбирал стену своего подвала? Один?

— А что такого? Я реставратор. Мне интересно.

Я покачала головой. Антон и его «интересно» — это была опасная комбинация. В прошлый раз, когда ему стало «интересно», он нашёл дверь в подземный ход.

— Там ход, — сказал он, подтверждая мои мысли.

— Куда?

— К Волге. Я прошёл метров двадцать — дальше завал. Но направление — к реке, к старому причалу, которого давно нет. — Он посветил фонариком на стену. — И вот здесь — видишь?

На кирпиче, в свете фонаря, я увидела клеймо. Две буквы — «Р.М.», выдавленные в глине до обжига. Те же самые буквы, что и в подвале «Рябинового двора».

— Рябинин, — прошептала я. — Купец Рябинин.

— Да. — Антон опустил фонарь. — Я думаю, он соединил дома подземным ходом. Мой — и твой. Свой дом он построил — «Рябиновый двор». А этот — купил у Селиванова. И соединил их. Зачем — пока не знаю. Может, для торговли. Может, для безопасности. Может, для того, чтобы прятать что-то.

— Что прятать?

— Не знаю. Но вряд ли варенье.

Мы переглянулись. Подземный ход. Два дома. Инвестор, который скупает недвижимость на набережной. Легенда о купце Рябинине, вторая шкатулка... Всё это складывалось в картинку, которая мне очень не нравилась.

— Антон, — сказала я медленно, — ты кому-нибудь говорил?

— Нет. Только тебе. И то — только сейчас.

— Ремезову? Когда он заходил?

— Он спрашивал про подвал. Я показал. Но арка была за ящиками — он не видел. Зато он очень интересовался нишами в стенах. Расспрашивал, есть ли пустоты, тайники. Я сказал — нет. Но он не поверил. Сказал — старые купеческие дома всегда с секретами.

— А Вершинин?

— Вершинин был здесь дважды. Первый раз — когда приехал. Осматривал дом, интересовался архитектурой. Сказал — «историческая ценность, надо сохранить». Потом, через день — с Ремезовым. Спрашивал про планировку, про подвал, про старую кладку. Я показал. Он фотографировал. Сказал — для проекта важно.

Я нахмурилась.

— Антон, — сказала я, — а зачем бизнесмену фотографировать кладку в твоём подвале? Для проекта туристического комплекса?

— Вот и я думаю — зачем? — Он посмотрел на меня. — Если только он не ищет что-то конкретное. Что-то, что спрятано давно и надёжно. Что-то, связанное с этим ходом.

— Или с тем, что в этом ходе находится.

Мы снова переглянулись. Тишина в подвале стала гуще. Где-то капала вода. Где-то шуршала мышь.

— Я не продам дом, — сказал Антон тихо. — Что бы они ни предлагали.

— Я знаю.

— И ты — не продавай. «Рябиновый двор» — это... — он запнулся. — Это больше, чем дом. Для меня.

Я посмотрела на него. В тусклом свете подвальной лампочки его лицо казалось старше — морщины у глаз глубже, взгляд тяжелее. Он стоял у арки подземного хода — реставратор, который нашёл больше, чем искал. И теперь не знал, что с этим делать.

— Для меня тоже, — сказала я.

Мы поднялись из подвала. В гостиной догорал камин. Антон подбросил дров — сухих берёзовых поленьев, которые пахли лесом. Огонь ожил, заплясал на изразцах с мельницами.

— Чай? — спросил он снова.

— Теперь — да.

Мы сели у камина. Антон принёс чашки — старые, с трещинами, но красивые, с синими цветами по ободку. Из таких пили ещё до революции. Тимофей перебрался с коврика на колени Антона и замурлыкал — требовал внимания. Антон погладил его. Кот зажмурился.

За окнами темнело. Волга стала чёрной, с серебряной лунной дорожкой. Где-то вдалеке залаяла собака — и замолчала. Октябрьский вечер опускался на Тихоречье мягко, как старое одеяло.

Антон сидел молча. Я видела — он хочет что-то сказать. Что-то, что давно вертелось у него на языке. Что-то, не связанное ни с домами, ни с подвалами, ни с инвесторами.

— Полина, — начал он и замолчал.

Я ждала.

— Я... — он посмотрел на чашку, потом в окно, потом на Тимофея — куда угодно, только не на меня. — Когда всё это закончится... с проектом, с домами... я хотел бы...

Он снова замолчал. Тимофей открыл глаза и посмотрел на Антона с выражением «ну давай уже, я за тебя говорить не буду».

— Что? — спросила я тихо.

— Может... — Антон набрал воздуха. — Может, мы могли бы... Ну, не только лестницу проверять. Может — просто чай? Без повода?

Я улыбнулась.

— Чай — это всегда повод.

Он поднял глаза и посмотрел на меня — долгим, серьёзным взглядом. И в этом взгляде было всё: и страх, и надежда, и недоверие к собственному счастью. Взгляд человека, который слишком долго жил один и уже почти поверил, что так будет всегда.

— Я не умею говорить, — сказал он. — Я умею чинить. Дома, лестницы, старые вещи. А говорить — нет. Но я хочу, чтобы ты знала. Этот дом... я реставрировал его год. И всё это время думал — для кого? Для себя? Смешно. У меня нет семьи. Нет никого. А потом появилась ты. И я подумал — может, этот дом нужен не только мне. Может, он нужен...

Он снова замолчал. Но теперь я поняла.

— Антон, — сказала я, — я тебя поняла.

— Правда?

— Правда.

Я взяла его за руку. Просто взяла — без «помоги спуститься», без «проверь лестницу». Его рука была тёплой и шершавой — рука человека, который работает с деревом. Он сжал мою ладонь — осторожно, как держат что-то хрупкое. Что-то, что боишься разбить.

Тимофей посмотрел на наши руки, потом на Антона, потом на меня — и мяукнул. В переводе с кошачьего это, видимо, означало: «Ну наконец-то. Я уж думал, вы никогда».

Мы засмеялись. Оба. И этот смех был лучшим, что случилось за последние дни.

* * *

Я ушла поздно, когда луна уже стояла высоко над Волгой. Антон вышел на крыльцо — проводить. Стоял в дверях, в своей клетчатой рубашке, и смотрел мне вслед.

— Я завтра зайду, — сказала я.

— Заходи. Лестницу проверим.

— Лестница не скрипит.

— Знаю, — он улыбнулся. — Но проверим.

Я прошла по дорожке, обогнула кусты облепихи и вышла на тропинку к городу. Обернулась. Антон всё ещё стоял на крыльце — тёмный силуэт на фоне освещённого окна. Поднял руку — не помахал, а просто поднял. Я подняла в ответ.

Дорога к «Рябиновому двору» шла вдоль Волги. Луна освещала воду, и река казалась жидким серебром. Пахло прелой листвой и дымом — где-то топили печь. В домах зажигались окна. Тихоречье готовилось ко сну.

Я думала о том, что сказал Антон. О доме, который «нужен не только мне». О подземном ходе. О купце Рябинине. Об инвесторе Вершинине и его помощнике, который «всегда находит способ».

И ещё я думала о том, что Антон впервые почти признался мне в любви — на свой лад, неуклюже, через дома и лестницы. И что я ответила ему тем же — через «чай — это всегда повод». Мы оба были мастерами говорить не прямо. Но, кажется, мы понимали друг друга.

Дома меня ждал Тимофей. Он сидел на крыльце и вылизывал лапу — ждал. Увидел меня, мяукнул и потрусил в дом. Я поднялась в мансарду, легла в кровать. Сон не шёл. Я смотрела в потолок и думала: что ещё скрывают старые дома? И кто ещё об этом знает?

Завтра — собрание в ДК. Вершинин будет презентовать проект. Полгорода соберётся. И я должна быть там.

Глава 3. Город против

Собрание назначили в Доме культуры — старом здании с колоннами, построенном ещё в тридцатых годах прошлого века. В фойе пахло мокрой одеждой, хлоркой и духами «Красная Москва» — неизменный букет всех тихореченских мероприятий. Я пришла за полчаса до начала, но зал уже гудел. Собрались все: местные жители, владельцы домов, предприниматели, пенсионеры, молодёжь, и просто любопытные — те, кто пришёл не за правдой, а за зрелищем.

В Тихоречье собрания были редкостью. Последний раз столько народу собиралось на открытие фестиваля «Волжские закатки» в сентябре. Тогда пахло вареньем и праздником. Сегодня пахло тревогой.

Фаина заняла стратегическую позицию в третьем ряду — с блокнотом, термосом и вязанием. Рядом на соседнем стуле стояла вазочка с карамельками — Фаина готовилась к долгой осаде. Увидела меня, замахала рукой:

— Полина! Иди сюда! Я тебе место заняла! Четвёртый ряд, центр! Отсюда всё видно, и сквозняка нет.

Я села рядом. В зале было душно — старая система отопления работала с перебоями, и батареи то раскалялись, то остывали. На сцене стоял стол с микрофоном и графином воды. Ремезов уже сидел сбоку — с ноутбуком, печатал, не поднимая глаз. Вид у него был такой, будто происходящее в зале его не касалось. Как будто эти люди — декорация, а настоящее действие — на экране ноутбука.

— Я вчера Степаныча встретила, — Фаина наклонилась ко мне, понизив голос до конфиденциального шёпота. — Ты знаешь Степаныча? Он на причале работает, сторожем. Так вот. Он вчера ночью видел Вершинина. И знаешь где? На набережной. В полночь. Ходил от дома к дому, останавливался, смотрел. Не как архитектор — как оценщик. Или... — Фаина выдержала паузу, — как кладоискатель.

— Что?

— Кладоискатель! Я точно запомнила слово. Степаныч так и сказал: «Не как архитектор, а как кладоискатель. Смотрит не на крыши, а на фундаменты. Как будто ищет вход в погреб или подземный ход».

Я вспомнила арку в подвале Антона. Клеймо «Р.М.». Подземный ход купца Рябинина. Неужели Вершинин знал? Или догадывался?

— А ещё он останавливался у дома Селиванова, — продолжала Фаина. — И у твоего. У «Рябинового двора». Стоял, смотрел на фундамент. Потом достал телефон, посветил фонариком. И что-то сфотографировал.

— Что фотографировал?

— Степаныч не разглядел. Он близко не подходил — ночью холодно, он из будки смотрел. Но ты имей в виду, Полина. Этот Вершинин — он не просто так приехал. И не в сезон. В октябре нормальные люди комплексы не строят. А он — строит. Значит, ему нужно что-то, что есть только здесь. И только сейчас.

Я пообещала иметь в виду. Фаина удовлетворённо кивнула и развернула вязание — что-то бежевое, шерстяное, предположительно шарф.

Зал заполнялся. Я узнавала лица: продавщица из булочной, почтальонша, тётя Шура с неизменной булочкой в кармане, учительница химии на пенсии, пара рыбаков в промасленных куртках. Тихоречье пришло слушать. Тихоречье пришло решать.

На сцену вышел Зубов — Геннадий Павлович, глава администрации. Пиджак, галстук, приглаженные волосы. Вид человека, который знает — новость не всем понравится, но отступать некуда.

— Уважаемые тихореченцы! — он прокашлялся. — Сегодня исторический день для нашего города. Мы стоим на пороге больших перемен. Я с гордостью представляю вам человека, который готов вложить средства в будущее Тихоречья. Инвестор, предприниматель, меценат — Марк Андреевич Вершинин!

Вершинин поднялся на сцену легко — шагом человека, привыкшего к вниманию. Седые виски, дорогой пиджак, никакого галстука — «свой парень». Кашемировое пальто он снял и аккуратно повесил на спинку стула — я заметила, как бережно он обращался с этой вещью. Пальто стоило, наверное, больше, чем месячный бюджет средней тихореченской семьи.

Зал зааплодировал. Не весь, но значительная часть. Первые ряды хлопали активно — предприниматели, надеявшиеся на подряды. Молодёжь снимала на телефоны. Пенсионеры переглядывались, но молчали. В задних рядах, где сидели обитатели старых домов набережной, было тихо. Слишком тихо. Как перед грозой.

— Тихоречье — уникальный город, — начал Вершинин. Голос у него был приятный, обволакивающий, с той особой интонацией, которая заставляет слушать. — Волга, купеческая архитектура, природа. У вас есть всё для того, чтобы стать туристической жемчужиной. Кроме одного — инфраструктуры. Нет хороших гостиниц. Нет современного причала для теплоходов. Нет ресторанов, куда не стыдно привезти гостей из столицы. Я хочу это изменить.

Он развернул проектор. На экране появился слайд — «Волжские террасы». Три гостиницы, вписанные в рельеф берега. Ресторан с панорамным видом на Волгу. Спа-центр. Современный причал с подсветкой. Дорожки, вымощенные плиткой, фонари «под старину», зелёные зоны, детская площадка. Стекло, дерево, зелень, вода. Красиво. Очень красиво.

Зал зашептался. Даже я на минуту залюбовалась. Проект был хорош — этого нельзя было отрицать.

— Сто пятьдесят рабочих мест на этапе строительства, — продолжал Вершинин. — Пятьдесят постоянных после открытия. Налоги в городской бюджет — до тридцати миллионов рублей в год. Туристический поток — до пятидесяти тысяч человек за сезон. Это не просто проект, уважаемые тихореченцы. Это будущее. Шанс для ваших детей не уезжать в Москву и Нижний Новгород. Шанс для города перестать быть забытой точкой на карте и стать настоящей жемчужиной Волги.

Предприниматели в первых рядах зашептались громче. Я слышала обрывки: «подряды на отделку», «доставка материалов», «питание для рабочих». Козлов, сидевший в третьем ряду, аж подался вперёд — его глаза горели. Он уже считал будущую прибыль.

— Я понимаю ваши вопросы, — Вершинин поднял руку, призывая к тишине. — И самый главный из них: что будет с набережной? С вашими домами? Я отвечу честно. Да — некоторые строения, находящиеся в аварийном состоянии, придётся демонтировать. Но мы сохраним исторический облик. Построим в том же стиле. Даже лучше — с современными коммуникациями внутри и аутентичными фасадами снаружи.

— Лучше не бывает! — выкрикнул кто-то из первых рядов. Раздались жидкие аплодисменты.

— Бывает, — раздался голос из зала. Спокойный. Тихий. Но такой, что все замолчали.

Галина Петровна Седых встала. Медленно, с достоинством. Сухая, прямая, как жердь — бывший библиотекарь, лидер движения «Сохраним Тихоречье». На плечах — белый платок с вышивкой. Тот самый, который потом украдут из её дома. Но сейчас никто об этом не знал. Сейчас Галина просто встала и заговорила — и зал замер.

— Вы говорите «сохраним исторический облик», — сказала она. Голос был тихим, но в наступившей тишине его слышал каждый. — А что такое исторический облик, господин Вершинин? Это стекло и бетон с накладными наличниками «под старину»? Или это дома, которые стояли здесь сто пятьдесят лет — при царях, при советской власти, при перестройке? Которые помнят купцов, пароходные гудки, войну, голод, возрождение? Которые дышат историей — а вы предлагаете их снести и построить «лучше»?