- -
- 100%
- +
– Добрая моя, красавица… – все причитала Варвара Афанасьевна, меряя шагами шесть метров от стола до раковины. – Ты видел ее? Согласись, что она золото. А какая она умная! Но это даже не самое главное, – она удостоверилась, что Роберт ее внимательно слушает, и продолжила, подкрепляя жестами каждое важное слово. – Им было хорошо. И он был спокоен. Я никогда не видела его таким безмятежным. Никогда.
– Вы думаете, их надо свести?
– О нет, я в любовные дела своих детей не лезу, – открестилась она. – Жизнь сама их сведет.
– Отчего же?
Женщина облокотилась на кухонную тумбу, а затем вернулась к уборке.
– У меня за старшей дочерью, Лилией, парень бегал – Сашка. Хороший был, просто чудо, какой! Плохого слова не скажет, не пьет, не курит, за девками не бегает, только за ней одной. Последние штаны был готов отдать. Любил ее безмерно! Я ей однажды и сказала: любит, мол, тебя парень. Выходи, говорю, за него замуж, горя знать не будешь. Она вертлявая всегда была, все планы какие-то строила, о справедливости просила, уехать хотела. Вот мы с ней и скандалили немного. А потом Лилька как-то поутихла и все-таки вышла за Сашу. Только вот не любила его совсем, не нравился он ей. А я же на что надеялась: что она от его любви подобреет, растает и тоже полюбит, а он и так ее поддержит в этом. Она ж у меня боевая, недоступная. Как видишь, ничего из этого не вышло. Она так и не смогла его понять.
– Вы жалеете о том, что посоветовали ей?
– Нет, что ты! Они прожили вместе пятнадцать лет, а это уже не мало, да еще и двоих детей вырастили. Разве я могу жалеть, когда у меня такие внуки? Ну давай, где там ваши шампуры?
Плетнев, с трудом найдя в пакетах железный сноп, вернулся к столу.
– И, ты знаешь, мне было так странно, когда он ушел. Лилька по нему прямо убивалась, а я думала: «Как же ты это? Ты же его не любишь», – но вот видишь, как оно бывает. Человек – существо по своей сути нелогичное: он ненавидит, при этом плачет и не отдает, но продолжает ненавидеть. Она тогда сразу поехала ко мне, оставила детей одних в городе, ладно хоть Ольке четырнадцать было, и весь вечер и все утро проплакала. Я посчитала, что она взрослая женщина, ей почти сорок лет было, и она должна была справиться со своими эмоциями. Я говорила ей: «Ты о детях подумай, ну ты же умная», а оказалось, что дети были умнее ее. Они как-то философски отнеслись к разводу, даже не знаю, как это назвать… и я подумала, что все это к лучшему. Главное, что дети здоровы, а свои проблемы мы как-нибудь сами решим. Так что, может, оно и хорошо, что Феликс и Алиса расстались, как бы меня это ни расстраивало. Насильно мил не будешь.
На поселок опускалась теплая ночь, расстилая перед собой розовое полотно. Поля скрипели и чирикали, и клубы сереньких мошек невидимо носились по дорогам. Медленно, но упорно топилась деревянная баня. Выполнив все прочие дела, мужчины бесцельно расположились за столом беседки и лирическими разговорами коротали время под оживленный писк комаров, когда из дома вышла Варвара Афанасьевна и сказала, что сама последит за баней, пока Феликс будет показывать Роберту окрестности.
– Сходите-сходите, – настаивала она, глядя на внука и укрывая плечи легким сиреневым платком. – Ванька новые мостки сделал на речке, так там теперь такая красота! А потом мы попросили его туда скамейку поставить заместо старой, женщины мои цветы посадили – так романтично! Такой талантливый парень…
Не имея ни малейшего представления о том, что это за народный герой, Феликс и Роберт дождались, когда пройдет волна восхищения Иваном, и выразили свое согласие сходить туда и посмотреть на его творения своими глазами.
Путь до речки был почти что прямой и занял бы не больше десяти минут, но отсутствие дорог, высокие крепкие заросли и вековые лужи в ухабах сильно увеличили время прохождения маршрута. Наконец они увидели край земли, а на нем маленькую скамеечку, совсем еще светлую, усыпанную васильками и двухцветными космеями. За скамьей начинался спуск к воде – крутая деревянная лестница. Ее ступени всю жизнь, как вспоминал Феликс, были острыми из-за колючей травы, так что нежным девичьим ножкам приходилось осторожно ступать по ним, и иной раз спуск сопровождался визгом и плачем, если на следующей досочке сидел небольшой паук или бегала резвая стайка красных муравьев; перила давно покосились и сильно шатались и скрипели теперь не только от крепкой хватки человеческой руки, но и от несильного ветра. А дальше, с песчаного берега, украшенного замысловатыми корягами разного изящества, по которым все лазали в озорной туманности детства, открывался нежный вид на реку, спокойную теплую воду и обещанные мостки со столбами из березовых бревен. На другом берегу виднелся черный силуэт леса и его отражение на водной глади. Мужчины сели на скамью и закурили. Они говорили о чем-то неважном, смеялись и тяжело вздыхали; каждый подумал, что такая долгая беседа друг с другом состоялась у них впервые за последние месяцы: на службе нет времени, а кроме службы они толком нигде и не видятся, занятые своими делами. Потихоньку темы для разговоров стали их покидать… Затем они замолчали.
Закат опускался все больше, становился гуще и ярче, вода повторяла за ним, как маленькая девочка. Воздух делился прохладой, а потом забирал ее, обдувая приятной мягкостью молодого лета под последние песни малышей-зарянок перед долгой ночью. Зашуршала сзади трава, слилась с хором цикад и кузнечиков. Душа успокоилась.
– Молодые люди… О! Феликс! – послышался женский голос, когда со спины к друзьям приблизилась какая-то девушка. Оба тут же посмотрели в ее сторону, и Лебединский узнал в ней свою старую знакомую. – А то я иду и вижу – сидят два красавчика. Дай, думаю, подойду да посмотрю, кто такие. А это, оказывается, Феликс и…
– Роберт.
– Катя. Очень приятно. Сигаретки не найдется? Спасибо. Какими вы судьбами?
– Да так… Воздухом деревенским приехали подышать, – выдохнул Феликс дым и улыбнулся.
– Ага! Воздухом… Бухать мы приехали, – сказал Роберт, и Катя рассмеялась.
– Ну понятно, понятно… А не хотите зайти к нам домой? – спросила она неожиданно. – А, Феликс? Сегодня у моего племянника день рождения, ему год исполнился.
– Целый год! Вот это да, – покивал Лебединский и повернулся к Роберту, чтобы ему подмигнуть. – А мы без подарка…
– Ничего не надо, все от одного тебя в восторге будут.
– И дел у нас много, да? – упорно продолжал намекать Феликс. – Баня там топится.
– Успеете, мы только на полчасика. И я не приму больше твоих отказов!
– Ну что, нам на него табачным дымом, что ли, дышать? – уже немного раздраженно спросил Феликс. Он нервничал из-за того, что его нежелание идти на детский праздник совсем непонятно этому кругу людей.
– *****, Птичкин, **** ты отказываешься? – внезапно вставил Роберт, чем снова рассмешил Катю. Мужчина жадно рассматривал ее бодрое круглое лицо и фигуру, пока она стояла, облокотившись на скамью со стороны Феликса так, что талия ее казалась уже, а бедра – пышнее. Когда дул ветерок, ее курчавые волосы налетали на глаза, и тогда она элегантно убирала их тонкими пальцами. При таких видах надеяться, что Плетнев откажется пойти за Катей, было просто наивностью. Лебединский, не любивший дом своей знакомой, в котором помимо нее жила еще уймища родственников разных мастей и достоинств, и сейчас с удовольствием избежал бы этой участи, но ему пришлось пойти вместе со всеми.
Это был двухэтажный дом из белого кирпича с самым обыкновенным садом, верандой и темными окнами, коих по поселку было полно одинаковых; но внутри он представлял собой совсем другое измерение: темные стены и полы из тяжелого скрипучего дерева, разбросанные повсюду ковры, пестрый антиквариат вдоль стен и по столам, грубая готическая мебель разного роста, обшитая гобеленом и лоснящимся жаккардом. На первый взгляд атмосфера казалась мертвенно-мрачной, если не знать, что за люди обитали в ней каждый день – сплошь театралы, по сто лиц на каждого. Они, как призраки, ходили по этажам в длинных платьях и то смеялись, то плакали и истерили, избивая все вокруг в упоенном гневе, потому что жить таким количеством людей оказалось сложнее, чем им думалось, когда они возводили такую величавую постройку. Дом не был достроен: второй этаж пустовал красотой и аристократичностью, и с него под крышу вела широкая дубовая лестница – бывшая мечта о третьем этаже. Сколько Феликс себя помнил, помещения были набиты родственниками хозяина: детьми, мужьями и женами, братьями и сестрами, отцами и матерями, и редко когда за один вечер можно было встретить меньше десяти человек. Все это вносило в семью ссоры и долгие дискуссии за обеденным столом; отцы и мужья нервничали, дочери и жены обижались и тонкими голосками отстаивали свои мнения; и если приглашенный гость имел неосторожность согласиться в чем-то с мужчиной, то позже дьяволицы обнажали свои когти и клыки и набрасывались на глупца, доходчиво объясняя ему, в чем именно он был не прав. Разумеется, это были не все причины, по которым Феликс старался не показываться на глаза членам этой семейки.
Катя обеспечила гостям теплый прием, проводив их в гостиную, где стоял лакированный громадина-стол, набитый едой и цветами. По пути она, смеясь, рассказывала Плетневу о том, что же все-таки объединяет его друга и их обитель. Как Феликс и думал, в большой комнате наблюдалось скопление людей: за столом сидели дети разных возрастов и почти бесстрастно поедали салаты с конфетами, взрослые стояли поодаль с наполненными стаканами и сигаретами в руках и о чем-то важно разговаривали. Только теперь не было отца семейства, – осталась одна молодежь. Все обступили пришедших и стали ритуально пожимать друг другу руки, будто бы решили познакомиться снова. Когда все закончили приветствовать и представляться, из своей спальни по-королевски медленно спустилась и прошла в гостиную худенькая девушка с ребенком на руках. Она, ни на кого не глядя, прошла вглубь комнаты; лицо ее было изможденным, шея и руки совсем тоненькие, даже не верилось, что она такими руками может держать годовалого ребенка; карамельные волосы завязаны в слабый хвост, на теле – старое расшитое платье. В отличие от Кати, ей было все равно, как она выглядит в глазах мужчин: скорее всего, она вовсе не спала эту ночь, и сам день рождения ей был нужен не больше поездки на Северный полюс. Это было странно, ведь рядом, весело похлебывая из стакана виски, хохотал ее муж Николай. Почувствовав возле себя присутствие чужого человека, она остановилась возле Роберта и с недоумением заглянула уставшими глазами в его красивое лицо. Молодая мама его не узнала, и у нее появились вопросы. Она стала кругом осматривать присутствовавших в поиске того, кто смог бы ей все объяснить, но, когда она дошла до Лебединского, ее взгляд вспыхнул, словно перед ней открылось что-то ужасное, буря пронеслась по ее телу дрожью, и она мыкнула.
– Привет, Вероника, – сказал Феликс, и девушка, не ответив ни слова, убежала вверх по лестнице.
Возмущенная этим фокусом Катя извинилась перед гостями и предложила им виски и пирожные, а сама пошла следом за родственницей.
Бедная Вероника, укладывая ребенка в колыбель, вся тряслась от эмоций. Через несколько секунд Катя вошла в спальню и с видом полной секретности заперла за собой дверь. Вероника заходила по комнате взад и вперед.
– Кто его сюда позвал?! – прошептала девушка подобие крика, чтобы не дай бог не напугать маленького сына.
– Я.
– Зачем?! – уже громче спросила Вероника и закрыла лицо руками. – Господи, ты бы хоть предупредила, я бы оделась нормально!
Девушка с яростью стянула с себя ненавистное платье и надела черный шелковый халат в пол.
– Я сама не знала, что он приехал. А ты не нервничай, ты и так очень красивая.
Вероника села у туалетного столика и, развязав хвост, взбила длинные волосы, затем отвлеклась на туфли, стоящие под зеркалом, и забыла завязать хвост обратно.
– Я не нервничаю, просто… просто зачем?
– Мужикам было нечего делать, они скучали, а я позвала их на день рождения.
– Нет, я так не пойду, – разговаривала сама с собой Вероника. – Я никуда не пойду.
Катя тихо подошла к ребенку, взяла его на руки и, попросив родственницу долго не сидеть одной и скорее спускаться ко всем, вышла.
Мужчины уже разбрелись по гостиной, когда Катя вернулась с племянником. Она подошла к гостям, которых до сих пор не познакомили с виновником торжества. Те, видимо от отчаяния, пили виски с мужем Кати.
– Познакомься, Феликс, это Андрей.
Феликс встал с дивана, не зная, как по-другому уважить именинника, как вдруг тот посмотрел на него своими большими испуганными глазами чистого озера и спрятал голову в грудь Кати.
– Ой, – сказала она с тревожной улыбкой, – он тебя боится.
– Боится – значит уважает, – вставил Николай, стоявший у окна.
Все посмеялись, и только Лебединский вежливо улыбнулся.
Только Феликс, переполненный странной неловкости, вернулся на диван, к нему как-то резко подсел Виктор, старший брат Вероники и муж Кати, и предложил купить мотоцикл, японский, с минимальным пробегом, всего за двадцать тысяч, на что получил выразительный отказ с искренним поднятием бровей от удивления и замечанием, что покупатель еще не готов к большим скоростям. Тут же присоединился Николай и спросил о намечающейся войне.
– Ничего не можем сказать, – почти хором выдали Роберт и Феликс заготовленный ответ.
– Да не будет никакой войны, мы же не идиоты! – возразил Виктор.
– А если взаправду начнется, вы готовы воевать? – настаивал Николай.
– Давайте сменим тему! – раздался голос Кати в гуле басов. – У ребенка день рождения.
– Это верно, – сказал Виктор. – Ты-то сам еще без детей?
– Да.
– Ну и правильно. Мои вон, – указал мужчина в сторону двух мальчишек, играющих возле горшка с цветком, – два бездельника. Так вот иногда думаю: «Когда я успел их родить? Где моя молодость?» Может, думаю, следовало бы повременить…
– Ничего себе! – отозвалась его жена и повернулась к Феликсу. – Куда ему временить? Тебе сколько лет-то?
– Двадцать шесть.
– А тебе, Роберт?
– Двадцать семь.
– И у тебя тоже нет ни жены, ни детей?!
Череда личных вопросов без смущения была задана Катей обоим мужчинам, и они нехотя на них отвечали, пока девушка не решила уточнить, почему к своему возрасту Феликс до сих пор ничего и никого не заимел. В качестве примера счастливого человека она, разумеется, привела себя, хвастливо упомянув о муже, детях, доме и работе. Узнав, что Катя замужем, Роберт расстроился.
– Ну ты уж не унижай людей, – сказал Николай, и все в конец запутались, кого слушать и на кого смотреть.
– Вот кого стоит унижать, так это Славу! – сказала Катя.
– А что с ним? – спросил Лебединский.
Вячеслав, бойкий холеный мальчик с голубыми глазками и узким ртом, был самым младшим и любимым ребенком в семье. Последний раз Феликс видел его, когда тому было всего десять лет. Сейчас он уже должен был закончить школу и пойти по стопам старших.
– А он не поступит никуда, – пренебрежительно отметила Катя. – Сначала он не учился, потом папа про него забыл, а теперь он пойдет в армию. Какой это позор!
– Да не пойдет он никуда, утихомирься! – рявкнул Виктор.
– Нет, ты не знаешь, как устроен театр! Его с такими знаниями никуда не возьмут!
– Ну, значит, не в театр пойдет, а куда-нибудь еще.
– Вить, это позор! Позор!
Катя вскочила с места и куда-то ушла. Виктор махнул на нее рукой и отпил из стакана виски. Он никак не относился к истерическим выпадам женщин и вообще не имел никакого отношения к театру. Всю молодость он проездил по Европе, чтобы заработать денег и выйти из своего бедного положения, поэтому любой драматизм он воспринимал просто как временную бурю, заканчивающуюся сразу же, как только о ней перестают говорить. Николай, высокий темноволосый мужчина с сильной челюстью, был знаком Феликсу уже около десяти лет и за это время он почти не изменился: такой же непонятный и молчаливый, с чувственным южным говором и странным смехом. Однако когда он напивался, то становился открытым, и смех его был каким-то благородным, и говорил он красиво и страстно, прямо как любой другой член этой семьи; наверно, поэтому он и был женат на Веронике.
Катя, переполненная волшебным энтузиазмом, с шумом открыла дверь в спальню Вероники, и от сильного сквозняка резко и громко захлопнулась дверь на балкон; девушка нашла родственницу неподвижно сидящей на кровати все в том же халате. Лицо Вероники украшал серый безучастный взгляд. Катя тут же подлетела к ней и наклонилась над ухом.
– А у меня для тебя есть сплетни, – протянула она кокетливо. Ее улыбка была слишком радостной, но Вероника не ответила. – Он расстался со своей этой, и никого у него больше нет.
– Что? – подняла собеседница голову и снова расстроилась. – А мне-то что с того?
– Как это – что? Это очень много что. Вероничка, я же для тебя стараюсь, – села Катя рядом и обняла подругу. – Тебе надо с ним поговорить. Ты так быстро убежала, что он даже не успел тебя рассмотреть.
– О чем ты говоришь?!
– Не злись, милая, он будет рад. Правда, спустись к нему, пока он не ушел.
– И что я ему скажу?
– Что угодно. У него хватило вежливости не отказать мне, значит, хватит и на тебя. Только не говори о сыне: мужчины боятся детей как огня.
– Какая же ты дура, Катя! – Вероника встала с кровати и снова заходила по комнате.
– А ты не думай, что я ничего не вижу! Боишься обидеть Николая? Не волнуйся, ты его не обидишь. Во-первых, его уже ничего не обидит, а во-вторых… как же это романтично – встретить свою любовь, когда ты уже замужем и с ребенком.
Катя легла на шелковое покрывало и мечтательно вздохнула. Вероника, неуверенно скрестив руки на груди, злобно смотрела на нее и думала, уйти ей сейчас или остаться слушать этот вздор дальше.
– Вероника, даже если это все не получится, то ты хотя бы узнаешь об этом наверняка… Что мне для тебя сделать, чтобы ты поняла, что я желаю тебе счастья? Любовь мимолетна, это эфемерное дуновение, как легкий бриз, как ветерок в удушающую жару. И единое мгновение ее стоит всех сокровищ мира. Вселенные рождаются, когда влюбленные смотрят друг на друга. Любовь – причина начала и конца войн, она – ветер, гоняющий грозовые облака, огонь под землей, капля меда на языке и все на свете. Если Господь посылает тебе ее, зачем же ты отказываешься? Он никогда не предложит того, с чем бы ты не справилась, от чего был бы один вред. Вероника, я видела его – он несчастен. Утешь его в его страданиях, и воздастся тебе сторицей за твою жертву. Я лишь хочу этого добра для тебя, и, если хотя бы одна минута с ним сможет сделать тебя счастливой, почему бы не бросить все и не взять от жизни то, что она тебе дает?
– Ты все еще забываешь, что я замужем.
– И, видимо, стала пророком. Мы здесь никто. Не мы создали эту жизнь: землю, моря, животных и людей. Но все почему-то думают, что одна ошибка может сокрушить горы. Нет, милая, природе все равно на твои отношения с мужем. Она лишь знает, что ты его не любишь.
– Я люблю его, – сказала Вероника, не думая о муже.
– И вообще, я же тебя не заставляю разводиться. В этой жизни у тебя меньше прав, чем у перистого облака. Так о чем же ты тогда горюешь, когда думаешь о своих чувствах? Эти мысли – песчинка, и она не стоит ровным счетом ничего. А когда на тебя никто не смотрит, что толку каждый раз оборачиваться в страхе? Вместо этого занялась бы делом. Гораздо хуже будет, если ты сейчас упустишь возможность, а потом мы прочитаем в мемуарах Лебединского о том, как от него в спальне спряталась любовь всей его жизни и никогда больше не вышла.
– Дура ты, Катька, – вздохнула Вероника.
Она встала у окна за занавеской и посмотрела вдаль – на пруд в небольшом леске, выкопанный еще ее отцом, на кусты смородины и крыжовника, окаймляющие участок по забору, на старую скамейку у небольшого стеклянного столика на латунных ножках, на котором стояла ваза с водой. Закат разгорелся, был нежным, как кожа с голубыми и красными венами, истекал кровью и целовал алыми губами землю. «Надо бы покосить траву», – подумала Вероника и, взглянув на заросшие анютины глазки возле скамейки, заметила, как к ней неспеша следует маленький Феликс, а во рту у него сухая сигарета. Что-то дернуло ее, и она быстрым шагом пошла из комнаты, придерживая полы халата рукой. Катя подскочила, но едва ли смогла себе объяснить, что только что произошло. Она побежала за девушкой, но почему-то рассчитала, что та должна была вбежать в гостиную. Там ее не было, только присутствующие вопросительно взглянули на Катю. Все были на месте, кроме Лебединского.
Феликс поставил локти на столик и потер руками уставшее лицо. Дым клубился в воздухе, и мужчина зевал: наверное, свежий воздух усыплял его своими душными лесными и цветочными парами. Хмель и пряность туманом обволокли его. Вероника, аккуратно ступающая босиком по траве, показалась перед ним в траурном виде: задумчивые глаза ее и скорбяще приоткрытые губы напугали Лебединского. Поправив халат, она села рядом с ним и попросила сигарету.
– А тебе можно?
– Я не кормлю.
Он достал еще одну сигарету и помог ее зажечь. Вероника, выдохнув первый дым, закрыла глаза и откинулась на спинку скамьи.
– Как у тебя дела? – спросила она.
Феликс пожал плечами.
– Пойдет.
– А где твой друг?
– С твоим мужем общается.
Веронике не понравилась эта фраза, и она передернулась, будто бы от холода.
– А где ваш папа? – спросил мужчина.
– Гастролирует.
– Понятно.
Он посмотрел на нее. Огромные небесно-голубые глаза блестели, длинные ресницы дрожали, и казалось, что она вот-вот заплачет. Трогательные губы обнажили белые зубы с маленькой щербинкой и налились цветом. Вероника была сейчас совсем маленькой и хрупкой, разве что длинный черный халат производил впечатление серьезной величавой женщины, но когда он немного расправился и открыл драматичные ключицы у тонкой шеи, и когда она шмыгнула вздернутым носиком и вытерла слезу, то снова стала шестнадцатилетней ранимой девочкой, какой ее помнил Феликс. Теперь ей было целых двадцать четыре, но ни одной своей черты она за это время не потеряла, разве что больше не завивала каждый день свои роскошные волосы, лишь делала из них крупный низкий пучок и выпускала пряди у лица.
Девушке было холодно в одном шелке, но она продолжала сидеть неподвижно с печальным лицом. Наконец, когда ее дрожь стала заметна даже птицам в небе, Феликс сказал:
– Ты замерзла.
Почему-то он подумал, что после этого замечания Вероника должна просто согласиться с фактом и радостно уйти домой греться, но она только мрачно взглянула на него, будто бы он должен был сказать что-то другое.
– Ты… – начала было она, но сразу же передумала. – Знаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы у Андрея все было только так, как ему нужно. Я хочу, чтобы он был самым красивым, самым умным и самым талантливым человеком на планете. Я хочу, чтобы он брал все, что сможет унести. И я хочу, чтобы любовь его была такая, какую он захочет. Хочу, чтобы все девушки были от него без ума, чтобы он показывал пальцем на одну, и она сразу же целовала его, а другая не могла оторвать от него глаз. А знаешь, почему я этого хочу? Ты, верно, думаешь, что я сумасшедшая, – она вдруг расплакалась. – Потому что у меня этого не было. Ты знаешь, как это ужасно, когда ты никому не нужен? Когда выбираешь не ты, а тебя. Когда встречаешься с парнем только потому, что он это позволил. Когда тебя бросают, потому что надоела. Когда вечно пытаешься угодить, но твои чувства никому не интересны. Знаешь? Нет? А я знаю!
– И ты желаешь такой же участи девушке твоего сына?
– О нет! Я ей этого не желаю! Я желаю, чтобы моя участь никогда не коснулась его. Феликс… если я могу быть откровенной с тобой по старой дружбе, то я хочу, чтобы ты меня сейчас выслушал. Ты знаешь, что мы больше не увидимся. Ты знаешь, в каком я положении, и что я не могу поступиться принципами. Я также не хочу быть притчей во языцех для всего поселка, но горе сложно утаить, когда оно разрывает тебя изнутри. Мне ужасно жаль, что мы с тобой лишились друг друга, и жаль, что только я всему виной.