- -
- 100%
- +
– Привет еще раз, – радостно сказал Лебединский и придержал себе дверь.
– Привет. Как дела?
– Да потихоньку. А ты что?
– А я к полковнику ходила, – помахала она перед ним тоненьким листиком.
– Что это?
– Мне стол новый дали. Я ходила спрашивать, можно ли старый забрать. Как видишь, можно. Только теперь надо его разобрать. Я хочу его домой отвезти.
– Так попроси срочников, Сонь. Они тебе его быстро разберут, упакуют и притащат куда скажешь.
Титова посмеялась, качая головой.
– Да нет. Зачем они мне? – словно удивилась она его идее. – Я тебя хотела попросить. Если, конечно, ты не против.
– Помочь тебе? Не против.
Что-то освежающее было в том, чтобы возиться со старой мебелью, ведь это был совсем не приказ, а просьба, исходящая от женщины; признание силы и мужской надежности, почти что выбор или хотя бы подтверждение ценности в ее глазах. Давно он не ползал на коленках с инструментами, но, чувствуя, что зрителям нравится этот спектакль, он предпочел думать, что все так и должно быть, и вовсе забыл о времени. Титова пару раз выходила куда-то, но все же в основном находилась рядом, перебирала документы и задавала вопросы. Наконец, когда стол был разобран и упакован, Лебединский отряхнулся и вздохнул: теперь это нужно было переместить к Софье Сергеевне в квартиру. Минут пятнадцать они провели за чаем и разговорами, а потом собрались домой. Девушка еще раз проверила помещение: окна, свет, приборы и шкафы, – провела пальцем по воздуху, чтобы не пропустить ничего, и сказала:
– Только у меня сын дома.
– Да? – ответил уставший Феликс, которому уже не терпелось выйти из кабинета. – Замечательно!
Софья Сергеевна улыбнулась.
– Рада, что тебя это не смущает, – сказала она и вышла в коридор, бренча ключами, а Феликс подумал, что теперь его это смущает.
Подходя к подъезду пятиэтажного дома, Титова посмотрела вдаль, между кустами и деревьями, – на детской площадке играл ее сын. Кто-то из друзей указал ему пальцем на мать, и тот, соскучившийся, побежал в ее сторону. Софья Сергеевна присела на корточки и, протянув руки к сыну, поймала его в свои объятия. С минуту они поговорили, но из этого разговора не было слышно ни слова о Феликсе, который в метре от Софьи делал вид, что считает облака на небе. Послышались какие-то препирания, утешения, и мальчик, смирившись с чем-то, побежал обратно к друзьям.
– Ты зря думаешь, что он ничего не понял, – сказала она, вернувшись к Лебединскому. – Он уже придумал себе бог знает что.
– Так, может…
– Нет, Феликс, даже не думай! Его мать – взрослая женщина, и в том, что у нее есть друг, нет ничего преступного. Пойдем.
Лебединский промолчал, убедив себя в том, что ей, наверное, лучше знать, хотя про себя отметил, что сам испытывал неприятные чувства, когда его мать после развода приступила к поискам нового мужа. Это было сродни уходу из семьи и признанию того, что отец был человеком никудышным настолько, что заменить его другим ничего не стоит. Феликсу было двенадцать, и он мог как-то объяснить себе ситуацию и со временем прийти к безразличию, однако и это было сложно, а что уж говорить про сына Софьи, которому на вид было не больше семи. «Как-то это нечестно, что ли», – подумал он и в который раз сказал себе, что не его это дело.
Пока Феликс обратно собирал стол, Софья мнимой уверенностью показывала, что ситуация с сыном ее все-таки тревожит, но зачем-то продолжала о нем говорить.
– Нужно научиться контролировать свои эмоции, – сказала она. – Я не самая лучшая мать, но я стараюсь не портить ему жизнь. Он у меня упертый и принципиальный. Говорит мне: «Мама, мы должны купить самокат». Мы должны. А я ему говорю: «Дорогой, я деньги не печатаю». А он все равно стоит на своем и говорит, что мы должны его купить, – она вздохнула. – Как все это неудобно… Но я не хочу давить в нем эту решительность. Это вроде как полезно.
Как бы Софья не делала вид, что живет самостоятельную жизнь и ничуть не зависит от мнения сына, она ни на секунду не прекращала говорить о нем, пока Феликс не закончил со столом.
– Спасибо тебе, дорогой, спасибо, – с жалостливой благодарностью посмотрела она на стол и ахнула. – Ты же голодный?
Он подумал, прежде чем ответить.
– Да нет, спасибо.
– Но первым-то было «да». Какие вы, молодые, стеснительные, – хихикнула она и взяла его за руку, чтобы отвести на кухню. – Ты во мне не сомневайся, я женщина хорошая, сам же сказал.
– Ноль сомнений, – усмехнулся он.
– Не скажу, что готовлю лучше всех, но пока меня только хвалили.
«Господи, – думал Лебединский, – кто придумал женщин с их едой?» Софья не обманула, и теперь он был уверен, что это колдовство, потому что смертный человек не может так прекрасно готовить. Настоящее удовольствие расцветало в голове, разгоралось, как пламя, накапливалось, как облака в небе, и вдруг он сказал себе, что ему нравится с ней. Какой она была кроткой и заботливой, такой же она была мягкой и красивой. На закатном солнце, когда она поглядывала в окно, чтобы убедиться, что сын никуда не убежал с площадки, черные волосы отливали бурым и золотым, все ее тело казалось тоненьким, светлая кожа чрезвычайно приятной, а голубые глаза светились, и ресницы бросали на щеки хрупкие тени. Теплый и чистый дом, вкусная еда, улыбающаяся женщина и последующее за всем этим умиротворение век. Впервые за долгое время ему было просто хорошо. И тотчас он понял, что находится у Софьи дома именно потому, что они с ней безмерно похожи, и поблагодарил судьбу за тот разговор в первой половине мая. Софья была готова организовать ему банкет, но как женщина вела себя довольно скромно, допуская только смех над его шутками, покорный взгляд и романтическую печаль, которую так легко развеять, если только сделать шаг навстречу. Ей не нужны были комплименты ее кулинарным способностям: она и так все видела в его глазах – в сердце Феликса уже началось строительство храма в ее честь. Зря он сначала отказывался попадаться в ее силки: они были так искусно расставлены, что запутаться в них было одним удовольствием. «Женщины, – снова подумал он, – те еще охотники».
Скоро Софья остановила свой спектакль, оставив зрителей без последнего акта: нужно было возвращать сына домой, все-таки она еще и мать. Девушка не сомневалась в том, что он еще не нагулялся, и потому не спешила прогонять гостя, как вдруг позвонил телефон, и ей пришлось отойти. Это был бывший муж. Силок ослаб: охотника загрыз медведь.
Девушка вернулась к Феликсу напряженная, рот ее раздраженно искривился, а в глазах пенилось пренебрежение, и казалось, что моргает она только для того, чтобы никто не подумал, что она умерла.
– Пойдем погуляем? – быстро произнесла она. – Не могу в духоте сидеть.
На улице у нее разболелась голова, и она так и не смогла отделаться от впечатлений, подаренных ей коротким разговором с мужем. Теперь Лебединский был уверен, что ему с Софьей не по пути, и не потому, что она все еще зависит от мужа, а возможно даже и любит его, а потому, что Феликс, услышав пересказ разговора по телефону и увидев раздражение девушки от беспрестанно навязывающегося мужчины, вспомнил про Алису. И в мыслях своих он снова перед ней извинился. Софья еще раз поблагодарила Лебединского за помощь, искренне попросила прощения, и, немного поговорив по душам, они попрощались.
Повсюду пахло вечерней черемухой.
16 – 18 июня 2003
Отпуск Лебединского выпал на середину июня, но, если любой человек расценил бы это как возможность провести зеленые деньки на жарком юге или в тени деревьев, где никто не стоит над душой и не требует отчетности, потерянному Феликсу без горизонтов, в общем-то, было все равно, когда ему вручат временную вольную, и, выбирая из немногих, от скучных до еще более скучных, вариантов, как провести свое свободное время, он предпочел съездить с Робертом в родной поселок. Причиной этому решению послужили усталость от пейзажей воинской части и сопутствующие им назойливые портреты военных, отпуск Роберта, частично накладывающийся на те же даты, и что-то потустороннее, беспокоящее Феликса до дрожи в костях. Было бы лукавством с его стороны заявить, что определенность в действиях во имя поездки шла только от его сердца – если бы не Роберт, загоревшийся идеей опустошить пару банок пива в дуэте с жаренным на мангале мясом после сладкого древесного запаха пола в бане, Лебединский бы остался в части, невзирая на замотанность, и продолжил, как мертвец, слоняться от летной комнаты до самолета и обратно.
Он еще отчетливо представлял себе приподнятый острый носик Софьи Сергеевны, ее пышную копну волос и необычно широкую улыбку, которой она любезно приветствовала его каждый раз, когда они пересекались в коридоре. Поводов для гостей она больше не искала и предпочла больше не заводить с лейтенантом личные разговоры между работой. Феликс с легким сердцем и почти спокойной совестью сделал вид, что никакой дружбы между ними не было.
Поселок Скорый благополучно расположился в паре сотен километров к северу от воинской части и встречал своих гостей густой полосой зеленого леса, иногда прерывающейся океанами полей, низин и широких суглинистых оврагов, а затем снова зарастающей ельником и осинником. Бег времени распорядился Скорым, и всего за каких-то десять лет жизнь в поселке, кипучая и славная, затихла. Как брошенный родитель, он уже не получал должного внимания от подрастающих детей и превратился из населенного пункта в сезонный лагерь отдыха. И даже в таком вязком увядании молодежь, некогда проводившая в Скором счастливое каникулярное время, с радостью возвращалась обратно, посвятив теперь его имени известные строки: «Скорый поезд к дому мчится, полечу домой, как птица…»
Небольшой домик в поселке – дом бабушки Лебединского, возраст которого исчислялся десятками лет, стоял на берегу дороги и был отдален от нее на несколько метров густой высокой травы, усыпанной белыми звездочками сныти. Колючий и опасливый донник желтыми щеточками выпрыгивал снизу, будто бы хотел, чтобы и его тоже заметили; а по краю дороги стелились вычурные меховые шапочки себялюбивых цветов клевера и растрепанные соцветия мягкого синего василька. Как острые копья, вытягивались травы и под своей тяжестью покорно ложились вдоль дороги, указывая, зазывая вдаль к стройным пушистым березам и ясеням. Там, где проходила граница между дикой природой и человеческой борьбой с этим недугом, начинался небольшой огород всевозможных культур по грядке на каждую, а за ним кусты малины и крыжовника, вульгарно розовые пионы, нежные флоксы, белая грандифлора, левкой и космеи, пышные, но уже отцветшие шапки сирени и маленький плющик, только начинающий обвивать зеленую деревянную беседку, которая составляла отличную пару самому дому. Такой же зеленый, он глядел двумя низкими окнами на дорогу, еще одно, небольшое и квадратное, украшало здание под крышей. Повсюду летали мухи, пчелы, и, точно маленькие вертолетики, жужжали майские жуки и бронзовки. Небо было чистым, пахло травой и свободой.
Роберт захлопнул дверь машины и потянулся. После трехчасовой поездки по разбитым дорогам Орловщины деревенский воздух, казалось, был мужчине как лекарство. Ветерок стал нежно расслаблять каждую мышцу его затекшего тела.
– Хорошо! – сказал он, крутя головой в разные стороны.
Раскрылась дверь в сени, и возле нее упали пакеты. Лебединский уже было собирался зайти в дом, чтобы поздороваться, но хозяйка вышла сама: она прекрасно слышала, как кто-то подъехал к участку, и мудрое любящее сердце сразу подсказало ей, что это внук. Она не видела его с прошлого года и теперь, обнявшись и расцеловав его, удивилась, увидев вместо Алисы Роберта. Однако женщина быстро собралась; она давно не попадала в компании молодых мужчин, и от их заметного молодецкого задора ей захотелось чувствовать себя такой же юной, поэтому, радушно поприветствовав нового гостя, она оценила его взглядом, заулыбалась и, пока Феликс переносил из машины в дом оставшиеся пакеты, кокетливо завела разговор.
– Вам хоть алкоголя хватит? А то у меня тут настойка на клюкве простаивает, если надо…
– Даже так? – усмехнулся Роберт в изумлении. – Ну, я не знаю, если Феликс…
– А что его спрашивать? Давно он у нас мерило целомудрия? А даже если он откажется, мы ее с тобой тогда на двоих поделим, – подмигнула женщина.
Роберт весело сконфузился и засмеялся. Он хотел обратиться к ней, как вдруг понял, что забыл имя – все, что он помнил, это свое восклицание, когда Феликс впервые произнес сочетание имени и отчества: «Ох, ты ж боже мой!»
– Прошу прощения, – подал он знак, – как к вам лучше обращаться?
– Ко мне? – уточнила она, словно в сенях находился кто-то еще. – Амурова Варвара Афанасьевна я.
«Ну точно, – подумал Роберт, – вот то самое сочетание…»
– Но ты можешь называть меня Варварой, – продолжила она.
– Нет, я так не могу.
– Можешь-можешь. Тебя женщина просит называть ее по имени.
– Ну хорошо, – выдавил Роберт вежливую улыбку.
Молодой человек прикинул, кем эта женщина приходится семейству Лебединских, и примерно рассчитал, что она должна быть матерью матери; или же у них не принято брать фамилию мужа, и тогда она может быть кем угодно. А все-таки она была интересной женщиной, не похожей на других представителей родства Феликса, о которых тот иногда по секрету рассказывал.
– Где Алиска-то? – задала Варвара долгожданный вопрос.
– Я не знаю, можно ли говорить…
– Поссорились?
– Расстались.
Лицо ее вытянулось в ужасе, и видно было, как в одно мгновение теплое воодушевление сменилось беспокойством и переживаниями о своих детях. Схватившись за сердце, она присела на какой-то ящик, стоявший позади нее, и только тихо спросила:
– Как?..
Роберту показалось, что он зря сказал правду, доверившись энергичности женщины, ведь ей, видимо, стало плохо. Он сам начал волноваться, холодок пробежал по спине, и виски напряглись, но Варвара Афанасьевна лишь немного помолчала, а затем снова пришла в себя.
– А-а, – догадалась она, – так он приехал о ней поговорить…
– Нет же! – попытался ее успокоить Роберт. – Мы приехали пить водку, честное слово.
– Ну ты мне не рассказывай, – отмахнулась женщина. – Я внука своего знаю.
Послышались шаги на крыльце, и в помещение зашел Феликс с гитарой. Он аккуратно подвинул брякающие пакеты и рядом поставил инструмент, а потом попытался в полумраке разглядеть бабушку и Роберта, которые тупо уставились на него.
– Вы чего тут сидите?
– А я не знаю, – сказала Варвара и вскочила с ящика. – Тащите все в дом.
Еду достали, инструменты и расходные материалы выложили; алкоголь царственно стоял в центре стола. Варвара Афанасьевна забегала по дому – она принесла настойку, старую бутылку еще советского коньяка; уговорила всех дать ей разрешение сделать пирог и пошла в огород собирать лук. По возвращении она показала все свободные места своей маленькой гостиницы: их было, наверное, слишком много для деревенского домика, снаружи видневшегося совсем крошечным. Тем не менее это не помешало ей пожаловаться на старый раскладывающийся диван в клеточку, такое же кресло и сломанную пружинную кровать, которую она выбросила еще весной. Теперь в комнате на первом этаже стояла железная койка, уложенная оставшимися матрацами так, что невысокий человек на нее с трудом залез бы. Кровать на чердаке (на который, к удивлению гостя, вела не приставная лестница, а самая обычная, маршевая) была странного размера: на первый взгляд она была миниатюрной, прямо детской, и едва ли в нее мог поместиться во весь рост взрослый человек. После слов Феликса о том, что на ней можно лежать и вдвоем, и сопутствующего предложения, мужчины легли, и глаза Роберта округлились: места и в самом деле было достаточно, и даже ноги не касались изножья.
– Это что за магия? – охарактеризовал ситуацию Плетнев.
Устав после долгой поездки, мужчины разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть, но окончание перерыва не было обговорено, поэтому состояние бодрствования и зарождающаяся скука были на совести каждого. Чердак остался за Феликсом, потому как был его резиденцией все детство, а Роберт с большим комфортом устроился на первом этаже дома. Открыв дверь в свою комнату, на этот раз один, Лебединский замер, как замирал каждый раз при виде нее: узкий коридор с красным ковром у большой белой печи, которая уже давно не топится; у противоположного окна – кровать, застеленная белоснежными покрывалами с вышивкой и стоячей пирамидой подушки; совсем рядом старенький письменный стол с горячей лампой и книжный шкаф. Мужчина раскрыл стеклянные дверцы, чего он очень давно не делал, но иной раз, ведомая читательским любопытством, делала Алиса, и прошелся глазами по полкам: известная классика в темных коленкоровых переплетах и бумажная научная фантастика, которой Феликс когда-то упивался; истерзанные временем и неаккуратными детскими руками книги, в них выпавшие страницы, черно-белые рисунки, подобие гравюр, с космическими кораблями, звездами, неведомыми цветами и птицами, отважными капитанами и маленькой веснушчатой девочкой в скафандре. Одна, другая, третья – и снова помчались мысли, снова захотелось летать и быть небесным гонщиком, носить комбинезон и чувствовать себя героем из книг.
Любимая лейтенантская проза Гроссмана, Бондарева, Некрасова; темно-зеленые томики Кожевникова со сладкими выцветшими страницами, местами испачканными и исписанными нечаянными пометами всевозможных родственников, толпами приезжавших раньше в поселок. Он открыл книгу, звенящую в голове приятным ветром вдохновенной памяти.
«Звезды еще сверкали остро и холодно, но небо на востоке уже стало светлеть».
И тут же аккуратно закрыл ее и убрал на полку. Открыл другую, словно хотел убедиться, что все буквы остались на своих местах.
«Первый день войны застал семью Синцовых врасплох, как и миллионы других семей».
Закрыл. Убрал.
Тут же хрестоматии и готовые школьные сочинения, календари, детские сказки, учебники... Проектирование электронных аппаратов. Тихий Дон. Очерк теории социализма. Грибная кухня. Джордж Гордон Байрон. Искусство кулинарии. Мифы Древней Греции. Англо-русский словарь. Чекисты Петрограда. Как построить баню. Физика на немецком языке. Экстрасенсорика. Вязание.
Оторвавшись от хаоса памяти, он вернулся к фантастике и тепло улыбнулся.
В комнату постучали, а затем сразу вошли.
– Товарищ Амуров, вы уже расположились? – раздался голос Роберта, и Феликс закрыл шкаф.
– Ты чего, я же не Амуров.
– Да это я так, – махнул он рукой и осмотрел комнату. – Пойдем, Варвара уже всем налила.
Лебединский взглянул на друга и поморгал, уверенный, что не расслышал его.
– У вас с ней такие отношения?
Мужчины спустились на первый этаж, и их взору представился все тот же большой обеденный стол, только теперь на нем было не найти пустого места: со всех углов он был обставлен маленькими тарелочками с тремя видами лука, чесноком маринованным и свежим, черемшой, грибами, квашеной капустой, холодными солеными огурцами, свежей засоленной рыбой, укропом, петрушкой и несколькими бутылками алкоголя; все, что должно быть ледяным, лежало в заснеженных краях холодильника, а все, что должно быть горячим, варилось на плите и запекалось в духовке.
– Ого, – вырвалось у Роберта, и он потер руками.
– А куда это все? – невнятно спросил Феликс.
– Ну вы же сюда не Энгельса приехали читать!
Женщина протянула две полные стопки и предложила выпить за знакомство. Кисловатая терпкость сахарной клюквы задержалась на языке и горячим медом стекла по горлу. Роберт облизнул будто бы ликерные губы и заключил, что этот опыт был для него ценным.
– Вы сами настаивали? – спросил он Варвару Афанасьевну.
– Спрашиваешь! Все своими руками. Вот… как его зовут? – обратилась она к внуку без капли стеснения перед его другом.
– Роберт.
– А фамилия?
– Плетнев.
– Нет, не знаю таких. Ну так вот, Роберт Плетнев, я когда еще в школу ходила, меня отец учил гнать самогон. Так что опыта у меня в этом деле хоть отбавляй. Всем селом ко мне ходили.
– В школе?! – откусил Роберт стебель черемши. – А зачем так рано?
– А черт его знает. Но если что-то нужно, вы говорите. Я вам еще с собой могу дать. Достать вам?
– Пока не надо, – ответил Феликс, – потом.
– Я в школе только матерным стишкам на немецком научился, – посмеялся Плетнев.
– Ты и по-немецки говоришь? – удивилась Варвара Афанасьевна.
– Нет, по-немецки я только подслушиваю.
Несмотря на замечание Феликса о том, что распитие красных стопок в середине дня имеет в себе оттенок богохульства и накрытый стол не сможет стать пустым, он ошибся: целое утро в сборах, походы по магазинам и три часа в дороге дали о себе знать, как только Лебединский сел за стол. Он вдруг почувствовал себя ужасно голодным, а первый сок закусываемой еды показался таким насыщенным и лакомым, что от приличий пришлось отказаться.
Его бабушка, семидесятилетняя темная шатенка, чей цвет еще не полностью сменился серебряными нитями старости, задушевно расспрашивала Роберта о его личности и делилась историями из своей долгой жизни. Она глядела серыми глазами то на собеседника, то на внука, передавая ему какие-то сигналы, которые он едва ли понимал.
– Я с дедом-то твоим, знаешь, как познакомилась? – осенило женщину, когда она услышала, как Феликс назвал Роберта «первым парнем на деревне». – Он как раз с войны вернулся, в сорок пятом, ну и поселился у нас здесь, вон в том доме, где сейчас Людка живет. Ну она не прям в том, тот-то они снесли, но там же. В общем, поселился у нас. Красивый был, умереть не встать! Работал, людям помогал. Все девки на него вешались, а я в стороне стояла, как каменная, но глаз оторвать не могла. Меня мама тогда увидела и вот так сказала: «Варь, не надейся». Ну, понимаете? А девчонки вокруг него, как лисы, вьются да, как курицы, кудахчут, пока он с покоса идет. А он вот так вот распихивает их, ко мне подходит, берет так за плечи и прямо у всех на глазах целует. И говорит: «Женюсь на тебе, Варька. Глаза у тебя пытливые». Ну я к маме и прибегаю, а она суп варила. Я ей: «Мама, я замуж выхожу, мама!» Не поверила мне, думала, что шучу. Я говорю, мол, Мишка Амуров позвал, так она аж ложку выронила, говорит: «Тебе семнадцать, Варенька!» А я так задумалась и говорю: «Ну и что?» А ему двадцать три тогда было, он в девятнадцать на войну ушел. Танкистом был. Медали носил… Помнишь?
Она обратилась к Феликсу, и тот кивнул.
– У меня тоже дед, – вставил Роберт, – только он летчиком был.
– А, и ты как он, да?
– Ну да.
– Ну время тогда, конечно, такое было. Я вот потом Кольку родила в сорок шестом, потом Лешку, Дениса и Лильку с Катюшей… А ты тоже в Воронеже учился?
– Нет, я в Краснодаре. Я из Сочи.
– Да-а? – радостно протянула она. – То-то я думаю, что имя интересное. Наверное, в роду кто-то есть, да?
– У меня папа – армянин.
– А мама?
– Мама – русская.
– Как любопытно! Ну да, у тебя и глаза такие яркие, красивые.
За первые полчаса они успели обсудить семьи, службу, войны, внутреннюю политику, торговлю, огород и ремонт в доме. Наконец, выяснив у гостей планы на вечер, Варвара выгнала своего внука из дома с поручением наколоть дрова и развести огонь, пока она и Роберт разбираются с мясом, но и тут женщина не была проста. Только Феликс вышел за дверь, а варвара Афанасьевна тут же подползла к Роберту и вырвала у него из-под руки тарелки.
– Вот паразит! – сказала она, заглядывая в глаза Плетневу. – Такую девку упустил!
– Думаете?
– Знаю! Это же моя Алиска. Бедная девочка, небось переживает сейчас, а ему хоть бы что. Ой, цо то бенде, цо то бенде…
– Да нет, он тоже о ней думает, – пожал плечами Роберт. Он понимал, что развеселое лицо Лебединского создает впечатление равнодушия, но также он знал, что это лицо держится только до ночи, пока народ ходит где-то поблизости, а затем его сменяет желтая маска апатии и беспросветной меланхолии. Варвара, должно быть, не видит подвоха в его отношении и поэтому злится; стоило бы ей только один раз поймать его в минуту ревностного отчаяния – по его посеревшим безучастным глазам она бы сразу все поняла…