Поклонные кресты. Купол жженой черемухи

– Вероника…

– Нет, подожди. Я думала об этом долгие восемь лет. И мне не понадобилось много времени, чтобы понять, почему ты ушел. Но разве молодости не простительна глупость? И разве время не должно забирать с собой все обиды прошлого? Ты знаешь, я была так слаба, когда поняла, что ты чувствовал; я прямо не могла встать, мне надоел театр и вся моя семья. Я тогда думала, что жажду обычной жизни: простая квартира, муж и дети; что искусство никогда не даст мне такого счастья. Ты прости меня за Николая, ты считаешь, что я с тобой играю, когда говорю все это, но это не так.

– Вероника, давай не будем…

Девушка встала со скамьи и медленно, обдумывая каждый шаг, пошла по траве перед Лебединским сначала в одну сторону. Она поставила руку на столик, затем присела на него, оторвалась и пошла в другую.

– Феликс, если бы ты только мог мне поверить! Если бы я могла вернуть твое доверие. Ты не думай, что я это говорю специально, но мне так хотелось умереть. Восемь лет назад. И это был не юношеский драматизм, я действительно не видела смысла. Я корила себя, я ненавидела свое будущее и настоящее, свой характер. Я плакала каждый день. И я помню, как упала на кровать, когда ты уехал, и все поняла. Катя принесла мне шоколад, а у меня не было сил. Но потом я замерла в искусственном спокойствии, словно выпила целую бутылку валерианы, и я подумала, что это к лучшему. Слезы освобождают душу человека от нервов. А откуда взяться силам, когда все занято нервами? Я извинилась перед папой за то, что наговорила ему, а он так отчаянно тебя защищал! Отчитал меня, как школьницу. И мне снова стало так обидно, что отчасти он сам виноват в том, что я вышла такой. Как могла я вести себя по-другому, если меня окружали подобные люди, если я жила в театре? И до сих пор живу… Феликс, дорогой, родимый, я не прошу твоей жалости или понимания, я прошу лишь прощения твоего. Для меня было бы великим облегчением знать, что ты не злишься на меня и не презираешь. Я знаю, что ты добрый. И я знаю, что ты до сих пор любишь меня. По-своему. Но хотя бы тогда тебе было со мной хорошо. Разве женщина в моем положении может мечтать о большем? Я была бы все той же преступницей, если бы думала против мужа. Ты считаешь меня расчетливой идиоткой.

– Я не считаю тебя такой.

– Ты винишь меня во всем.

– Господи, да как получилось, так получилось.

– Нет, ты правильно делаешь. Ты всегда все делал правильно. Мама говорила, что тебе знакомо понятие о чести, а мне – нет, и именно поэтому я так все и вывернула. Но почему никто не думал о том, каково было мне? Ты и сам прекрасно знаешь, каково это – любить и знать, что ничего не получится. Я же не красавица и совсем не умная, и я понимаю, что ты был со мной из жалости. А я так хотела… хотела тебе понравиться. И мне казалось, что эта разница в два года все портит, что это надуманный принцип, который только мешает мне доказать тебе свою любовь. А ты не хотел или боялся, я не знаю… Но, когда я говорила тебе, что нам не стоит быть вместе, я делала это из-за собственного страха. Я боялась, что ты согласишься с этим, я хотела, чтобы ты опроверг это, чтобы ты меня дождался или… Ты знаешь, я была готова ко всему. Мне было не жалко себя, и я тогда думала, что сделаю все, что ты мне скажешь, лишь бы ты не ушел. А ты ничего не сказал. И что мне было делать? В любом случае ты меня бросал. А я потом вспоминала о том, на что уговаривала тебя, и мне было так стыдно! Так стыдно! Какой дешевкой я себе казалась. Ты думаешь, что ты бегал за мной, но на самом деле это я пыталась всеми правдами и неправдами понравиться тебе хоть на йоту. И когда теперь я вспоминаю, как читала тогда «Бедную Лизу» и хотела поступить так же… Только ты не подлец. О, это так по-детски! Я знаю. Я буду молчать, Феликс, потому что теперь ты бог весть что обо мне думаешь.

– Я ничего такого о тебе не думаю, Вероника. Не переживай, все нормально.

Вероника закрыла красное лицо руками и, смахнув слезы, аккуратно потерла его и выпрямилась. Она улыбнулась и решила вспомнить про свое достоинство. Вокруг собеседников витал траур, и все устали. Девушка вернулась на скамью и заглянула прямо в глаза Лебединскому, близко притянувшись. Он посмотрел в ее трепетный волнующийся взгляд и отметил, что не понимает, какого цвета ее глаза. Они были голубыми, на красно-белом фоне лопнувших сосудиков казались невероятно чистыми, но это был не цвет неба, которым привык считать его мужчина, это была замерзшая вода, лед Байкала, уходящий далеко вглубь. Прозрачные. Благородные и ранимые. Единственные в своем роде. Идеальные. В них были тысячи оттенков, от лазури и нежнейшего аквамарина в центре до чернильного сапфира на кайме. Ее глаза были невероятно огромными, просто кукольными, и черные ресницы под жертвенно сдвинутыми бровями уговаривали утешить ее и позволить искупить грехи.

Хлопнула дверь дома: вышел Виктор. Он несколько секунд вглядывался в лица людей в саду, а затем спросил, почему они не идут в дом, ведь все очень хотят видеть Веронику. Она потупила взор и, повиновавшись, встала и ушла. Феликс проводил ее взглядом, а, когда она исчезла в доме, встал и пошел за ней. Виктор сел курить.

В гостиной царило пьяное веселье, идущее, однако, уже на убыль, поэтому всем захотелось песен, трагичных и спокойных. Вячеслав заинтересованно расспрашивал Роберта об армии, делясь самыми страшными опасениями, на что мужчина отвечал:

– Если ты человек нормальный, то и в армии с тобой все нормально будет. Слав, ты вообще не беспокойся, все хорошо будет.

– Я не знаю, это так страшно… Вот хотя бы ваши самолеты. Сколько вы делаете вылетов? Много же. Неужели не боязно беспрерывно использовать самолет?

– Самолет – это в первую очередь машина. А машины созданы, чтобы работать.

– Стало быть, вы машинисты?

– Получается, что так, – рассмеялся Плетнев. – Слушай, пойдем покурим, а? А ты мне остальные вопросы задашь.

Мужчины вышли, а хозяева достали гитару и открыли старое пианино, чтобы Вероника сама выбрала, на чем играть, но та решила, что для пианино ей сил и выдержки не хватит и, взяв гитару, села на обитый табурет, положила инструмент на оголенную ногу.

– Вероничка, давай что-нибудь на русском! – сказала Катя, но девушка покачала головой.

– Феликс, – окликнула Вероника мужчину, который теперь, погруженный в свои мысли, одиноко сидел на стуле. – Ты говоришь по-немецки?

– Я? Нет, не говорю.

– Хорошо.

– Вероника пишет и поет только на немецком, – пояснила Катя. – Не знаю, может ли на других языках, но она говорит, что не хочет, чтобы люди знали, о чем она думает.

– Катя!

Когда гул стих, и все лица обернулись к исполнительнице, та ударила по струнам, как бы проверяя, настроена ли гитара на работу, затем задумчиво дернула одну, потом другую, третью и стала перебирать пальцами. Тихий звонкий голос полился по молчаливой комнате.

Der Weg zur Liebe führt durch die Haine, Dort ist mein Segen komplett zerstört. Die Bäume necken, die Vögel lachen, Nur Gott hat mein Gebet gehört.
In tiefen Wäldern, die als gefährlich gelten, Gibt’s nichts außer dunklem Schein – Zärtlich jagen deine grünen Augen. Fang mich an dem alten Teich, und ich bin deine.

Вероника погрузилась в свою песню с головой и едва сохраняла самообладание, вытягивая высокие ноты. Роберт и Вячеслав вернулись перед вторым куплетом и уселись рядом с Лебединским, бесстрастно смотрящим в одну точку. Плетнев удивился, услышав иностранную речь, но виду не подал.

Im stolzen Himmel, wo es einsam ist, Treibt ein Jagdflugzeug die Wolken an. Drin sitzt ein Jagdflieger, und Winde singen: Zu weit von dir ist dieser Mann.
Im hohen Himmel kopfüber rennen Schimmel. Mein Luftschloss sieht nicht mehr Licht. Weißmähnige Schatten, wie aus schneeweißer Watte, — Fang mich und sei versichert: du siegst, wenn du mich liebst.

Все молча слушали, а, дослушав песню до конца, поаплодировали. Вероника собралась спеть еще одну: она прекрасно знала, что родственники ее в покое не оставят, хотя это было и приятно. Вдруг Катя аккуратно и резко вырвала у нее гитару.

– Феликс, а теперь ты сыграй нам! Пожалуйста! Мы так давно не слышали твоего голоса! Роберт, ты знаешь, как он поет?

Плетнев улыбчиво кивнул.

Феликс отказывался, предоставляя причины, в которые он сам бы с трудом поверил, но Катя не приняла отказа, и тогда вся комната стала уговаривать его спеть. Наконец, сопротивляться стало бессмысленно: ему уже вручили гитару, и все похлопали перед началом, как хлопают зрители, когда в театре выключается свет.

– Только я песни не пишу.

– Не надо. Спой что-нибудь по душе.

– По душе?

Феликс задумался и мягко постучал пальцами по гитаре, затем глубоко вдохнул и попробовал перебор – один ему не понравился, он сменил ритм. Рука гладила гриф: два пальца на втором ладу, один на третьем, барре для си минора, ми минор, ля минор… и запел. Шуршание детей, не скрытое ничем, немного успокаивало, создавало приятное обманчивое ощущение, что никто не смотрит. Николай, прослушав пару строк, встал с места и прошел туда, где был коньяк, выпил и сел на противоположном краю стола. Катя держала руки в немой молитве и самозабвенно слушала. Виктор смотрел на стакан с остатками виски, крутя его в руке, словно в этом была какая-то философия. Феликс не пел – он озвучивал свои мысли, и потому сразу ушел в себя и даже не заметил, как кончил первый куплет и начал второй.

Вероника тупо глядела в пол. Она осталась на том же табурете у пианино, где исполняла свои стихи, и теперь была дальше всех от Феликса и выглядела ребенком, поставленным в угол за плохое поведение. Девушка выпрямилась и посмотрела на него. Каждое слово в песне отзывалось в ней громко и резко, и она повернула весь смысл на себя. Руки ее похолодели и задрожали, большие глаза устало приоткрылись. Она думала о нем и представляла, что это она должна петь такое и что их история приобретает мрачный и беспросветный оттенок. «Есть ли надежда? – думала она. – А если и есть, то на что надеяться? Разве нужна я ему? Если бы… если бы была нужна… а он на меня даже не смотрит…»

Лебединский, выпавший из реального мира, не замечающий людей вокруг себя, видел только одно лицо и думал: «Как она там? Где она? С кем она? Что она делает? Как себя чувствует? Вдруг ей плохо? Вдруг она больна? А если счастлива? Если ей действительно лучше без меня? Как я хочу, чтобы ей было хорошо, но как не хочу, чтобы ей было хорошо без меня. Какой же я эгоист… Смогу ли я ее хоть раз увидеть? Но в чем я виноват? Почему эта жестокость, эта бессмысленная месть коснулась меня без права победить ее? Как должен был я доказать, что не предавал ее? А если она до сих пор страдает? Как может она не страдать и не мучиться, если я все это чувствую сам? А если ей так же плохо, как и мне, то почему она не возвращается… Господи, что я сделал не так? Что я должен был сделать? Мог ли я ее остановить? Этот бушующий ветер… Она снесла своими порывами мою больную душу. Я не был к этому готов, совершенно не был. Я был уверен, что в истину должны поверить. Но ложь слаще: она жалеет и утешает. О чем она думала? Почему вообще она подумала, что я могу ей изменить? Она всегда так думала? Что я сделал, чтобы она во мне сомневалась так сильно? Что ей сказала Риши? Что… Боже, а если она совсем одна? А я здесь, в этом душном доме, развлекаю назойливых мух… Господи, как мне узнать, что с ней?..»

Лебединский сидел со стеклянными глазами, почти не двигаясь, только пальцы машинально меняли аккорды, и голос срывался с губ, чтобы снова озвучить то, что не может сказать немое сердце. Он перестал чувствовать тепло и холод, перестал слышать посторонние звуки и видеть мир вокруг себя.

Вероника тоже сидела, словно бездыханная, и пыталась остановить подкатывающий к горлу ком, но, не дождавшись конца песни, она вздрогнула, и из глаз ее ручьем полились горькие слезы; она разомкнула губы, чтобы дышать, и в страхе и предвкушении момента, когда проиграет последний аккорд и все начнут аплодировать и, может быть, даже посмотрят на нее, девушка встала, не способная остановить свой припадок, и быстро покинула комнату, прикрыв рот ладонью. От внезапного топота проснулся Феликс и посмотрел на ее проходящее мимо, совсем в паре метров, дрожащее тело, за ним обернулись все остальные, но обделили это событие особым вниманием. Катя что-то сказала, да и только.

Песня кончилась, мужчина встал со стула и поставил гитару к стене.

– Так, все, ладно, мы пойдем, – сказал он прямо и пошел в сторону выхода. Роберт подскочил за ним.

Но тут нежданно-негаданно нарисовался Николай, о котором все уже забыли. Он отважился проводить гостей и уже в коридоре сказал Феликсу:

– Ты что, хочешь своим уходом всем настроение испортить?

Лебединский не понял претензии. Он посчитал, что на этот выпад стоило бы ответить встречным хамством, но уж очень ему хотелось домой.

– Я ей и так настроение испортил, – ответил он, указывая ладонью на лестницу, по которой убежала Вероника. – Зачем я буду ее нервировать?

– Разве ты ее нервировал?

Лебединскому показалось это любопытным: странно, что муж не заметил, как тяжело его жене сдержать чувства к другому мужчине. «Это что, игра? – произнес он у себя в голове. – Или он это серьезно? Она же прямо умирала перед ним. Да-а, должно быть, это счастливый брак». Потом он подумал, что нужно поскорее удалиться из этого дома, еще раз попрощался и ушел.

Как выяснилось, друзья несколько подзадержались в гостях, поэтому они скорее пошли домой с надеждой на еще горячую баню. Стало холодно, в воздухе пахло ветром и цветами, и ничего больше не отвлекало от запахов и звуков. Носы продувало от скорости, и они порозовели, но темп не сбавлялся.

– Интересная девушка, – начал Роберт разговор.

– Кто?

– Катя. Да и Вероника тоже. Ты слышал, о чем она пела?

– Я ни слова не понял.

– А хочешь узнать? Она пела про летчика-истребителя, – шмыгнул Плетнев носом, и Феликс вопросительно повернул на него голову. – Он слишком далеко от нее, и она мечтает о том, чтобы он полюбил ее.

– Понятно, – усмехнулся Феликс.

– А что она плакала? Ты видел?

– Видел.

– Да не, я ничего. Я просто подумал, почему бы тебе не взглянуть на нее, если сама просится?

– Это зачем?

– Не знаю, что между вами было, но, судя по всему, она сильно изводится по тебе.

– Ты что, поверил ей? – как-то легко спросил Феликс, удивляясь наивности друга.

– В смысле? Ты хочешь сказать, она лжет?

– Нет. Просто выдает поверхностность за глубокие чувства. Она же актриса. Она живет в театре. Ты не заметил, какое общество они для нас создали?

– Какое общество они для нас создали?

– А, по-твоему, люди всегда разговаривают так, словно живут в романе?

Роберт не мог до конца понять Лебединского. Для него это была обыкновенная причуда светских людей, но Феликс опирался на разговор в саду, к которому его принудила Вероника. Он знал, что она просто исполняет для него роль несчастной девушки, по молодости потерявшей свою единственную любовь. В сущности же это было не так, и она была довольна своей роскошной жизнью с полотен художников эпохи романтизма, мужем и окружением. Он согласился, что, может быть, у них не все гладко, но уж это его точно не касалось. Чтобы посвятить жаждущего Плетнева в курс дела, пришлось рассказать историю, связывающую Феликса с Вероникой.

Июль 1995

Вероника была средней дочкой в меру известного брянского актера Иннокентия Мельникова. Ее отец в молодости сделал себе имя благодаря таланту и упорному труду, о котором он не забывал даже после рождения детей. В силу такого положения всех его родственников могли практически без проблем взять в театральный институт, и он пользовался этим, решив однажды, что обязан вывести породистую династию актеров, начинающуюся еще с его отца, мелкого лицедея, служившего в ТЮЗе. Справедливости ради, многие в семье действительно хорошо играли еще от природы, но подкрепляли свои способности постоянным чтением, репетициями всего на свете и игрой в домашнем театре. Помимо Вероники у Иннокентия было еще два сына: Виктор, самый старший, и Вячеслав. У отца, ей-богу, был какой-то чудной интерес к букве «В». Виктор, не попавший под раздачу билетов за кулисы, потому как родился и вырос раньше, чем Мельников захотел передавать свою профессию по наследству, всю молодость ездил в Европу на заработки и в конце концов накопил себе неплохой капитал, на который смог снять средненький офис. Позже все недоработки были учтены, и Вероника с Вячеславом уже воспитывались как полноценные служащие театра.

Кроме успешных детей хозяин семейства желал построить большой дом то ли в готическом, то ли в классическом стиле, получившийся в итоге ни тем ни другим и всем сразу: архитекторы из них были, честно говоря, неприличные; колонны должны быть, но деревянные, мрачные; стены желтые, но до них дело не дошло, и остался один кирпич; третий этаж не достроен, лестница спустя несколько лет все еще была деревянной; на горельефе Персей, получающий меч Гермеса в окружении летающих горгон, наверное, впервые в жизни пересекался с ангелами и двенадцатью апостолами.

Внутри эстетическое разрушение дома хотя бы частично остановила Катя, жена Виктора. Она имела странную власть над своим свекром, он иной раз избегал пересекаться с ней и совсем не спорил. Катя, хоть и признавала его влиятельность, также считала, что он стар и толстокож для современной жизни. Когда он уезжал на гастроли, невестка становилась хозяйкой дома, не ставя в известность ни Виктора, ни его мать, так что те будто ничего и не подозревали, продолжая терпеливо потакать девушке.

Вероника показалась Феликсу самой интересной представительницей семьи. Он познакомился с ней еще в детстве, когда вместе с сестрой Ольгой приезжал к бабушке. Однако лето после первого года обучения в летном училище выдалось чересчур насыщенным. Тогда он посетил поселок всего на пару недель и почти не собирался строить новые знакомства, но Вероника сама нашла его. Она постучала в дверь, когда Варвара Афанасьевна куда-то ушла и дома был один Лебединский. Он вышел к ней на крыльцо, и она испугалась, увидев вместо доброй пожилой женщины какого-то мужчину, но затем, прищурившись, пригляделась и вдруг узнала старого друга. На ней была широкая белая рубаха с широкими рукавами, вся в рюшах и оборках, серый расшитый корсет и серая юбка, по деталям очень напоминающая рубаху. Волосы были убраны в затейливую прическу с тугими кудрями, а на шее бархатная черная лента, словно ошейник, перерезала ее пополам. Вероника широко распахнула и без того огромные глаза и побелела, хотя пудра на ней уже заранее сделала это дело. Девушка застыла на месте, всматриваясь в лицо Феликса, и не могла оторваться от него.

– Привет. Ты что-то хотела?

– Да, – наконец-то взяла она себя в руки. – Вот крыжовник. Тетя Варя просила…

– Спасибо. Не зайдешь?

– Нет, нет, спасибо. Мне надо идти.

Она соскочила с крыльца и без оглядки убежала.

Феликс не мог сказать, считала ли она себя частью какой-нибудь субкультуры, но почему-то все время носила черное, и носила изысканно. На следующий день он сам пошел в гости к старым знакомым. Веронику он вспоминал как исключительно добрую и веселую девочку и никак не мог предположить, что она не будет такой в шестнадцать лет. Другими надеждами, при условии, что она не захочет общаться, оставались ее братья и родители. Раньше детвора часто проводила время в актерском доме, потому как он был подобием запасника для сувениров и игрушек из городов капиталистических стран, и сейчас Лебединский с игривым любопытством гадал, вспомнят ли его старые друзья.

Всю время, что он бывал в Скором, дом находился на стадии строительства, прибавлялись только отдельные элементы и велась работа в саду. За прошедшие годы выкопали пруд, посадили рядом дубовую рощу, убрали лишние грядки, так как мать их, Светлана, устала обслуживать никому не нужные овощи. Феликс поднялся по лестнице и вошел в дом, как это было обыкновенно для любого жителя поселка – без звонка и без стука. Мрачный коридор провел его в гостиную, в которой со своих мест уже повставали люди.

– Феликс! – пошел навстречу Виктор и пожал ему руку. – Мы ждали тебя. Нам Вероника вчера сказала. А где Оля?

– Она не поехала.

Катя, еще не знакомая с Лебединским, исполненная загадочности, скромно сидела за столом и пила чай, но как только ее представили, сразу взбодрилась, вскинула голову, чтобы убрать пышные волосы, и очаровательно улыбнулась, чуть поклонившись Феликсу. Тот, глядя ей в карие глаза, подумал, что в этой скромности, похоже, скрывается южный огонь, сила и дерзость, способная любого заткнуть за пояс. В ее пылающем взгляде читалось предупреждение ни при каких обстоятельствах не пытаться с ней спорить и не вольничать.

С охотой Феликс рассказывал молодоженам про себя и, в свою очередь, активно кивая, выслушал их совместную историю. Оказалось, что Катя тоже актриса, но Виктора это ничуть не смущало, а было даже привычно. Скоро вошел Иннокентий.

– Мама родная, Феликс, и ты здесь! Почему-то сразу узнал тебя.

– Здравствуйте, – встал навстречу юноша.

– Что «здравствуйте»? Привет! Не чужие люди. Как ты вырос… Чем занимаешься? Учишься?

– Папа, он учится на летчика, – перебила Катя. – Тетя Варя сказала.

Феликс наклонил голову, подумав, что ему показалось. Но нет – она действительно назвала своего свекра «папой».

– Служишь, значит? Прям вот так? Добровольно? Что ж, это хорошо, – он пожал Феликсу руку в знак уважения. – А где? У нас тут, в Воронеже?

– Да.

– Не ожидал я такого от молодежи… А где Вероничка? Где она там гуляет? Пускай идет сюда!

Катя выпрыгнула со стула и мягкой поступью пошла звать подругу. Иннокентий продолжал:

– А я пруд выкопал, там, чуть дальше если пройти… Меня Вероника просила, не знаю, зачем ей это надо. Ну, я карпов туда запустил. Вроде не сдохли еще. Хотя Вероничка, наверное, хотела бы, чтобы там багрусы плавали.

Он добродушно и полно рассмеялся, как-то по-домашнему – совсем не театрально, а затем налил себе чаю, почесал гладко выбритый подбородок и взял печенье. Он быстро моргал круглыми глазами и шмыгал горбатым носом, пока рассматривал содержимое стола, будто видел его впервые.

– Нет, армия – это хорошо, – снова начал он. – Приятно знать, что туда еще идут по собственной воле. Значит, не все потеряно у нас. Но вообще, конечно, лучше без этого всего. Плохо это все, плохо… Но раз уж есть, и есть люди, готовые служить, то ладно.

Из его слов Феликс с трудом понимал, молодец он или нет. Иннокентий говорил сбивчиво, мысли его были не здесь, не с ними; а говорил он только по привычке, пусть немного невпопад, зато родные не слышали его молчания.

– А что, там прямо армия, да? Вы строитесь, маршируете и все прочее?

– Особенно «все прочее», – ответил Феликс, и Иннокентий гоготнул, запрокинув голову и скрестив руки.

Вышла Вероника в черном муслиновом платье с кружевными манжетиками и воротничком. Темные волосы уложены высоко, и на бледной молочной коже пульсирует кровавое пятно помады. Она молча прошла по комнате, ни разу не взглянув на присутствующих и как бы задумавшись, а потом, вспомнив, что уже пришла, резко развернулась и посмотрела на всех. Пока она прогуливалась от одного конца гостиной до другого, каждый по два раза успел бы отметить ее осиную талию, тонкие руки и грудь, крепко поддерживаемую корсетом.

– Здравствуй, папа, – сказала она. – Витя. Феликс.

Она села на стул, мягко, с ровной спиной, ножки вместе и чуть протянуты вперед.

– А потом куда? – спросил Иннокентий Феликса. – Дальше служить?

Вероника навострила ушки и наклонила голову. Она еще не понимала, о чем идет речь, и желала как можно скорее узнать, кто где служит и зачем.