Не жалея себя. Жизнь архимандрита Нафанаила (Поспелова), рассказанная им самим

© Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2020

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

В 2020 году исполняется 100 лет со дня рождения, а 8 августа 2020 года – 18 лет со дня кончины бессменного казначея Псково-Печерского монастыря архимандрита Нафанаила (Поспелова Кронида Николаевича). Мы, кто общался с ним и учился у него, знали всегда, что он человек необыкновенно мудрый, добрый и одновременно строгий, способный дать ответ на самый трудноразрешимый вопрос. Прошло много лет, но батюшки не хватает и сейчас. А когда нужно принимать решение, всегда ориентируешься на то, а что бы сказал отец Нафанаил, а как бы он поступил в этой ситуации.

Память у батюшки была уникальная: помнил тысячи имен, исторических фактов, дат. «У меня послушание казначея, – говорил отец Нафанаил, – вот Господь и дал мне такую память. Ведь каждому из нас Он дает необходимые силы для исполнения любого послушания, – было бы только наше желание». В трудные и опасные годы гонений на Церковь, принимая высокопоставленных посетителей, отец Нафанаил ни на йоту не отступил от истин православной веры и мудро сеял Слово Божие в умы и сердца посетителей.

Он пришел в Псково-Печерскую обитель по зову Божию в 1947 году, сменив шинель солдата на подрясник послушника, и прожил здесь 55 лет.

Отец Нафанаил безотказно исполнял любое послушание, ибо твердо верил, что послушание – это самый верный и короткий путь ко спасению. Он прошел через многие труды: был на общих и сельскохозяйственных работах, сторожил монастырский огород и заведовал дровяным сараем, был трапезным и хлебодаром, экскурсоводом в пещерах, секретарем Духовного собора старцев, казначеем, замещал наместника. Но прежде всего он был священником: из 82 лет жизни 50 лет являлся служителем Церкви, пройдя долгий путь от послушника до архимандрита.

ЖИЗНЬ АРХИМАНДРИТА НАФАНАИЛА,

рассказанная им самим

«Долголетие дается человеку за почтение родителей и за благочестивую жизнь по заповедям Божиим. А в монашеском устроении долголетие дается за святую жизнь». Так было сказано в проповеди архимандрита Иоанна[1], нашего братского духовника. Так и храмам дается долголетие за благочестивую жизнь прихожан.

Теперь, на закате своей жизни, я понимаю, что Господь с раннего детства вел меня к монастырю.

Я родился в 1920 году в селе Заколпье[2] Меленковского уезда Гусь-Хрусталинского района Владимирской области в семье священника, откуда через два года родители переехали.

Мой отец – протоиерей Николай Васильевич Поспелов, 1885 года рождения. Он закончил Владимирскую семинарию в 1908 году. Его часто переводили. Последние годы (с 1935 по 1938) он служил в храме Архангела Михаила в селе Былово[3] Краснопахорского района Московской области. Отсюда его и арестовали.

Моя мама родилась в 1878 году, а скончалась в 1962-м. Звали её Анна Константиновна, урождённая Красовская.

Анна Константиновна и протоиерей Николай Поспелов – родители архимандрита Нафанаила (Поспелова). 1905 г.

А когда шла Гражданская война, было голодно, но, как рассказывали родители, родственники даже приезжали к нам за продуктами и хлебом.

Отведать нормальной, а можно сказать, хорошей жизни мне пришлось с четырехлетнего до восьмилетнего возраста. С восьми же лет начались испытания, которые подготавливали меня к монашеству.

Как раз в это время началось образование колхозов, перестройка всей страны из аграрной в индустриальную… И поэтому, когда меня спрашивали, почему я не вступил в брак, я отвечал, что нас в то время учили строить колхозы, развивать промышленность. Но не учили вступать в брак и создавать семью. Единственное, что на эту тему я запомнил из всей школы, – это урок литературы, на котором нам читали по Чехову: «Нет, женитьба – шаг серьёзный. Ха-ха-ха!»… Вот и вся наука о браке. А вот о том, как вести, например, семейный бюджет – я уже о более сложных вещах не говорю! – об этом никто не сказал нам ни единого слова.

С пятого класса школы я уже был вынужден оторваться от семьи. Вместе с родителями, когда началась коллективизация, я попал в рубрику «лишенцы». Вот и получается, что с раннего детства меня отделяли от земного устроения, показывали всю неприглядность этой жизни и таким образом готовили к иной жизни, отрешённой от мира сего. Ведь вокруг я видел голод, нужду, скорби. На моих глазах неоднократно семейное счастье, так всеми желаемое, рушилось самым жестоким образом.

Да, мое невступление в брак было запланировано изначально. Ведь если бы меня хотели сделать женатым человеком, то уж, конечно, создали бы такие условия, чтобы я один мог содержать супругу, растить детей. А перспектива открывалась совсем иная: оба с женой мы должны были работать, и денег на воспитание детей все равно бы не хватало. Да и воспитание детей ждало безбожное, такое, что их душами должен был пополниться не ангельский мир, а бездна адская…

С шестого класса, хотя карточная система и была ликвидирована, я довольствовался следующим: шестьсот граммов хлеба и чугунок вареной картошки на день да сто граммов сахара на шестидневку (шестидневкой тогда пытались заменить христианскую неделю).

После седьмого класса надо было решать, где продолжить образование. Мама в этом помочь мне не могла, и я стал искать пути сам.

Кронид со своим крестным – старшим братом Всеволодом

Сначала поехал в Тушино, в техникум, который готовил техников-смотрителей авиалиний. Но требования там были столь высоки, что я решил отказаться от поступления: ведь начали бы скорбеть и принявшие меня, да и я сам. Это шел 1937 год. Я вынужден был записаться на иждивение брата, чтобы поступить в среднетехническое учебное заведение, и поехал к брату в Ногинск, в механический техникум. Это был Наркомат легкой промышленности, а специальность моя называлась «техник-механик по холодной обработке металлов». Вторая специальность в нашем техникуме называлась «техник-механик для льнопенькозаводов». Каждый поступавший хотел не прогадать, выбрать специальность, могущую обеспечить потребности жизни, да и по только что принятой Сталинской конституции мы имели на это право.

На первом же собрании руководства, преподавателей и только что поступивших студентов я задал вопрос: «Какая работа как оплачивается?» Мне дали ответ четко по конституции: «От каждого по способностям, каждому – по его труду». Я поблагодарил и решил, что не все ответы надо искать на самом высоком уровне.

Поговорил со студентами, и мне сказали: «Если ты после техникума поедешь в село, на льнопенькозавод, то хлеб там развозят по четыреста граммов по домам». В общем, надо было идти на холодную обработку металлов, что я и сделал. Позже я спросил у одного преподавателя, куда мне направляться после техникума, и он ответил: «Куда-нибудь, но только непременно в Московскую область».

Кронид Поспелов. 29 июня 1937 г.

В 1940 году вышел Указ Правительства о расширении сети фабрично-заводских училищ. В связи с этим наш техникум закрывался. В техникуме была отличная материальная база, лаборатории, высокий уровень преподавания. Но указ есть указ.

Первый и второй курсы перевели доучиваться во Владимир, а нас, старших, в Москву. Однако в Москве, по сравнению с нашим Ногинском, учение было поставлено ниже. Мы, студенты, поехали в Наркомат (благо он был рядом!) и стали говорить о том, что надо как-то повышать уровень обучения. Но наши старания были напрасны. Наше обучение никого не интересовало. Тема моей дипломной работы была: «Ремонтно-механический цех для завода имени Барышникова г. Орехово-Зуево на программу 1941 года». Проект я разработал и защитил с оценкой «отлично».

Я начинал свою учебу, получая стипендию 56 рублей. На последних курсах у меня, отличника, была стипендия 96 рублей. Так что, оборачиваясь назад, на свою молодость, я вижу, что и мирская жизнь в то время протекала в подвиге не меньше монастырского. Обедали мы один раз в сутки, а утром и вечером съедали кусок черного хлеба и запивали баночкой подслащенного кипятка.

Так что в монастырь меня готовили условия жизни.

Когда у нас постригают в монахи, то говорят: «Алкати имаши, жаждати, досады и укоризны подъяти, поношения и заушения. И когда вся сия постраждеши – радуйся: большая награда на небесах».

А когда призывают вступить в брак, то показывают лишь светлые стороны семейной жизни, скрывая огорчения и страдания. Это неправильно. Человек молодой оказывается не готов к испытаниям, находится в неведении о них. А жизнь строится всегда аналогично – жизнь духовная, гражданская и личная, семейная. Когда человек вступает на любой новый путь – семейный, профессиональный или духовный, ему дается прочувствовать благодать конечной награды. И это привлекает и укрепляет в начале пути. Но потом с неизбежностью начинаются искушения, подвиги повседневной жизни. И человек, не готовый к такому повороту, может впасть в отчаяние. На работе он пишет заявление об уходе, в семье – подаёт заявление на развод, в монастыре – порывается уйти. Но у нас-то хоть поговорят с человеком, поддержат, утешат. Благодать Божия вновь даст Себя почувствовать. Но дается и место личным подвигам для духовного совершенствования, чтобы был повод наградить человека. Кстати, все это прекрасно поясняет книга «Невидимая брань». Похожее состояние искушения должно быть и перед смертью. Невидимые враги будут мучить нас унынием, отчаянием, ненадеянием на Бога. А наша задача – устоять на этих последних искушениях в вере. А веру я, милостию Божией, не терял никогда в жизни.

На войну меня взяли (мобилизовали) в конце 1941 года. Я служил на летных полях.

Военное время нас хорошо закалило. Спали по пять-шесть часов. И где спали? В землянках, на нарах из неструганых сосенок, по двести человек в одной землянке. Было так тесно, что спали исключительно на боку. Через каждые два часа по команде переворачивались на другой бок. Если при очередном повороте тебе в бок попадал сучок, ты должен был терпеть два часа до следующей команды. Умывались мы снегом, даже в сорокаградусный мороз. Когда бывала баня, каждому выдавали только по два ковша воды на всю баню.

Такая трудная подвижническая жизнь была тогда у меня. Но душа, конечно, искала утешения. Попал я на Савеловский аэродром. Расставили нас по квартирам в деревне в трех километрах от аэродрома. Мне пришлось жить в семье Анны Ивановны Шараповой с её внучками. У меня при себе в кармане было миниатюрное Евангелие. Хозяйка как-то захотела послушать. Я почитал, но никаких пояснений, толкований сделать не мог. Постепенно усердие слушать у них пропало, зато они пообещали достать мне Библию. «Хорошо, буду благодарен». Я с детских лет слышал иногда такие нелепости про Библию. Например, тот, кто прочитает Библию от начала до конца, обязательно должен сойти с ума… Кстати, у преподобного Серафима есть мысль, что хорошо прочесть Библию от начала до конца. За один такой труд Господь не оставит без дара разумения.

Кронид Поспелов. 15 мая 1941 г.

Итак, мне принесли Библию. Но ведь война шла. Хорошо хоть, я работал на летном поле, и в моем распоряжении было горючее. Я сделал из гильзы сигнальной ракеты ночник и поставил лист белой бумаги как фон. С этим ночником по ночам прочитал всю Библию. Кстати, этими же ночами я научился определять погоду по луне. В новолуние или полнолуние обязательно шел снег – нам работа: готовить летную полосу для полёта. Как только отойдут снегопады, до двух недель можно было жить спокойно. У меня был дом на полозьях. Его подцеплял трактор, перевозил с места на место. В ночных дежурствах, при свете керосиновой лампымолнии и ночника я читал духовные книги, готовил себя к монастырю. Книги давало местное население. Была у них там одна старушечка. У неё духовных книг было немало. Впервые я пришёл и попросил что-то прочитать. Она дала какие-то листочки, дала с опаской – ведь я был человек новый, незнакомый. Я вернул листочки с благодарностью, принёс ей паёк хлеба, помог выкопать огород, напилил дрова… Впоследствии она давала мне любые книги, «Лествицу», например. Конечно, я возвращал все в сохранности, только для себя делал выписки. Так я нашёл себе утешение, нашел поддержку, которой до этого мне никто не мог дать.

Когда война закончилась, меня направили в Ленинград на восстановление города. Как раз открывали пастырско-богословские курсы. Я еще был в части, но все-таки подал прошение на эти курсы. Сдал экзамены, меня приняли. Но из части меня не отпустили. А отпустить были обязаны по закону, только я тогда об этом не знал. И вот, взяв отпуск и проучившись на курсах десять дней, я вынужден был вернуться в часть, чтобы продолжать службу. Но из книг я уже знал, что тем, кто собрался в монастырь, обязательно будут препятствия и искушения. Только не надо этим смущаться. Потому что эти искушения уже являются началом подготовки к монашеской жизни. Придёт время, и обстоятельства будут благоприятствовать. Так оно и получилось. Случилось у меня рожистое воспаление ноги. Дали бюллетень. Меня надо содержать, а я не работаю. Зато каждый вечер стал ходить в Никольский[4] собор. Через две недели больная нога зажила. Зато случилось точно такое же воспаление на другой ноге. Начальство, видя, что я не работаю, предложило демобилизоваться. По дороге в храм я подбирал консервные банки, обрывки проволоки и делал проволочки для лампадок, которые относил в храм. Денег за это я, конечно, не брал. Зато, когда я по настоянию начальства демобилизовался, мне помогли.

После демобилизации я решил сразу ехать в монастырь, никуда не заезжая. Я понимал, что если я заеду даже к родным, то возникнут новые искушения и препятствия. К тому же, приехав в монастырь прямо из части, я являлся демобилизованным, и меня сразу ставили на довольствие и выдавали паспорт.

Вообще на гражданские власти нельзя смотреть однобоко, только как на противников нашего спасения, а различные регистрации и прописки нельзя считать исключительно вражескими кознями. Еще когда я поступал на курсы, благочинный города Ленинграда отец Николай Ломакин[5] сказал нам всем: «У кого-то из вас не хватает документов, кто-то не получит регистрации. Это не значит, что вам помешали мирские власти – это значит, что Господь избирает сегодня не вас, а других». Поэтому во всех жизненных обстоятельствах мы должны видеть Божию волю, Божественный Промысл.

И потом, если бы мы были совершенно отделены от государственного устройства и нам не требовалось от них никаких регистраций, то где бы были те контакты с неверующими людьми, которые действуют спасительно на их души? Ибо промышлением Божиим устроено так, что никто не может до Второго Пришествия Христова разделить всех людей на добрых и злых, на пшеницу и плевелы. Чтобы праведные терпели и скорбели без ропота, а грешные создавали им поприще для терпения и достижения Царствия Небесного.

Итак, скорбей в нашей жизни было немало. Но никаких обид ни на кого у меня не осталось. Да и за что обижаться? Ведь именно эти тяжёлые условия жизни и привели меня в монастырь. А будь у меня жизнь полегче да порадостней – еще неизвестно, где бы я теперь обретался…

В монастырь меня принимали в самом Ленинграде, так как во Пскове тогда епископской кафедры[6] не было. Секретарь канцелярии отец Павел Тарасов[7] спросил меня, в какой монастырь я желаю поступить. Но я уже знал из духовных книг, что если самому выбирать монастырь, то могут быть переживания, что я неправильно выбрал. И я ответил:

– В какой благословите, в такой и поеду.

– В нашем распоряжении Псково-Печерский монастырь, – сказал он.

– Благословите, – ответил я.

Приехал я 1 марта 1947 года на станцию Печоры. Местность незнакомая. Нанял извозчика за 15 рублей. Он подвёз меня прямо к Святым воротам. Впечатление было очень сильное. Где еще я мог видеть столько храмов, икон? Где еще прежде я мог встретить столько святынь?

Я пошёл к отцу наместнику, отдал свои документы. Он поместил меня в общежитие. Жили мы втроем. С нами жил некий семинарист. И вот когда мы работали на покосе (а на покос нас увозили на неделю, на две), пришла весть, что этот семинарист уехал, украв вещи из нашей кельи. Но я все равно послушание не бросил, потому что верил, что за послушание должен находиться там, куда меня благословили. И когда мы вернулись с сенокоса, оказалось, что мои вещи были все целы.

Тяжело было, конечно. Был такой послушник у нас, Михаил Зачесов. Он обращался когда-то еще к отцу Иоанну Кронштадтскому за благословением на монашество. Тот ему ответил:

– Сейчас не время, но в монастыре ты будешь.

Действительно, под конец жизни он поступил в монастырь. Был он со скрученной рукой. Но на работы направляли всех, невзирая на инвалидность. И он работал на сенокосе, отгребал сено. Как-то пожаловался он мне. Я ему посоветовал просить Матерь Божию об облегчении. Она – Небесная Игумения всех монахов. Помню, как-то после вечернего богослужения он горячо, от всего сердца молился Царице Небесной. Утром гляжу, он лежит под одеялом. Я хотел разбудить его, а он уже отошёл в иной мир…

Кронид Поспелов. 1 марта 1947 г.

Первые мои именины в монастыре (накануне праздника Воздвижения[8]). Я об именинах даже не посмел сказать. Отправили копать картошку на целый день. Я не осмелился даже попросить и пиджачок надеть. Так целый день и продрог.

Еще хочу заметить, что Промысл Божий и через духовные, и светские власти действует одинаково. Помню: кончился у меня срок действия паспорта, а наместника в монастыре не было. Я пошёл к отцу благочинному. Он ответил мне: «Жди». Я все же пошёл в паспортный стол и получил тот же самый ответ: «Ждите».

Конечно, в первые годы монашества я был оторван от старцев в силу трудных жизненных обстоятельств и малочисленности братии. Отец Евгений[9] в этом смысле был более счастлив: как самый молодой послушник, он пользовался особым благоволением нашего настоятеля владыки Владимира[10]. Как водитель и иподиакон, он проникал во все сферы монастырской жизни. Поэтому некоторые моменты, им описанные, я не знал. Каждый должен быть на своем месте и исполнять свое дело.

Праздник Святой Троицы 1947 года. Владыка уехал на праздник в Псков, а мне были обещаны вечером поклоны, так как полведра дефицитных белил я не выдал отцу благочинному. А тут случилось наводнение, описанное отцом Евгением:

«Дождь пошел, вернее, полил потоком, когда трапеза еще не кончилась. Впрочем, это был вовсе не дождь – с неба падала река, водопад пострашнее Ниагарского.

Через двадцать минут положение монастыря уже было угрожающим. Скотный двор плавал, нижние ворота затопило на метр, и их пришлось открыть для протока воды. Но самое страшное было впереди.

В верхней и нижней башнях стояли железные решетки. Они были крепко замкнуты на замок. А вода гнала по течению палки, кусты, доски, бревна. Она смывала все на пути, захватывала с собой и тащила к монастырю. Верхние решетки забило разным хламом, и образовалось что-то вроде плотины. Минут за пятнадцать возле башни скопились тысячи кубометров воды. Уровень ее был выше башенной арки примерно на три метра. Вся эта масса превратилась в страшную силу…

Но вот решетка не выдержала, ее вырвало вместе с петлями – и тогда началось… Такой страсти не было никогда на моей памяти. Все эти немеряные тысячи кубометров вместе с досками и бревнами хлынули в монастырь!

Первый мост, что был у старой бани, в несколько секунд сорвало и унесло, словно его никогда не было. Берега ручья были тогда вымощены большими круглыми камнями. Вода с легкостью вырывала эти камни и гнала вниз по ручью, создавая такой гул, как будто по монастырю шли танки.

Берега ручья быстро размывало. Стало подмывать и мост от настоятельского дома к Успенской площади. Мост этот был тогда деревянным. Несмотря на страшный ливень, который шел уже несколько часов, мы с отцом Питиримом веревками привязывали мост к близ стоящим деревьям. Но землю с берегов уносило и деревья подмывало, они стали крениться в ручей. Пришлось и их теперь привязывать к более отдаленным деревьям. Так спасали мы и деревья, и мост.

Когда сорвало верхние решетки, нижние мы уже не могли открыть – ведь вода бушевала, как в водопаде. Когда доски, бревна и весь хлам принесло к нижним решеткам, они тоже не выдержали – их сорвало и унесло метров на двести вниз по ручью.

И вот когда это произошло – стало немножко полегче. Вода теперь беспрепятственно пошла своим руслом.

Когда к вечеру ненастье немного утихло, нам представилась страшная картина: вся трава была поломана и повалена, цветы на клумбах смешало с грязью и мусором. Этот ливень оставил после себя хаос и ужас»[11].

Приехал из Пскова владыка, увидел разрушения. Стал обходить монастырь. А обед и ужин могли начаться только с его благословения. Наконец он сам говорит часов в одиннадцать вечера: «А почему вы не ужинаете?» Только тогда мы стали ужинать. Владыка, конечно, очень переживал за монастырь, и про те поклоны, которые мне были обещаны, он просто забыл.

Монах Нафанаил (Поспелов)

Но однажды я все-таки был наказан поклонами. Дело было так: по бедности в монастыре был только один медный чайник. Я был трапезным, келарем – отец Иероним[12], а послушник Николай Тарасов – поваром. Чайник служил в храме для теплоты, а потом в трапезной для чая. Однажды, пока его доставали из храма, чай в трапезной за обедом оказался не заварен. Нам троим вечером дали по пятьдесят поклонов. И вот, когда братия ужинала, мы перед иконой клали поклоны. И должен сказать, что после такого наказания самочувствие бывает самое хорошее. Зря переживают те, кто стремится избежать таких наказаний.

Владыка Владимир был очень трудолюбивым. Утром в трудовой день он вставал раньше всех.

Работали мы от семи утра до семи вечера, с перерывом на обед на один час. Утром выдавали три куска вареной свеклы и пятьсот граммов хлеба; хлеб давался на сутки, до следующего утра. В обед – одно первое, вечером – щи из «хряпы». Хряпа – это зеленые листы капусты, которыми кормили скотину. По воскресным и праздничным дням у нас бывало второе, а по двунадесятым праздникам – булочка на сто граммов и стакан киселя.

В таких условиях мы и восстанавливали обитель. И можно ли было нас после этого называть тунеядцами?

А в Великую Отечественную войну монахи рисковали жизнью, чтобы монастырь не взорвали. Потому что по всем международным нормам (законам) нельзя было военным взрывать и сжигать те селения, из которых не ушли жители. И вот монахи оставались в обители в то время, когда через неё двигалась линия фронта. Они шли на добровольную смерть, на мученичество. А после этого еще надо было вытерпеть поношения…

Отец Алипий[13], разговаривая с сильными мира сего, иногда спрашивал:

– Знаете ли вы, за что вас не любят?

Те пожимали плечами. Он продолжал:

– Откройте храмы, дайте людям возможность молиться – вас на руках будут носить.

И действительно, со многим может мириться человек, но когда перед войной запретили ночное Богослужение даже на Пасху – это перенести было нелегко. Праздновать Пасху утром, днем – теряется половина торжественности праздника. Но когда немцы стояли у Москвы, вдруг в Великую Субботу утром по радио было объявлено комендантом города: «Разрешается ночью хождение по Москве» – старушки крестились: «Дай Бог здоровья советской власти!»

Добрых людей на Руси очень много. Они любят нашу обитель. И обитель наша благоустрояется и существует. Она никогда не закрывалась, даже до наших дней. Верующие люди свои добрые дела по Евангельскому Завету совершают втайне, потому нелегко все увидеть и описать.

То, что и в трудные годы ХХ века монастырь не был закрыт, говорит не только об особом покровительстве Божием, но и о том, что среди сильных мира сего тоже было немало друзей, немало добрых людей, чтущих монашество.

11 ноября 2001 года

Архимандрит Нафанаил (Поспелов)