- -
- 100%
- +
«Заметил угол, который забыл помыть, – вернулся, помыл заново, где натоптал. Неужели не легче просто поговорить с ней? Напрашиваться? Караулить ее, что ли? Как обычное безразличие и отказ от быстрого обмена парой фраз могут так сводить с ума? А даже если бы я мог с ней поговорить, стала бы она меня слушать? Нужно подвинуть горшок с цветком, за ним словно никто никогда не мыл. Боже, сколько земли! Он еще и треснутый. В углах приходится мыть руками. Это всегда легче. Угол, мою угол. Как бы потом вылезти отсюда. Встал, опираясь рукой на стену, осмотрел, что помыл. Ну и мусора же здесь… Хотя все же меньше, чем в казарме. Там, как заходишь, тебя от входа и до выхода сопровождают черные полосы от каблуков. Везде. Офицеры все же ходят аккуратнее, медленнее. А почему она не хочет со мной говорить? Ей-то чего бояться? Не съем же я ее, в самом деле. Боится, что не сможет отказать, глядя в лицо? Стыдно ей за то, что взяла кольцо и сбежала? Тогда стыдно должно было быть с самого начала, когда лгала. Но разве же она лгала? Эти тоже не ценят, что имеют. Сначала носятся по казарме, как стая носорогов, а потом жалуются, что полы циклевать заставляют. Думают, прихоть у начальства такая – в чистоте дом содержать. А хоть бы и прихоть, могли бы уж отплатить, ежели родина их кормит и в здоровом теле поддерживает. Все никак не поймут, что армия – это не про скорость и силу, а про выдержку: умение промолчать, выслушать, уступить. Иной раз попадутся какие-нибудь дураки, не сумевшие кулаки за спиной удержать, а потом от них же и слышишь нелестные отзывы об армии и постоянные упоминания дедовщины. Другие, попроще, потрусливее, делают это тайно и наивно полагают, что офицеры не знают об их побегах и попираниях. В самом же деле, все все видят, просто никто не делает поспешных движений. У офицеров есть годами вымуштрованная выдержка, и они спокойно ждут, когда безнадежно увлеченный либерализмом солдат сам закопает себя в своих же идеях. Это маленькие дети, игриво или в слепом неведении стремятся обмануть своего отца, потому что никогда не были на его месте – на месте взрослого и опытного человека – и не знают, какими простоватыми выглядят в его глазах. Легко критиковать свою власть, когда сам никогда не имел к ней никакого отношения. Этим солдатам еще расти и расти, но как же хорошо, что опыт стирает невежество. Алиса говорит одно, а делает другое. Она писала, как ей плохо и как ей меня не хватает, но к себе не подпускает. Это какая-то особенность всех женщин? В этом есть что-то сакральное? Кажется, что я перепробовал уже все, и остается только действительно силой заставить ее слушать, но я, к сожалению, не идиот… Ответила бы мне хотя бы на вопрос о том, почему в принципе не хочет со мной говорить. Когда увижу Риши, три шкуры с нее спущу».
– Кошка драная… – случайно сказал Феликс вслух и вздохнул.
Он посмотрел на проделанную работу. Оставалось меньше половины коридора, как вдруг с чистой стороны послышались быстрые шаги по лестнице, и уже через несколько мгновений на блестящем полу показалась фигура майора Черникова. Тот издалека заметил Лебединского и обратился к нему прямо с другого конца длинного коридора.
– Лебединский, ты, что ли? – крикнул он уставшим голосом.
– Так точно, товарищ майор! – потер Феликс лоб тыльной стороной ладони.
Майор велел оставаться на месте и скоро подошел к лейтенанту.
– Ты что это тут? Дома, что ли, дел нет?
– Нет, товарищ майор.
Черников обеспокоенно посмотрел на Феликса своими прозрачными глазами, оглядел пол, подумал и убрал руки за спину.
– Что ты делаешь?
– Полы мою.
– Вижу, что не картошку копаешь. Я имею в виду, зачем ты это делаешь?
– Работаю на благо родины.
– Ой, Лебединский, твоими бы устами… – осмотрелся он по сторонам. – Все вы так говорите. Так, вот это все убирай, что ты тут понаставил, и иди ко мне. Поговорим с тобой.
Виктор Черников был невысоким, но крепким мужчиной с приятным лицом и русыми волосами. Он быстро передвигался и всегда пугал солдат своим неожиданным появлением, если только они, как сейчас, не стояли к нему лицом. С Лебединским, как с Робертом и некоторыми другими летчиками, Черникова связывали особые отношения учителя и учеников, которые часто по причине любви к своему делу перерастают в детско-родительские. Майор был очень строг со своими подчиненными, не давал им ни много времени, ни нескончаемых попыток на исправление своих ошибок, лишал мнимой помощи, на которую всегда так надеются неопытные бойцы, не умеющие еще до конца брать на себя ответственность, приучал делать больше того, что ждут, и не ради приказа, а ради себя, чтобы самому быть довольным своей работой, потому как, объяснял он, просят сто процентов, а рассчитывают в лучшем случае на пятьдесят, и задача честного офицера – выполнить работу качественно и до конца без напоминаний и прошений, не оставляя после себя позорных половинчатых обрубков. Он заставлял читать книги и учить теорию наизусть, после чего требовал ее дословного пересказа. Разумеется, все считали, что эти издевки не имеют смысла и нужны майору лишь для каких-то своих целей, а само заучивание функций и режимов САУ, когда и так понимаешь, для чего она нужна и как работает, но не имея права забыть или изменить хотя бы одно слово, – полный абсурд. На вопрос о пересказе своими словами он ответил: «Если бы ты понял, о чем речь, ты бы мне рассказал точно так же, как написано в книге, потому что это законченная мысль, и каждое слово в ней единственно правильное, и их нельзя заменить другими своими словами, потому что иначе ты поменяешь смысл, а значит, поменяешь и сам предмет, о котором говоришь». Варианта не соглашаться с такой философией не было, и пришлось учить. Именно поэтому многие, даже самые грозные и пугающие офицеры, удивлялись методам обучения майора Черникова, однако на выходе у него всегда из несчастных страдальцев получались профессиональные летчики, знающие свое дело не только благодаря количеству часов полета, но и накопленным за год знаниям, на деле оказавшимися полезными настолько, что уже и Плетнев с Лебединским не понимали, как можно обходиться в их профессии без дословного знания теоретической части. Кроме того, их натренированные внимание, концентрация и память позволяли не делать двойной работы и крайне быстро получать и перерабатывать информацию, не тратя время на обдумывание и перевод на понятный язык. Более того, их мучение закончилось быстро. Когда они привыкли к правилам игры Черникова, то мероприятия по воспитанию в себе воинского духа стали интересными и забавными, да и сам майор, видя, как меняются личности его питомцев, вспомнил, что у него есть и другие дела, и отошел в сторону. Чего стоил день, когда Черников, поручив друзьям перетаскивать и изучать блоки радиоэлектронного оборудования МиГ-29, забыл про них и ушел домой, а через неделю в качестве извинений (в рамках воспитания ответственности) выбил им две пары хромовых сапог. Гордый стук каблуков весь вечер разносился по плацу, а Черников, довольный, смотрел на лейтенантов, как на родных сыновей.
Майор дождался Лебединского и пригласил его сесть напротив. Проведя с ним бок о бок целый год, он уже выучил повадки своего воспитанника и потому не сомневался, что у того что-то случилось. Слава богу, подумал он, что майоров слушаются и боятся больше, чем капитанов, хотя и те, и те могут отдавать приказы. По причине звания Черникова Лебединский не мог долго сопротивляться и в конце концов рассказал об Алисе. Рассказал, правда, кратко, и ему самому показалось, что майор неправильно его понял. Он хотел подбодрить, но ему не хватало данных о произошедшей ситуации, и поэтому он сделал это грубо и резко, посчитав, что Феликс больше переживает остаться одиноким, чем хочет быть именно с Алисой.
– Ты зачем убираешься?
– Так проще.
– Ты бы еще пить начал: так тоже проще. Заканчивай. Нельзя полы мыть: ты так себя в уныние вгонишь, не делая ничего нового. А если не дай бог руки на себя наложишь – получишь пять нарядов вне очереди! Ты понял?
– Так точно.
– Ты парень молодой, найдешь себе еще. А ту, сам увидишь, как через пару недель будешь дрянью называть, – сказал он будто бы с легким сердцем, а Лебединский решил, что, несмотря ни на что, слишком уважает Алису, чтобы так к ней относиться.
– Ее точно не буду.
10 – 25 мая 2003
– Дрянь! – врезался в желтую стену стеклянный стакан, и его осколки разлетелись по кабинету. – Тварь! Скотина!
Плетнев поднял глаза на друга и задумчиво помотал головой, а затем вернулся к письму Алисы, которое она написала еще в прошлом месяце перед тем, как Лебединский бросил попытки связаться с ней. В нем она и порицала Феликса, и жаловалась на невыносимую тоску по нему, а в конце по-женски саркастично поблагодарила его за все. Рядом на диване стояла коробка, наполненная письмами, билетами и фотографиями, – девичье развлечение. Разбираться со всем этим романтическим барахлом Роберту не хотелось, да и не его это была жизнь. Все воспоминания Феликсу передала Риши, подружка Алисы, с которой он встретился полчаса назад недалеко от воинской части. Бедный Лебединский только стал чувствовать себя лучше, как вдруг разговор с девушкой снова выбил его из колеи.
– И это она мне еще говорит, что я порчу Алису! Какой бред, господи, какой же бред! Я в цирке, ей-богу, в цирке! Ей так больно! – сымитировал он женскую манеру речи. – И ты сам виноват в содеянном, надо было думать, прежде чем переходить мне дорогу!
– Она так сказала?
– Да! Мол, она меня предупреждала, чтобы я не лез к Алисе, а я, гадина такая, еще и замуж ее позвал!
– Ну девки…
– Роберт, я офицер! А меня обвиняют черт знает в чем!
Лебединский снова вскипел и со звоном разбил второй стакан. В дверь постучали. Роберт телепортировался к ней, чтобы обезопасить гостя от вхождения в кабинет к зверю в погонах. Он приоткрыл дверь и высунул голову. В коридоре стояла маленькая женщина с черными волосами – капитан медицинской службы Софья Сергеевна Титова. Она держала в руках лист со списком летного состава.
– Софья Сергеевна! – обрадовался Роберт, завидев ее большие голубые глаза. Они показались ему приятнее, чем глаза любого из офицеров, которые могли бы постучать в кабинет вместо нее. Да и прогнать ее куда легче. – А зайдите-ка вы попозже.
– Я ищу Лебединского. Он не у вас?
– У нас. Но он пока не готов общаться с людьми.
В кабинете снова с нервным криком что-то упало.
– Это он? Может, мне принести чего-нибудь седативного?
– Что, простите?
– Успокоительное.
– Ах да, – обернулся Роберт на Феликса и вернулся к Софье Сергеевне. – Коньячку принесите.
Дверь распахнулась – на пороге теперь стоял и Феликс.
– Софья Сергеевна, меня ищите?
– Да, я вас уже полчаса жду. Вы почему не пришли на осмотр?
– Виноват. Уже иду.
Феликс, извинившись и пообещав позже все за собой убрать, пожал руку Плетневу и последовал по коридору за Титовой.
– За вами, жеребцами, не угнаться, – продолжала она тихо отчитывать лейтенанта, словно школьника. – Я где вас искать должна, а? Вроде взрослые люди… Вы бы хоть сами помнили о себе, а то бегаю, бегаю… Неблагодарно это все.
Заведя его в свой холодный кабинет, пропахший спиртом и лекарствами, как и принято в любом месте, где заботятся о здоровье людей, она продолжила ругаться, но нервность ее высказываний сменилась на усталость от детского поведения мужчин в части, которые лишь за редким исключением вспоминали о предполетных осмотрах. Какую статистику вела Титова или какие эксперименты она проводила на летчиках, никто не знал, но все покорно участвовали в ее исследованиях.
– Посидите пока, – указала она на стул и приземлилась за свой стол.
У самой еще ничего не готово, заполняет документы. Сидит. Очень маленькая, но за столом этого не видно, черные волосы заколоты сзади, на губах кирпичная помада. Она тщательно выверяет данные и все равно пишет своим врачебным почерком, испорченным еще и тем, что она – военный. Надежды на то, чтобы потом прочитать там о себе все, что она наизмеряет, – нет. Хорошая женщина, год назад развелась с мужем и теперь одна воспитывает сына. Всегда добра и ласкова как к офицерам, так и к солдатам, но обижать ее тем не менее никто не рискует, потому что это любимая женщина части, ну и еще потому, что скоро ей дадут майора. Софье Сергеевне тридцать лет, однако Лебединский в этом до конца не уверен. Он плохо знает ее биографию, чтобы делать выводы о ее возрасте и возрасте ее ребенка, и не имеет привычки запоминать все дни рождения, отмечаемые на службе. Она дважды написала дату и время осмотра, уточнила имя Лебединского и его звание и наконец посмотрела на него.
– Как чувствуете себя?
– Неплохо.
Она записала. Не его ответ, а то, что услышала и увидела: спешную речь и сбивчивую мимику – попытку скрыть возбуждение. Феликс вздохнул.
– Сколько спали?
– Часов семь.
– Жалоб на сон нет?
– Нет.
– Дайте руку.
Софья Сергеевна нащупала пульс, и все в кабинете затихло. Оба смотрели на секундную стрелку ее наручных часов, которая, как припадочная, дергалась вперед по циферблату. Лебединский попробовал успокоиться, понимая, что его нервозность из-за Риши отразится на записях в журнале, но его глубокое дыхание не помогло, и пульс все равно был слишком высок. Разумеется, Титовой это не понравилось. Она записала число ударов на отдельную бумажку и принялась мерить давление летчика, но и оно ее не порадовало.
– Если вы не прекратите, я не допущу вас к вылету, – обратилась она к мужчине, будто бы он мог повлиять на свой организм, и поднялась из-за стола. – Давайте-ка сделаем ЭКГ. Раздевайтесь по пояс.
Как послушный ребенок, Лебединский выполнил все указания врача и понадеялся, что хотя бы своими плохими показателями скрасил ее однотонные будни. Титова уже не ждала, что он образумится и улучшит результаты, и просто сердито смотрела то на него, то на свои записи, готовясь сказать, что сегодня он не работает. За окном пели майские птицы и шелестели свежие листья. Кафельные стены светлого кабинета отражали от открытых окон солнце. Воздух был чист и приятен и должен был только укреплять здоровое состояние и дух военных, особенно после такого великого праздника, но Лебединский, весело и бодро маршировавший в полдень девятого мая, почему-то за ночь расклеился.
– Нет, – сказала Титова, принимая полоску регистрирующей бумаги с интервалами и зубцами. – Мне не нравится. Еще одну сделаем.
Получив две одинаково перевозбужденные записи, она недовольно подняла бровь и отнесла их к остальным бумагам. Пахло лекарствами. Когда оба вернулись за стол, она проверила Феликса до конца, переписала данные в журнал и сказала:
– Я не допускаю вас к полетам. Зачем же вы мне говорите, что хорошо себя чувствуете, когда это не так?
Только теперь Феликс перестал наивничать и думать, что уж кого-кого, а его-то точно не коснутся отстранения от работы. Он хотел бы не поверить Титовой, но она говорила серьезно, да и он сам понимал, что ужасное положение – лишение последнего счастья в жизни – отныне реально. А если он не восстановится? Если его здоровье сыграло с ним злую шутку? Ее слова звучали как приговор, и каждый летчик мог поклясться, что не хочет слышать их. Значит, теперь он не годен. Можно заканчивать с карьерой.
Софья Сергеевна закончила оформлять журнал, дала Лебединскому листочек с непонятным орнаментом, выведенным синей ручкой, и попрощалась с ним. Феликс, ощутив сырость вины за свою детскость, стал размышлять о том, как на такое отреагирует Роберт, и о том, чем теперь ему целый день заниматься. Работа всегда найдется, особенно бумажная, но захочется ли ее делать – вот вопрос. Только он подошел к двери, как вдруг почувствовал, что ему требуется помощь врача и по совместительству женщины, и остановился.
– Софья Сергеевна! – обернулся он к ней. – Поболтайте со мной пять минут.
– Это еще что? – изумилась она. – Лебединский, идите!
– Мне нужна ваша помощь. Разве не вы давали клятву Гиппократа? Проявите милосердие, Софья Сергеевна.
– Да что ж это такое-то, а? То вас не догнать, то не выгнать. Гиппократ… Чужие обязанности-то вы все знаете. Свои бы так учили. Хотите поболтать? Приходите завтра.
– Во сколько?
– Ну я не знаю, ну в пять приходите. Только идите ради бога.
– Есть.
На следующий день гневное возбуждение Феликса сменилось на волнение. Он хотел верить, что Софья Сергеевна сможет ему как-то помочь. Он не знал, каким именно образом, но решил, что она врач и ей виднее.
Без пяти пять летчик еще зарывался в отчетах, а спустя две минуты после пробитого часа уже стоял под дверью у Титовой. Она пригласила его внутрь, впрочем не очень радостно, но за прошедший день, видимо, смирилась с его приходом и потому даже предложила чай, от которого Феликс тут же отказался: он пришел получить профессиональную помощь, а не сплетничать. Она же получила от него обещание говорить без намеков и двусмысленных предложений.
– Софья Сергеевна, чай, хорошая вы девушка. Только почему не замужем?
– Вы решили меня пожалеть? – разочаровалась она, услышав один из своих нелюбимых вопросов.
– Нет, нет, мне просто интересно, почему у всех глупых женщин есть мужья, а умные решают быть одинокими?
Феликс говорил и с каждым своим словом все больше сгорал от стыда, но у него не получалось ни сказать чего-нибудь приличного, ни остановиться совсем.
– Вы сами ответили на свой вопрос, – скептически отнеслась она к его фразе. – Не мы решаем быть одинокими, просто вы, мужчины, выбираете глупых.
– Этого не может быть! Всем известно, что выбирает женщина. Это мужчины должны что-то делать, чтобы понравиться женщине. А ей доказывать ничего не надо. Она просто есть. Но только почему, если женщина умная, она тебя в итоге не выбирает?
– Потому что она умная, – улыбнулась Титова.
– Софья Сергеевна, я серьезно. Я уже месяц не могу нормально работать. Я сам не знал, что такое может быть! У меня все валится из рук, и мне плохо. Я не знаю, что делать.
Уже который раз Феликс рассказывает о своей проблеме, но впервые он просит помощи у женщины. Титова положила подбородок на руку и, по-матерински улыбаясь, вздохнула. Она почти не двигалась и все смотрела на своего пациента, переводя его жесты и слова на язык душевных переживаний.
– Ну вы же все поняли, – простонал Лебединский. – Чего вы молчите?
– Жду, когда вы скажете это сами.
Наверное, Феликс был не готов озвучивать свои чувства так прямо, но он же сам хотел к врачу – теперь нужно было сообщить о том, где и как болит, иначе тетя-доктор не сможет ему помочь.
– Меня бросила женщина. Девушка, – глухо сказал он и выдержал паузу. – Невеста.
Софья Сергеевна, размышляя, что делать с этим человеком, погладила рукой стопку документов на краю стола, а затем сделала глубокий вдох и прокашлялась.
– Все-таки я налью вам чаю.
Титова вошла в каморку, где у нее стоял узкий столик и небольшой электрический чайник, оставив Лебединского наедине с запущенной машиной самобичевания. Ей тоже нужно было подумать о том, какой именно помощи он от нее ждет, и сможет ли она ее оказать. С одной стороны, она не психотерапевт, но, с другой, здоровье летного состава – ее служебная обязанность. Вряд ли расставание с девушкой может привести к депрессии, в таком случае ее эмоциональной поддержки должно быть достаточно.
Пять минут обещанного разговора ушли только на кипячение воды, так что Феликсу удалось бесплатно продлить прием. Капитан вышла из каморки с двумя кружками горячего чая и поставила их на стол. К счастью, все уже должны были потихоньку расходиться по домам, а солдат срочной службы она принимает только по утрам, поэтому ворваться в кабинет могло что-то очень срочное, да и только.
– Что вы чувствуете… – начала она рыться в журнале, чтобы вспомнить его отчество, потому как уже взяла на себя роль душевного доктора. – Феликс Александрович.
– Можно на «ты». Я не знаю. Месяц назад я вообще не понимал, что происходит, но еще держался. По крайней мере, мне так кажется. Спустя месяц мне все стало понятно, но теперь я вообще не могу ни о чем думать.
Почти час он посвящал ее в свои проблемы, а она, внимательно следя за его движениями и словами, все больше находила в нем родственную душу. Он был приятен, в меру скромен и абсолютно добр, несмотря на первое впечатление незрелого и нагловатого человека. Про себя Совья Сергеевна назвала его «молодым неглупым лейтенантом» и улыбнулась. За все время она не услышала от него ни одного бранного слова, ни одного оскорбления в адрес бывшей невесты и все смотрела в его сосредоточенные зеленые глаза.
– Три года я делал все, чтобы она была счастлива. Я же все про нее знаю! Я сделал ей предложение. Ну какие еще доказательства нужны? Зачем мне после всего этого ей изменять? Я что, реально похож на идиота?
– Логично, что незачем, – сказала Софья Сергеевна, а сама подумала, что ничуть это не логично, и логика тут вообще не при чем.
– Ну вот почему ты это понимаешь, а она нет?
– Ты злишься, потому что почти схватил ее, а она в последний момент увернулась. Испугалась она твоего напора. Твоя злость – это симптом собственничества. Спроси себя: тебе нужна она или обладание ею?
– Чего? Конечно, она!
– Если б это было так, то сейчас ты был бы за нее счастлив. Ты правильно сделал, что перестал писать и звонить. И Плетнев тебе правильно говорит идти работать. Но не для того, чтобы отвлечься, а для того, чтобы снова увидеть, на что ты способен, и восстановить самоуважение. Ты должен принять, что это произошло и ничего ты с этим не мог сделать, потому что если бы мог, то обязательно сделал бы. И самое главное, ты еще не понял. Ты действительно ее любишь? Или ты любил жизнь с ней, свое спокойствие и стабильность? Подумай об этом на досуге. Но не волнуйся, – взяла она его за руку, – и это пройдет.
Дружба все больше вытягивалась и расслаблялась по мере того, как Лебединский встречался с Титовой на работе. Он не провоцировал пересечения, но, воспринимая это как чудесное совпадение, постоянно натыкался на нее то в штабе, то в столовой, то просто на улице. Софья Сергеевна тем не менее часто оказывалась занята и не могла поддержать летчика с его желанием поболтать в свободное время. Впрочем, Феликс не стремился навязываться и быстро находил себе какое-нибудь дело. Еще бы он сомневался в том, что на службе мало работы! Полноценно поговорить им удавалось только на предполетных осмотрах. Все это привело к тому, что, почти ничего не зная друг о друге, они ждали встречи, словно кто-то приказал им повременить, и уже вот-вот должен был закончиться срок ожидания. Лебединский, не забывающий об Алисе, потому как не мог признаться себе, что не любит ее, видел в Титовой возможность отвлечься от бесконечных переживаний и подозрений самого себя во лжи. Со временем путаница ушла, и на ее место пожаловала ненависть ко всему живому. С Феликсом стало невозможно находить общий язык: он исходил желчью на всех, кто был младше него по званию; не позволял вольностей, и речь его состояла исключительно из смеси мата, сарказма и иронии. Если дело доходило до наказания, то его мозг взрывался от большого количества изощренных идей и фантазий. Плетнев не узнавал в этом неуязвимом изверге своего прежде человечного друга и прямо заявлял, что тот сходит с ума: «Неужели Алиса реально сдерживала это чудовище? Даже мне с тобой страшно в одном помещении находиться». Феликс поменял отношение к себе и теперь оскорблял себя не потому, что расстался с Алисой, а потому, что не сделал этого раньше.
– Меня незаслуженно обвинили, и я же еще и извинялся! – словно прозрев, размахивал он руками. – Может, это мне следовало обидеться, а?!
Выговорившись, Лебединский с задором приступал к службе и уходил в нее с головой. Медицинские осмотры больше не выявляли неполадок в его организме, и это радовало. Он еще не понимал, Софья Сергеевна ли так на него повлияла или просто прошло время, но он полностью вернулся к работе и даже почувствовал, что теперь получает от нее какое-то особое удовольствие. «Отвык, наверное», – рассуждал он. – «Но теперь все будет по-другому».
Просидев в летной комнате целый день (с перерывами на чай с Плетневым), Феликс вышел на улицу. Солнце уже стремилось упасть за горизонт. Он прошелся сначала в одну сторону, до казармы, местами закрытой острыми елями, и закурил. Никого не было рядом. В блестящих окнах отражался сверкающий золотой круг и слепил глаза. Лебединский пошел вдоль казармы, посмотрел на крышу. Из окон доносился гомон. Обратно лейтенант вяло побрел по белому поребрику до угла, остановился под раскидистым тополем, осмотрелся, повернулся налево и пошел дальше, но уже уверенно, будто шел в строю. Несколько солдат с лопатами пробежали мимо, и он проводил их взглядом. Затянулся. Когда сигарета закончилась, Феликс уже подходил к штабу. Тяжелая дверь с трудом открылась, и на крыльцо выскочила Софья Сергеевна в форме.