Пари на Снегурочку
- -
- 100%
- +
Я делаю попытку обойти их по краю, ближе к стене. Но Егор делает шаг в сторону, преграждая мне путь. Это игра. Кошки-мышки. Ему весело.
— А волшебное слово? — он ухмыляется. Но ухмылка не добрая, она злая, колючая. — Или мама не научила манерам, пока охотилась за чужими кошельками?
Кровь приливает к лицу, а потом резко отходит. Перед глазами плывут чёрные мушки. Меня ведёт. Я пытаюсь схватиться за перила, но промахиваюсь.
— Отойди, — шепчу я, делая шаг.
Нога попадает на край ступени. Мокрая подошва ботинка скользит по гладкой ступени. Мир переворачивается.
Вскрик застревает в горле. Я вижу, как расширяются глаза Егора. Он дёргается вперёд, протягивает руку — инстинктивно, резко. Чтобы поймать? Или чтобы оттолкнуть?
Я не знаю. Я не успеваю понять.
Моя рука бьёт по воздуху, не находя опоры. Я лечу вниз. Недолго. Всего несколько ступенек до площадки. Но этого хватает.
Удар.
Жёсткий, выбивающий воздух из лёгких. Я приземляюсь боком, подворачивая ногу под себя.
Боль.
Она вспыхивает в лодыжке белой ослепительной вспышкой и пронзает всё тело до самой макушки. Я вскрикиваю. Не могу сдержаться.
Вокруг поднимается шум. Кто-то ахает, кто-то зовёт на помощь. Я лежу на площадке, сжавшись в комок, и хватаю ртом воздух. Боль пульсирует, накатывает волнами, затягивая в темноту.
Егор уже рядом. Он падает на колени, не заботясь о своих дорогих джинсах. Его руки — горячие, трясущиеся — зависают над моей ногой, но не касаются.
— Ты… ты как? — он заглядывает мне в лицо. Его зрачки расширены, чернота затопила радужку. — Эй! Смотри на меня!
Я пытаюсь сфокусироваться на его лице. Оно плывёт.
— Больно… — выдыхаю я. — Нога…
Он опускает взгляд на мою ногу. Его челюсти сжимаются так, что ходят желваки.
— Не трогайте её! — рычит он кому-то, кто пытается подойти. — Вызовите врача! Скорей!
— Дыши, — командует он. — Просто дыши, слышишь?
Это последнее, что я помню отчётливо. Его лицо и запах его парфюма — цитрус и мята, который теперь смешивается с запахом моей боли.
Я всегда плохо переносила боль. В детстве упала с велосипеда — очнулась уже в травмпункте. Потом был тот случай у стоматолога, когда анестезия не подействовала сразу... Тело просто отключается, не справляясь с болевым шоком. Похоже, это будет третий раз.
Темнота уже подкрадывается с краёв зрения, сужая мир до тоннеля. А потом накрывает с головой.
***
Октябрь проходит мимо меня. Я полностью выпадаю из жизни.
Врачи сказали: перелом без смещения, но приятного мало. Гипс, покой, никаких нагрузок минимум четыре недели.
Виктор распорядился перевезти меня в особняк. «Там Оля присмотрит, воздух свежий, восстановишься», — прогудел он по телефону, даже не заехав в больницу.
Оля? Зачем мне какая-то Оля, если есть мама.
И вот я снова в замке из стекла и бетона. В гостевой комнате на первом этаже, потому что подниматься по лестнице я не могу. Я думала, это будет время с мамой. Я представляла, как мы будем сидеть вечерами, пить чай, я расскажу ей, как мне тяжело в общежитии, про Егора, про всё… И она пожалеет, обнимет, скажет, что всё будет хорошо.
Какая же я дура.
Мама порхает по дому, как экзотическая бабочка — вечно куда-то спешит, вечно опаздывает. Салон красоты в десять, массаж в полдень, маникюр после обеда, потом шопинг с новыми подругами. График расписан по минутам.
А между делами — мечты. Шри-Ланка. Это слово звучит в нашем доме чаще, чем моё имя.
— Мариночка, ну как ты? Ножка не болит? — она забегает ко мне, держа в руках вешалки с пляжными туниками. — Ой, смотри, какой цвет! Вите понравится?
— Красивый, мам, — отвечаю я, глядя в потолок.
— Ты кушай, кушай, Оля бульон сварила. Ой, мне бежать надо, у меня запись на маникюр, а потом мы с Витей едем выбирать чемоданы! Если что — зови Олю.
Она целует меня в лоб — быстро, мимоходом, словно боится заразиться моей неподвижностью — и упархивает. Я остаюсь одна. Опять одна.
Егор не появляется. Он живёт в общежитии — наверное, празднует моё отсутствие. Целый месяц о нём не слышала.
Виктор о нём тоже ни разу не спросил. Раньше я бы решила, что они созваниваются напрямую. Но теперь мне всё чаще казалось: наши родители просто о нас забыли.
Я лежу и смотрю, как за огромным панорамным окном умирает осень. Золотые листья облетают, чернеют, смешиваются с грязью. Дожди становятся затяжными, холодными, а то и вовсе превращаются в снег. Вместе с листьями опадает и моя наивность.
Я понимаю одну простую вещь: я никому не нужна. У мамы новая жизнь, где она — принцесса в сказке. Я — напоминание о прошлом, о бедности, о проблемах. Неудобный багаж. А Егор... Егор просто ждёт, когда я исчезну.
— Ну уж нет, — шепчу я в пустоту комнаты.
Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Я не исчезну. Я вернусь. Но той испуганной девочкой, которая плачет в туалете, больше не буду.
Они хотели на меня поспорить? Хотели посмеяться? Пусть попробуют. Если понадобится, я заморожу в себе всё. Боль, страх, надежду. Стану такой же, как они. Равнодушной.
***
Середина ноября встречает снегопадом и пронизывающим ветром. Я стою перед дверью нашего блока, опираясь на костыль. Гипс сняли несколько дней назад, но нога ещё слабая — заметно прихрамываю.
Сердце не колотится, как в первый раз. Оно бьётся ровно, гулко. Тук. Тук. Тук.
Прикладываю карту-ключ. Писк замка. Я вхожу.
В блоке идеально чисто. Ни одной лишней вещи. Пахнет дорогим освежителем воздуха и холодом. Дверь в комнату Егора приоткрыта. Он там. Я слышу, как он печатает на клавиатуре.
Я раздеваюсь, вешаю пальто. Шум ткани кажется оглушительным в этой тишине. Стук клавиш прекращается.
Он знает — я вернулась.
А может, чувствует моё присутствие, как я чувствую его.
Глава 7
Скрип отодвигаемого стула режет слух. Тяжёлые шаги.
Я замираю, вцепившись в ручку чемодана. Сердце сбивается с ритма. Я готова к его насмешкам. Я даже приготовила злой, колючий ответ.
Егор останавливается в дверном проёме. Он выглядит уставшим. Под глазами тени, волосы взъерошены, будто он запускал в них пальцы сотню раз за последний час. Он смотрит на меня.
Смотрит на мокрое от снега пальто. На ногу. На костыль, зажатый в руке.
Я вздёргиваю подбородок, глядя ему прямо в глаза.
— Ну что? — с вызовом спрашиваю я. — Скажешь что-нибудь?
Егор смотрит на меня ещё секунду, разворачивается и молча уходит обратно в глубину своей комнаты.
Щелчок замка.
Следующие дни мы научились жить в одной квартире, не пересекаясь.
Утро. Егор дома. Кроссовки в прихожей, куртка на пуфе. Сам он на кухне — слышу, как гудит кофемашина.
Вешаю пальто. Костыль падает, ударяется о стену. На кухне тишина. Егор не спрашивает, что случилось. Знает.
Иду на кухню — пить хочется. Егор у окна, спиной ко мне. Чёрная толстовка, капюшон натянут. В руке чашка.
Подхожу к раковине. Между нами два метра. Мы не разговариваем.
Он допивает кофе одним глотком, с грохотом ставит чашку в раковину — рядом с моей рукой, но не касаясь. И выходит. Его плечо проходит в миллиметре от моего. Меня обдаёт запахом его парфюма — резким, горьким. Я остаюсь одна.
Холодная война.
Я наливаю воду дрожащими руками. Почему они дрожат? Я же спокойна. Я ледяная королева, и мне всё равно. Просто нога ноет. Да, это от боли.
Вечером я сижу за учебниками. Долгов накопилось столько, что впору забыть о ночном сне. Экономика, статистика, история экономических учений. Буквы пляшут перед глазами. Я сижу на кухне, обложившись книгами. Здесь свет лучше. Егор заперся у себя. Оттуда не доносится ни звука. Может, он умер? Или телепортировался?
В десять вечера звонок в дверь. Я вздрагиваю. Кому мы нужны в такое время? Ковыляю к двери, опираясь на костыль. Смотрю в глазок. Курьер. В кепке, с планшетом.
Открываю.
— Доставка для Барсова Егора Викторовича. И Беловой Марины, — парень сверяется с накладной. — Тут пять коробок. Тяжёлые. Куда ставить?
— В коридор, — говорю я.
Он заносит коробки. Картонные, перетянутые скотчем. На боку одной размашистым почерком написано: «Чердак». Курьер уходит. Я остаюсь стоять над коробками. Что это? Подарки от родителей? Совесть проснулась?
Дверь комнаты Егора открывается. Он выходит, щурясь от света в коридоре.
— Что за шум? — голос хриплый, чужой.
Впервые за две недели он говорит со мной.
— Курьер, — я киваю на коробки. — Это нам.
Егор подходит ближе. Его взгляд скользит по надписям на картоне, лицо меняется. Черты заостряются. Глаза темнеют. Он узнал эти коробки.
Он делает шаг, срывает скотч с ближайшей. Рывком открывает створки.
Я заглядываю внутрь. Мишура. Старая, колючая. Стеклянные шары, завёрнутые в газеты. Домики. Дед Мороз с облупившимся носом. Это не просто ёлочные игрушки. Это старьё. Но такое, что хранят десятилетиями. Которое пахнет детством.
Егор запускает руку в коробку. Достаёт конверт, лежащий поверх мишуры. Вскрывает. Читает. Я вижу, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих бумагу. Лист начинает дрожать.
— Что там? — спрашиваю я, забыв про нашу войну.
Он поднимает на меня глаза. И я отшатываюсь. В них столько ненависти, что меня словно окатывает кипятком.
— Твоя мать, — выплёвывает он. — Твоя святая мамаша.
— При чём тут моя мама?
— «Егор, мы решили навести порядок в доме», — читает он ломающимся голосом. — «Оля разобрала чердак. НатальяОля всё равно уже ничего не помнит, а эти пылесборники только занимают место. Оставляем это на твоё усмотрение. Выкинь или оставь себе».
Он комкает письмо и швыряет его в меня. Бумажный шарик ударяет в плечо и падает на пол.
— «Пылесборники», — шепчет он. — Они называют мамины игрушки пылесборниками.
— Егор, я… — начинаю я, но он меня не слышит.
— Они вычищают её! — рычит он. — Вычищают из дома! Чтобы твоей мамаше было комфортно! Чтобы ничто не напоминало, что до неё там жила другая хозяйка!
Он пинает коробку. Картон рвётся, игрушки со звоном высыпаются на пол.
— Ты! — он тычет в меня пальцем. — Это ты и твоя мамаша. Вы как паразиты. Залезли в мой дом, в мою жизнь, в универ. Теперь выкидываете вещи моей матери, как мусор!
— Я ничего не знала! — шепчу я. — Я тут ни при чём!
— Да мне плевать!
Он хватает коробку и переворачивает её. Стеклянный звон оглушает. Шары бьются. Осколки разлетаются по полу.
— Не надо! — я делаю шаг к нему, забыв про костыль. Нога подгибается, но я хватаюсь за стену. — Егор, прекрати! Это же память! Ты пожалеешь!
— Пожалею? — он смеётся. — Я уже пожалел. Что пустил вас на порог.
Он хватает с пола красную верхушку для ёлки. Стеклянный шпиль. Его глаза безумны. Он не видит меня. Он видит врага. Видит предательство отца, который променял больную жену на мою мать.
— Вон отсюда! — ревёт он и швыряет шпиль в стену. Рядом с моей головой.
Я инстинктивно закрываюсь рукой. Удар. Звон. И жгучая боль в запястье.
Всё стихает. Будто кто-то выключил звук. Я стою, прижавшись спиной к стене. Грудь ходит ходуном. Я опускаю руку.
Тёмные капли на светлом полу. Рядом с разбитым Дедом Морозом.
Смотрю на своё запястье. Длинный порез. Кровь течёт, заливая пальцы. Поднимаю глаза на Егора.
Он стоит посреди хаоса из мишуры и стекла. Его грудь вздымается. Лицо красное, волосы взъерошены. Но взгляд… Он смотрит на мою руку. На кровь. И я вижу, как из его глаз исчезает безумие. Его смывает страхом.
— Марина… — шепчет он.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.