- -
- 100%
- +
– Ну а как же!
– А ты иди в гражданку, там же больше платят, – вступил Виктор, и Вероника повернулась к нему.
– Если честно, то меня к самолетам пока даже на пушечный выстрел не пускают. А потом, я не знаю, на чем буду летать. На что посадят – на том и полечу. Хотя вот тот же Су-30…
– Что такое Су-30? – наконец нашла зацепку Вероника и перебила Феликса.
– Самолет, Вероничка, – ответил папа.
– Так ты пилот? – обратилась она к Лебединскому и, не дождавшись ответа, встала и зашагала по ковру. – Ах!
Есть женщины сырой земле родные, И каждый шаг их — гулкое рыданье. Сегодня — ангел, завтра — червь могильный, А послезавтра — только очертанье… Что было — поступь — станет недоступно… Цветы бессмертны. Небо целокупно. И всё, что будет, — только обещанье.
Она отодвинула тюль и посмотрела в прозрачное окно, за которым небо висело в облаках, как в смущенно рваной белой вате, и вдали поднимался большой зеленый холм, на вершине которого росли дубы, липы и сосны, тянущиеся в облака. Мужчины молча смотрели на нее. Сделав глубокий вдох, она резко обернулась.
– Это опасно, – констатировала она и скрепила пальцы в замок, словно молилась, чтобы ее слова оказались простой выдумкой. – Я… я думаю, что опасные вещи совершаются не ради страха, а ради истины… Что-то содержится в этом, это как красота, как… Ну вот люди. Не бывает же такого, чтобы все были одинаково правы? Правду принято отбрасывать в сторону, как грязный мусор, а у лжи и выгоды всегда есть защита, и она страшная и… Я не знаю, как объяснить…
Виктор отмахнулся от сестры и вернулся к собеседникам. Втроем они еще несколько минут поболтали, однако краем глаза Феликс с жалостью замечал Веронику, которую пригласили вниз, чтобы потом пренебречь ее словами, пусть сумбурными, пусть робкими и опасливыми, но чувственными, и оставить ее в одиночестве. Она разочарованно опустила взгляд, с ее лица сползла последняя надежда на улыбку, но уходить сразу ей показалось глупым и слишком ребяческим, поэтому она осталась. Наверное, если бы Иннокентий не отошел и Катя не позвала Виктора, то эта беседа продолжалась бы еще бог весть сколько, но эти внезапные срочные дела освободили Феликса от расспросов и предоставили ему немного времени для Вероники. Он подошел к ней. Она уже не нервно, но расслабленно, будто в каком-то трансе, теребила муслин своего платья и не обращала ни на кого внимания.
– Покажешь мне пруд? – спросил Лебединский.
Она подняла на него свои замерзшие озера, встала со стула, но платья не отпустила.
На улице с самого утра стоял слепящий зной, и Феликс удивлялся, как эта девушка может спокойно ходить в черном платье с длинным рукавом, да еще и в корсете.
– Тебе не жарко? – спросил он.
– Нет. А что?
Она явно солгала, ведь это было невозможно – терпеть такую липкость солнца.
– Почему ты носишь черное?
– Если я сниму, тебе больше понравится? – Вероника остановилась и повернулась к нему с испытующим взглядом. Феликс, совершенно растерявшись от ее напора, только отрицательно покачал головой. – То-то же.
Они пошли по тропинке, уходящей в молодую рощу, прошли мимо кустов смородины, обогнули большой валун, и Вероника ускорила шаг: наверное, подумала, что скоро могут вернуться ее родственники и забрать гостя к себе. Быстро, почти бегом, добрались они до пруда – он был слишком огромным для дачного водоема, и там действительно плавала рыба. Она плескалась, тихо и плавно огибала элодею, стебли стрелолиста и желтой и розовой нимфеи. На противоположном берегу росли яркие желтые ирисы, гортензии, незабудки, а в них, как маленькие светлячки, засели фонарики в ожидании ночи.
– Разве это так уж плохо? – спросила она.
– Что?
– Плохо разве, что я пруд попросила? Некрасиво?
– Нет, очень красиво. Это все ты сама сделала?
– А кто же еще?
– Да ты прямо феечка!
Она улыбнулась. Феликс подумал, что еще никогда не видел такой прелести. Этот маленький райский сад, гений изящества юности и детской сказочности, даже при солнечном свете казался волшебным. Обособленный, в маленькой лесной камере с такими же молодыми стенами, как и сама хозяйка, он призывал к себе, служил ей кельей и лучшим другом. Это была ее гордость; храм, где хранятся самые сокровенные желания и мысли, на стенах которого пишутся имена богов и возлюбленных; святилище, где на золотой алтарь из ирисов возносятся слезы и смех, боль и мимолетное счастье хрустальной нежности. И перед этим творением стояла Она, как монахиня, – в черном муслиновом платье, закрытая почти с головой, – и трепетно молчала. Она была маленькой и беззащитной перед лицом своего могущественного собора, как будто бы потратила все силы на то, чтобы его воздвигнуть, и затем уменьшилась. Вероника не моргала, и в глазах у нее покачивалось спокойствие человечества, спокойствие, какое можно обрести, только увидев перед собой землю обетованную.
– Я счастлива, если тебе правда нравится. Тут прохладно.
– Это из-за воды.
– И слава Богу, – она помолчала. – Если из меня ничего не выйдет, утону прямо здесь.
И звонкий смех странной детской игры залил полянку перед прудом. Ее все равно никто не услышит. Из звуков только дыхание и шелест леса.
– Извини за то, что я наговорила там, перед папой. Я просто глупая.
– За что ты извиняешься? Я тебя прекрасно понял, и мне понравилась твоя мысль. Защита правды действительно иногда обходится очень дорого, но она того стоит. Об этом можно порассуждать.
– Правда? – удивилась она. – Я не думала… А где? Я же правда так считаю. Я столько всего каждый день думаю! Ты бы знал! Иногда даже слишком много! Это смешно, да?
– Нет, почему? – ответил ей улыбкой Феликс.
– Я столько всего думаю, мне есть о чем рассказать тебе. Если только ты меня поддержишь.
– Если хочешь, я могу прийти завтра.
– Хочу ли я? Разве я могу сказать, что хочу? По-моему, это мужчины должны выказывать свое желание.
Она помялась и смутилась, совсем неуверенная в том, что ей стоит говорить так, как ее учили многочисленные романы.
– Хорошо. Я хочу прийти к тебе завтра.
– Я тоже хочу! – воскликнула она радостно. – Только ты не уходи сейчас, день еще не кончился.
С этого дня мужское и женское сердце видели друг в друге единомышленников, разных по структуре и замыслу Создателя, но совершенно похожих на каком-то высоком и немыслимом, необъяснимом уровне. Дни напролет они болтали обо всем на свете и сами не помнили, что уже обсудили, а что еще предстояло разделить и пережить. Они не появлялись дома, уединяясь вдали от людских глаз, в лесах, у рек и озер, ходили до соседних поселков и шли обратно – километры пути превращались в километры красочных историй и нарастающего взаимопонимания. Феликс знал, что Веронику нужно вернуть домой до девяти, – тогда она поднималась в кабинет к отцу и сообщала о том, что пришла и все хорошо, – но до того времени они были полностью предоставлены друг другу. Вероника была чиста и своей искренностью спасала пыльную душу Лебединского, который, в свою очередь, восхищался подругой и жалел о мрачных мыслях в адрес своей семьи; Вероника любила своих родственников, жить без них не могла и безоговорочно прощала им все грехи. Отец был ее богом, а братья и женщины – святыми в золоченых иконах; она молилась на них и ни за что не давала в обиду даже своему сознанию. Да и в остальном она была прекрасна: добрая, радостная и вдохновленная, она излучала свет, как бы упорно не пыталась скрыть его черной одеждой. И даже когда ей было грустно и обидно, это было красиво и утонченно, словно она сошла с картины. И Феликс отдался ей. Он делал все, что она скажет, потому что говорила она медленно и в каждое слово вкладывала особый смысл; соглашался на любое путешествие и забаву, потому что окружающая Веронику атмосфера пленила и хотелось стать частью этого выдуманного мира; если она плакала, что было-то всего один раз после того, как она потеряла свою маленькую черную туфельку с цепочкой и тонкой пряжкой и не смогла найти, Феликс был готов выполнить любую ее просьбу, лишь бы не видеть девичьих слез, бесконечно стекающих по щекам к подбородку. Двое сидели у толстого кедра, возвышающегося на холме над всем поселком: Вероника, сидя на скамье босая, болтала ногами и глотала слезы, пока Лебединский ходил перед ней туда-сюда с оставшейся туфлей в руке и думал, как им преодолеть два километра до дома. С холма шел крутой склон до хвойной просеки (благо, земля была сухой), а затем прямая дорога по лесу до первых участков.
«Нет, она так не пойдет, – сразу ответил он себе на вопрос и отмел дурацкий вариант. – На руках я ее не донесу – лягу посреди леса. Как же так она ее потеряла? Отдать ей свои? – он посмотрел на ноги. – Нет, лучше уж босиком…»
Только он стал собираться с силами перед великим и, вероятно, смертельным подвигом, как вдруг Вероника окликнула его и сказала, что в пяти минутах от кедра есть маленький домик, где иногда ночует их общий знакомый Коля, и, возможно, он там и сможет помочь. Про себя Лебединский сказал: «Она что, обалдела там? Какой еще Коля? Не надо никаких Коль, сам донесу. Зря, что ли, курс молодого бойца проходил?» Он скривился, но по взгляду девушки быстро понял, что неправ, обрадовался и перевел пять минут в секунды, чтобы было легче нести. По пути она рассказывала какие-то истории про отца и про кошек, про брата и про женские стрижки, а потом сама устала и затихла. Приблизившись к жилищу Николая, Вероника настоятельно попросила Феликса не заходить с ней, а подождать на улице, и упорхнула внутрь. Лебединский упал на лавочку подле дома и выдохнул с дрожью в ногах и облегчением победителя. Только сердце успокоилось, Вероника выпрыгнула из сеней в плоских розовых тапочках, совершенно неподходящих к ее образу, но, по всей видимости, ее это не расстроило, и она первой пошла в сторону своего дома. Николай так и не вышел.
Через неделю, когда Феликс сидел в гостиной дома у Вероники, а саму ее куда-то увела Катя (это стало происходить гораздо чаще, так как Виктор уехал в город, и его жене стало скучно одной), в комнату зашел Иннокентий и подозрительно осмотрелся.
– Дам нет? – спросил он и поманил Феликса пальцем. – Пойдем поговорим.
Сорвавшись с места, юноша последовал за Иннокентием в его кабинет, где он был лишь единожды, когда ему любезно устроили индивидуальную экскурсию по дому. Они поднялись на второй этаж, прошли вглубь по коридору и бесшумно вошли в темную комнату. Посреди кабинета стоял тяжелый дубовый стол, окруженный высокими книжными шкафами с ящиками и дверцами, где кроме книг хранился подаренный алкоголь, и уже этот вид заставлял любого, даже самого молодого и неопытного в этом отношении мужчину, завидовать. У правой стены стоял темно-бирюзовый диван и два кресла, больших и мягких, обитых оливковой замшей. Окна зашторены, под ногами не видно пола, и об узоре на ковре можно только догадываться.
– Они уже сказали, что я сегодня уезжаю? – спросил Иннокентий.
– На пару дней?
– Да, только не на пару, а на неделю-другую: есть важные дела, – он сделал паузу, внимательно посмотрев на Феликса, будто ища в нем какой-то знак. – Ну, ты понимаешь. Я хочу, чтобы ты все это время был моим, так сказать, регентом.
– В смысле? Подождите. А как?.. – Лебединский ничего не понял, и с каждым словом вопросов у него становилось все больше.
– А что тебя смущает? Я тебе доверяю. Просто приходи и смотри, чтобы эти ведьмы не спалили дом. В принципе, можешь даже здесь ночевать. А чтобы ты более охотно согласился, я скажу вот что, – он налил виски себе и Феликсу, немного подождал, заставил соприкоснуться стаканами и убедился, что дорогое золото будет выпито, – мне нравится, что Вероника с тобой общается. Вы мне оба нравитесь. Но мне не нравится, что ты всюду идешь у нее на поводу. Ей же шестнадцать, она еще глупая, как пробка от шампанского! Ты-то хоть взрослый человек, тем более, военный – у тебя должны быть какие-то принципы. Не давай девке вскружить тебе голову, а то она может.
Он то говорил эмоционально, раскрывая весь свой темперамент, то успокаивался и превращал свои замечания в монотонную лекцию. Мужчина сел в кресло, поправил свитер, что-то пожевал и встал, чтобы подойти к окну. Феликс молча слушал и еще не разбирал, во что из сказанного хочет верить, а во что нет; решил, что займется этим позже. На языке карамель сквозь утопающую горечь сменилась орехами и растеклась теплом по горлу.
– В общем, я рад, что у вас все так получается, – заканчивал Иннокентий. – Ей это пойдет на пользу. Но и ты возьми себя в руки. Ты меня услышал?
Лебединский кивнул, и уже через минуту был вежливо выпровожен из кабинета. Он спустился обратно в надежде найти в гостиной Веронику, которая смогла бы отвлечь его от противоречивых мыслей, но на диване вместо голубоглазой принцессы в черном наряде сидела Катя. На столике перед ней стояла пустая чашка, и она ее наполнила, похлопав рядом с собой по дивану, чтобы юноша сел на него. Когда ему подвинули чай, пить он его не стал.
– Что сказал? – пропела она невозмутимо.
– Ничего, – пожал Феликс плечами.
– Понятно, – усмехнулась Катя. Она услышала в ответе жалкое подобие мужской солидарности, но решила, что Лебединский не тот человек, которому стоит доверять скелетов из шкафа. Он все знает и все пренепременно расскажет. Но в его смешанном состоянии она видела один плюс – расколоть юношу будет проще простого. – Просто кивай. Он сказал тебе, что у него другая женщина?
– Нет, – протянул он и сразу начал сомневаться в своем ответе.
– Он едет к ней.
– Почему ты так решила?
– Мама знает. Виктор знает. Я знаю. Веронике и Славе не говори. Надо объяснять, почему?
– Не надо.
– Теперь это и твой секрет тоже. Добро пожаловать в семью.
Она улыбнулась и отпила чай.
Полночи Феликс ворочался в попытках уснуть, но суета в его голове не рассасывалась сама по себе, и ему пришлось хорошенько поразмыслить, что теперь делать со всем этим мусором, так беззаботно накиданным в его голову.
Должность регента и само это слово противным залпом ударило и заныло в сознании, он не хотел брать на себя непонятную дополнительную ответственность, да и за кого? Дом полон взрослых людей. Или нет… Все мужчины разъехались по городам, и в доме остались только Катя, Вероника, Вячеслав и их мать Светлана, а это уже много. Не хочет ли Иннокентий сказать, что правда боится Кати? У них, конечно, общение строится с большим трудом, и невестка дает повод для опасения даже тем, кто не принадлежит их семье; кровь ее горяча, но вряд ли она смогла бы выжить мужчину из его дома. Значит, временная замена ему не нужна, и это значит что-то другое, а именно официальное разрешение Феликсу встречаться с Вероникой у нее дома, не шарахаться по холмам и не приходить тайно. Лицедей прекрасно знал, что включают в себя молодые отношения, и предпочел, чтобы все стремительное произошло не на опушке леса, а под присмотром старших. Это был пропуск в семью и скрытые от глаз комнаты. Иннокентий решил объявить о своих догадках торжественно, ему так было легче. Но он ошибся, предположив, что для Феликса мягкость его матрацев была пределом мечтаний. До этой ночи он вообще не думал о Веронике как о возможной женщине по одной причине – он сам был не уверен в себе, и даже год, проведенный в ежовых рукавицах летного училища, еще не убедил Лебединского в том, что он достаточно зрелый, умный и сильный для серьезных действий в отношениях. Он считал, что подобное лишение только подстегивает тягу к развитию качеств его личности, поэтому даже не пытался заходить далеко и ему показалось странным, что отец Вероники так уверен в обратном. До тех пор он от девушки слышал только невнятные вопросы, которые теперь, однако, обретали смысл: кроме дружбы она видела в Феликсе что-то большее и стремилась к нему, а он лишь весело поддерживал ее, рассчитывая, что это все девичьи шутки. Был ли он дураком, не замечающим главного, или его сознание старалось уберечь хрупкую дружбу от непредвиденных ссор и разочарований, он не понимал, но уже начал прикидывать в уме, как ему лучше поступить. Пару дней назад она сказала, что любая дружба когда-нибудь заканчивается, вопрос только в том, что будет последним жестом: поцелуй или взмах руки на прощание. Затем она с ребяческим задором объявила, что между ними началась печальная игра с неслышимым обратным отсчетом, и кто первый закончит дружбу, тот и победит. Только тогда победа уже не будет иметь значения.
Бедная Вероника, она же ничего не знает об изменах отца, и теперь Феликс, будто бы заодно с ним, должен хранить от нее эту тайну, так подло и холодно, а она будет жить и не догадываться, что от нее скрыли. И этот человек еще может раздавать советы о том, как вести себя с женщинами! Лебединский подумал, что все эти грязные новости его вообще не должны касаться, и особенно сейчас они ему ни к чему. Завтра он тоже пойдет к Веронике. Но как же он будет смотреть ей в глаза, когда она снова будет с воодушевлением рассказывать о папе? А самое любопытное, что его жена обо всем знает. И молчит. Они продолжают жить, словно ничего не произошло: обнимаются, целуются и смеются. Неужели каждый из них таит в себе большой обман? В Лебединском намертво засела мысль о принципах. Феликс каждый раз должен брать ответственность за девушку, раз вышло так, что она младше него, – это ему понятно, но каких принципов ему недостает и не поздно ли их приобретать сейчас? Что такое принципы? Следствие ли они дисциплины? Возникают ли они сами по себе? Какие принципы от него ждет Иннокентий? Феликс никак не считал себя человеком с принципами, не считая тех, что исходят от себя по отношению к себе же; а идеология отношений с Вероникой только стала вырисовываться из мягкого серого тумана. Нужно всегда держать в голове, что ей еще нет восемнадцати и никаких притязаний на нее с его стороны быть не может…
«Боже, какие глупости! – подумал он и закрыл лицо руками. – О чем я только думаю?»
Он думал и корил себя за свои мысли, потом снова рассуждал, и снова ему становилось противно от себя. В попытках напичкать себя дешевыми нормами и законами Феликс решил, что Веронике лучше держаться поближе к дому, если вообще из него не выходить, пока отец или Виктор не вернется. Отныне он не собирался исполнять ее желания и делать то, что вздумается сердцу. Как бы с ней не было интересно, он должен сосредоточиться на своей работе и будущем, должен стать серьезнее и, возможно, даже отдалиться. В конце концов он совсем запутался и, вернувшись к тому, с чего начал, закрыл эту тему до востребования. Слишком уж много произошло за день, и в ту же ночь обдумать все невозможно. С проблемами надо спать.
Следующим вечером, сидя по обыкновению в гостиной в обществе Кати и Вероники, Феликс рассказывал им истории из училища, а затем Вероника вспоминала похожие истории из детства в Скором, надеясь, что Лебединский их тоже вспомнит, но он лишь отрицательно мотал головой. Девушки заметили, что с ним творилось что-то неладное: отвечал он скомкано, невпопад, смеялся нервно и все тщательно разглядывал Веронику с ног до головы, так что она смутилась и стала переживать о внешнем виде. Но и сама Вероника была непроста: она разминала руки, будто готовясь к чему-то и то хитро улыбалась, то хмурилась. Девушка ни на минуту не оставила гостя одного и в очередной раз, когда Катя ушла, быстро подсела к нему и испытующе поглядела в глаза.
– Давай сходим ночью на кладбище? – спросила она так, будто позвала в магазин.
– Чего? – Феликс отложил чашку. – Какое кладбище?
– Тут, за холмом, недалеко. Ну пожалуйста! Давай сходим!
– Именно ночью?
– Да! Нужно ночью.
– Именно со мной?
– Одна я боюсь.
– Ах, ты боишься! – рассмеялся он от такого скромного признания. – А я, стало быть, с призраками умею драться, да?
– Ну Феля! – она стала немного нервничать, боясь, что ее предложение строго отвергнут. – Я прошу тебя… Всего на чуть-чуть. У меня там просто одно дело. А некоторые, я вот знаю, туда вообще ходят целоваться по ночам, и ничего!
– Ой, нет, там слишком много людей, – его улыбка растянулась до ушей, а Вероника ничего не поняла. – Они же будут подглядывать!
– Кто? – хлопала ресницами девушка.
Лебединский вздохнул и вежливо улыбнулся.
О чем бы Феликс не думал прошлой ночью, а, как только Вероника заговорила с ним, он забыл про все свои надуманные принципы и поэтому, немного, правда, сопротивляясь, согласился на ее уговоры.
В одиннадцать часов вечера он уже ждал ее у ворот, чтобы пойти на кладбище по ее важному делу. Девушка, увидев из окна Феликса, выбежала из дома, и сама повела его по дороге. На ней было иссиня-черное распашное платье, застегнутое спереди на пуговицы, а из-под юбки светился белоснежным кружевом и оборками пышный подъюбник. Рукава только по локоть стискивали руки плотной тканью с белыми манжетами, и ключицы оголял строгий квадратный ворот. Волосы она не заплела, и они длинными темными кудрями рассыпались по ее плечам. При ней была только маленькая кожаная сумочка с пряжкой.
Дорога на кладбище была неблизкой, и человеку, не бывающему в поселке, показалось бы, что он идет вечность, но Вероника и Феликс прекрасно знали, куда нужно идти. По пути она рассказала, что там похоронен ее дедушка, и она хочет с ним поговорить, но на вопрос о времени суток решила промолчать. Для человека, пугающегося ночного погоста, она шла слишком бодро и даже радостно. Она пояснила это тем, что им нужно успеть до полуночи. Пара прошла по дороге, затем свернула в поле, прошла до леса, за которым была другая деревня, и там, на холме возле маленькой часовни, круто спускаясь отвесными кирпичиками, расположилось старое кладбище. Ни на шаг не замедляясь, Вероника проскальзывала между могилами, а Феликс только и успевал не терять ее из виду, хотя в кромешной темноте это было сложно. Наконец она нашла нужный камень и остановилась, достала из сумочки свечу, зажгла ее и установила рядом, чтобы видеть окружение. Лебединский встал рядом и начал ждать, когда начнется разговор с родственником, а девушка села прямо на землю, вытащила листочек бумаги с каким-то текстом и принялась читать.
Vater und Helfer, ich wende mich an dich. Hör mir jetzt zu und hilf mir. Stell sicher, dass derjenige, von dem ich jetzt spreche und denke, noch mehr leidet, als ich leide. Lass seinen Schmerz hundertfach größer werden, damit seine Seele ihn quält, damit er mir nicht mehr wehtun kann.
Ветер поддувал высокие черные деревья, и они бесперебойно шуршали и шипели, скрипели ветви, стрекотали кусты. Иглами сосны вонзались в беспросветное небо, освещаемые только маленькими звездочками, и колючими юбками нависали над головами. Феликсу стало не по себе от загробного оркестра, и он судорожно объяснял себе слышимые явления, в то время как спутница не обращала на них никакого внимания и продолжала шептать заклинания. Из-за спины послышался стон. Или показалось, и это всего лишь ветер? Стон повторился, но был настойчивее. Про себя Лебединский выругался, но продолжил стоять с невозмутимым лицом. Девушка что-то тихо запела, переходя на вздохи и придыхания, потом продолжила свою речь. Руки расправлялись и поднимались к небесам, грудь вздымалась, и темные волосы бросало из стороны в сторону. На лице была странная сосредоточенность.
Und der, den ich liebe, war bei mir, wenn ich es will. Und wenn er mich auch beleidigt oder verlässt, wenn er eine andere findet, dann lasse seine Familie von meiner Familie leiden. Ich werde niemanden mit meiner Hand berühren, aber du wirst eine Möglichkeit finden, mir zu helfen, Opa…
Когда Вероника закончила читать, из ее глаз выпали первые горькие слезы, и, разразившись рыданиями, она пала лицом на могильную землю, волосы мягко обрамили ее фигуру. Лебединский, не ожидая такого, поспешил поднять ее за плечи, но она стала вырываться и слезно ругаться, будто бы ее отрывали от собственного ребенка. Своими резкими движениями девушка случайно опрокинула свечу, и та потухла. Стало совсем темно. На секунду Феликс почувствовал, что ему надоели эта игра в колдунов и эта мерзлая прогулка по останкам; от желания спать в нем начало подогреваться раздражение, и Вероника словно почувствовала это, потому что тотчас успокоилась. Она расслабила руки, и когда он ее отпустил, молча подняла с земли сумочку, нашла свечу и, вернувшись к Феликсу, обратилась наверх, туда, где у него должны быть глаза.