Контракт с Дьяволом

Глава 1. Фатальная ошибка. Испорченный пиджак миллиардера

Я ненавижу запах денег.

Здесь, в этом зале, он въедается в кожу сильнее, чем любой дорогой парфюм. Это не просто аромат – это густая, тяжелая субстанция, которая оседает в легких и не дает дышать. Смесь трюфелей, которые никто не ест, пота богатых бездельников, только что сошедших с беговых дорожек своих личных тренеров, и приторной сладости цветочных композиций.

Знаешь, сколько стоит одна такая композиция в центре стола?

Я знаю. Я случайно услышала разговор организаторов. Сто двадцать тысяч рублей. Это…

– Скворцова! Ты спишь?!

Голос менеджера врезается в уши, как пощечина.

Я вздрагиваю, поправляя поднос в руках. На нем двадцать бокалов с шампанским. Двадцать хрустальных пузырьков с золотой жидкостью, которую эти люди будут пить, даже не замечая вкуса. Просто чтобы занять руки и иметь повод глупо улыбаться друг другу.

На мне дурацкая униформа: белая рубашка, которая предательски потеет под мышками, черная юбка, слишком короткая по меркам моей скромности, и туфли.

О, эти туфли.

Я купила их в секонд-хенде за триста рублей. Когда я надевала их сегодня вечером, они казались почти удобными. Сейчас, на четвертом часе смены, я готова их сжечь. Они впиваются в кожу, натирают пальцы до кровавых мозолей, и каждый шаг отдается болью в позвоночнике.

Но улыбаться.

Надо улыбаться.

Глаза слипаются. Я моргаю чаще, чем нужно, пытаясь разогнать туман перед глазами. Я спала сегодня три часа. Могла бы не спать вообще, потому что ровно в 2:15 ночи очередной добрый человек с голосом, пропитанным угрозами, позвонил и ласково поинтересовался, помню ли я, что завтра истекает срок очередного платежа.

Какого платежа, господи?

Долга моего гениального папаши.

Папа. Скворцов-старший. Бизнесмен, который умел красиво жить и еще красивее занимать деньги. Полгода назад он собрал чемодан, чмокнул меня в щеку на прощание («доченька, я скоро вернусь, тут такие перспективы в Турции!») и исчез.

Вместе с ним исчезли его перспективы. А нам с сестрой остались горы неоплаченных счетов, кредиты, взятые по доверенности, и коллекторы под дверью.

Катя. Моя младшая сестра. Ей пятнадцать. У нее завтра контрольная по алгебре. А я должна думать, как отмазать ее от людей, которые вчера оставили на двери надпись красной краской: «СКОРО ВЕРНЕМСЯ».

– Живее! – менеджер щелкает пальцами перед моим носом.

Я делаю глубокий вдох.

Вхожу в зал.

И мир взрывается.

Бриллианты. Они повсюду. На шеях, в ушах, на запястьях высохших рук с идеальным маникюром. Они сверкают ярче, чем хрустальные люстры под потолком. Улыбки. Фальшивые, натянутые, отполированные до блеска, как эти самые бриллианты. Они стоят дороже, чем машины на парковке.

Благотворительный вечер.

Богатые люди скидываются на помощь больным детям.

Ирония в том, что если бы кто-то из них захотел помочь мне, мне бы хватило десяти процентов от стоимости брошки какой-нибудь дамы в норковом палантине. Вон той, крайней. С изумрудом размером с мой кулак.

Но я невидима.

Я здесь мебель. Функция. Две ноги, две руки, поднос.

Лавирую между гостями, стараясь быть прозрачной. Вжимаю голову в плечи, уменьшаюсь, исчезаю. Воздух спертый, кондиционеры не справляются с жарой от двухсот разгоряченных шампанским тел. В ушах гудит от смеси французской речи, английского акцента и нашего родного, такого знакомого:

– Ты знаешь, кто я? Да я тебя…

– Дорогая, это «Латур» двадцатого года, ты не понимаешь…

– …сделка на пятьдесят миллионов, он думал, я поведусь…

Пятьдесят миллионов.

Для них это цифры в контрактах. Для меня – цена жизни.

Я делаю шаг, второй.

И тут я вижу его.

Он стоит в центре зала, и, кажется, даже люстры склоняются ниже, чтобы осветить его.

Высокий. Широкоплечий. Идеально сшитый серый костюм сидит на нем так, будто сшит не из ткани, а из тумана и воли. Темные волосы уложены назад, открывая высокий лоб и жесткую линию скул. Он слушает какого-то лысого толстяка, жестикулирующего перед ним, но взгляд его скользит по залу с холодным превосходством.

Руслан Астахов.

Я узнаю его сразу.

Миллиардер. Акула. Хищник. Его фото печатают в журналах с подписями вроде «Новый король Москвы» или «Человек без сердца». Говорят, он разорил три компании за год. Говорят, у него нет друзей, только партнеры. Говорят, его боится даже мэр.

Вблизи он еще страшнее.

Потому что вблизи я вижу его глаза.

Серые. Ледяные. В них нет ничего. Ни интереса, ни скуки, ни злости. Пустота. Глубокая, абсолютная, как полярная ночь. Когда такой смотрит на тебя, ты перестаешь чувствовать себя человеком. Ты становишься объектом. Препятствием. Пылью.

Я отворачиваюсь и ускоряю шаг.

Подальше.

Намереваюсь обойти по широкой дуге, нырнуть в толпу, исчезнуть. Мои туфли предательски скользят по мраморному полу, но я удерживаю равновесие. Я профессионал. Я справлюсь.

Несу поднос к группе дам в углу. Они смеются над чем-то своим, женским, дорогим.

И тут кто-то толкает меня в плечо.

Резко, сильно.

Какой-то пьяный хлыщ в смокинге, с красным лицом и масляными глазами, решил, что его рука на моей талии – это норма. Он разворачивает меня к себе, дышит перегаром прямо в лицо:

– Красивая… эй, красавица, налей-ка мне…

Я пытаюсь вывернуться. Поднос наклоняется.

Мир замирает.

Я вижу всё в замедленной съемке.

Как двадцать бокалов с шампанским, сверкая в свете люстр, начинают свое смертельное пике. Как золотистая жидкость выплескивается через край, рисуя в воздухе причудливые дуги. Как лица вокруг начинают поворачиваться в мою сторону.

Бокалы падают не на пол.

Они падают на него.

На идеально вычищенный, безупречный, ручной работы, стоимостью, наверное, как крыло самолета, пиджак Руслана Астахова.

Звук разбитого стекла режет слух, как ножом по стеклу.

Золото заливает его грудь. Стекает по лацкану, впитывается в рубашку, капает на брюки. Осколки блестят на плече, как грязные слезы.

В зале наступает тишина.

Абсолютная.

Мертвая.

Я слышу только одно: свое сердце. Оно колотится где-то в горле, в висках, в ушах. Гулко, часто, как отбойный молоток.

Я поднимаю глаза.

И встречаю его взгляд.

Боже.

Он смотрит на меня.

И в этой пустоте, в этой ледяной бездне, наконец-то появляется что-то. Не злость. Нет. Что-то похуже.

Холодное, спокойное осознание: вот насекомое, которое посмело заползти на его территорию. На его костюм. На его жизнь.

– Вы хоть понимаете, – голос низкий, спокойный, но в нем слышится звон стали, – сколько стоил этот пиджак?

Мужчина рядом с ним нервно сглатывает и отступает на шаг. Даже лысый толстяк замолкает и смотрит на меня с ужасом.

Я должна извиниться.

Я должна упасть на колени, начать собирать осколки голыми руками, лепетать что-то жалкое, унижаться, плакать. Так сделала бы любая нормальная официантка. Любая девушка на моем месте.

Но я не спала трое суток. Нет, не трое. Посчитаем: вчера ночью коллекторы, позавчера – Катя плакала, что у нее нет денег на форму, позапозавчера – я работала в две смены.

У меня болят ноги так, что хочется выть.

Коллекторы завтра придут к моей двери.

Моя сестра спит сейчас в пустой квартире, потому что я не могла оставить ее одну, но мне нужно было на эту проклятую смену, чтобы заработать хоть что-то.

И этот высокомерный тип смотрит на меня так, будто я говно на его ботинке.

Гордость.

Знаешь, что такое гордость, когда у тебя ничего нет?

Это единственная роскошь. Последнее, что у тебя остается. Ты цепляешься за нее зубами, потому что без нее ты просто пустое место. Тряпка. Функция.

– Пиджак? – мой голос дрожит.

Но я вкладываю в него всю свою злость. Всю боль. Всю усталость. Всю ненависть к этому миру, где у кого-то пиджак стоит как моя жизнь.

– Вы переживаете из-за пиджака? – я смотрю ему прямо в глаза. В эти ледяные, мертвые глаза. – Здесь, – я обвожу рукой зал, – здесь дети умирают от рака. Люди пришли спасать жизни. А вы думаете о тряпке?!

Кто-то ахает.

Женщина в норковом палантине прикрывает рот ладонью. У нее на пальце сверкает кольцо с бриллиантом. Она смотрит на меня так, будто я обезьяна, которая вдруг заговорила.

Глаза Руслана сужаются.

В пустоте появляется искра. Интерес? Удивление? Нет. Скорее, холодное любопытство хищника, который заметил, что мышь не убегает, а огрызается. Это забавно. На одну секунду. Пока не надоест.

– Тряпке? – переспрашивает он.

Голос тихий. Но его слышат все. Потому что все замолчали. Даже официанты замерли с подносами.

Он делает шаг ко мне. Один шаг.

И я чувствую запах его парфюма. Кедр. Черный перец. И что-то еще. Хищное, мужское, опасное. Дорогое. Очень дорогое. Так пахнут деньги. Так пахнет власть.

Он нависает надо мной, как скала. Я маленькая. Хрупкая. В этих дурацких туфлях, с этим дурацким подносом в руках.

– Эта «тряпка», – цедит он, – стоит больше, чем ты заработаешь за всю свою жизнь, милая.

Милая.

Он назвал меня «милая».

Как называют бездомных котят. Как называют уборщиц, которые моют пол в их офисах. Как называют тех, кто ниже, кто не заслуживает даже имени.

Я сжимаю поднос так, что костяшки пальцев белеют. Еще немного, и я сломаю этот чертов пластик.

– Значит, – мой голос звенит, как натянутая струна, – вы либо переплатили за посредственность. Либо ваш портной – гений, раз берет такие деньги за то, что можно залить шампанским и даже не заметить разницы.

В зале повисает звенящая, гробовая тишина.

Я слышу, как кто-то сзади шепчет: «С ума сошла? Это же Астахов!»

Подходит охрана. Два амбала в черном хватают меня под локти. Но я вырываюсь. Я еще не договорила. Во мне проснулось что-то, что сидело глубоко внутри все эти полгода унижений и страха. Оно вырвалось наружу.

– Вы знаете, Руслан, – я специально тыкаю его по имени, как равная. Без «Викторович», без подобострастия. – Говорят, что деньги не покупают счастье. Глядя на вас, я понимаю: они еще и вкус не покупают. И совесть. И человечность. Потому что нормальный человек на благотворительном вечере думает о детях, а не о своем гардеробе.

Тишина становится абсолютной.

Кажется, даже люстры перестали гореть.

Он смотрит на меня.

Долго.

Очень долго.

И в его глазах что-то меняется. На секунду мне кажется, что там мелькает что-то живое. Уважение? Нет, не может быть. Скорее, удивление. Как будто он впервые за многие годы встретил человека, который не прогнулся.

Но потом его лицо снова становится маской.

Он делает еще один шаг. Вплотную ко мне.

Я чувствую жар его тела. Запах. Мощь.

Он наклоняется к самому моему уху. Так, что никто не слышит. Только я.

– Ты хоть знаешь, девочка, – шепчет он тихо, почти ласково, отчего по спине бегут мурашки, – что я делаю с теми, кто портит мои вещи?

Я сглатываю.

Сердце колотится так, что готово выпрыгнуть.

Но я смотрю ему в глаза.

– Убьете? – усмехаюсь я. – За пиджак? Ну дайте тогда пистолет, я сама себя пристрелю. Чтобы не мучиться от вида вашей скучающей физиономии.

Его губы дергаются.

Что это? Сдерживаемая ярость? Или… смех?

Я не успеваю понять.

Он выпрямляется и бросает охране:

– Уберите её. И пусть возместит ущерб. Адрес моей секретарши ей дадите. Завтра жду отчёт.

Меня выволакивают из зала.

Я не сопротивляюсь. Я иду сама. С высоко поднятой головой, хотя ноги подкашиваются, хотя в глазах щиплет от подступающих слез, хотя внутри всё дрожит мелкой дрожью.

В спину летят шепотки:

– Сумасшедшая…

– Нищебродка, не понимает, на кого нарвалась…

– Астахов ее сотрет в порошок…

Я не оборачиваюсь.

В подсобке со мной даже не разговаривают. Менеджер, бледный как смерть, сует мне конверт с жалкими тысячами за смену и тычет пальцем в сторону служебного выхода.

– Убирайся. И не появляйся больше. Ты понимаешь, что ты наделала? Ты понимаешь, кто это был?! Да он нас всех закроет! Весь клуб купит и закроет!

Я беру конверт. Молчу.

Он уходит.

Я остаюсь одна в подсобке, среди коробок с шампанским и ящиков с грязной посудой.

И тут меня накрывает.

Я сползаю по стене прямо на пол, закрываю лицо руками. Дрожь сотрясает всё тело. Что я наделала? Зачем? Он же уничтожит меня. У него деньги, власть, связи. А у меня – ничего.

Кроме Кати.

Кроме долга.

Кроме этой дурацкой гордости, которая всегда доводит до беды.

Я сижу так, наверное, час. Или два. Время теряет смысл.

Потом выхожу через черный ход в холодную осеннюю ночь.

Воздух бьет в лицо, отрезвляет. Небо надо мной – черное, беззвездное. Москва гудит где-то вдалеке, равнодушная, огромная, чужая.

Я бреду к метро.

Туфли стерли ноги до крови. Я чувствую, как что-то мокрое и липкое заполняет туфли. Снимаю их и иду босиком по холодному асфальту. Он колкий, грязный, но это лучше, чем эта пытка.

Прохожие оборачиваются. Девушка с туфлями в руках, растрепанная, бледная. Наверное, думают: пьяная или сумасшедшая.

Нет, просто добитая.

В метро я трусливо прячусь в углу вагона, чтобы никто не видел моих голых ног. Люди смотрят в телефоны. Им плевать.

Добираюсь до дома только через час.

Наш район. Старый, обшарпанный. Пятиэтажки хрущевской эпохи. Запах сырости из подвалов, запах бедности. Родной запах.

Я захожу во двор.

Подхожу к подъезду.

И останавливаюсь.

Возле моей двери, прямо на газоне, припаркована черная тонированная машина. Большая, дорогая, с затемненными стеклами. Мотор тихо урчит, как сытый зверь, готовый прыгнуть.

Я знаю эти машины.

И знаю, кто в них сидит.

Дверца открывается.

Из салона выходят двое.

Короткие стрижки, кожаные куртки, наглые рожи. Глаза-щелки, в которых нет ничего, кроме расчета. Такие не бьют сразу. Они сначала играют.

– Алина Скворцова? – лениво тянет тот, что пониже. – А мы тебя заждались. Что так долго? Работаешь?

Он ухмыляется.

Сердце проваливается в ледяную пропасть.

– Чего надо? – мой голос сипит. Я откашливаюсь.

– Чего надо? – второй, повыше, с татуировкой на шее, смеется. – Папаша твой нам должен. А платить, говорят, некому, кроме тебя. И сестренки твоей мелкой. Как там её?

Он делает вид, что вспоминает.

– Катя? – подсказывает первый. – Да, Катя. Учится в школе №14? Хорошая школа. Новое здание, говорят, хороший ремонт. Жалко, если что-то случится. Стекла там вылетят. Или хуже.

Я молчу.

Язык присох к небу. Пальцы сжимают туфли так, что ногти впиваются в кожу.

– Завтра ждем, – первый протягивает мне мятый листок, вырванный из блокнота. – Вот тут сумма. Весь долг папаши с процентами. Добрые мы, понимаем, что девочке одной тяжело. Прощаем часть. И не вздумай в полицию идти, девочка. Мы везде. Мы все видим. Мы даже знаем, что ты сегодня шампанское на Астахова пролила. Удачи тебе с ним, кстати. Ха-ха.

Они смеются.

Садятся в машину.

Двигатель взрывается ревом.

Машина срывается с места, оставляя за собой запах бензина и резины.

Я стою.

Смотрю на листок.

Пять миллионов рублей.

Пять. Миллионов.

До завтра.

Бумажка дрожит в руках. Или это руки дрожат? Я не понимаю. Меня всю трясет, как в лихорадке.

Слезы наворачиваются на глаза, но я их глотаю. Не плачь, Скворцова. Ты сегодня поставила на место самого Астахова. Ты – молодец. Только завтра твою сестру могут покалечить.

Что делать?

Как мне найти пять миллионов за ночь?

Продать себя? Кому? Я никому не нужна.

Украсть? Где?

Позвонить отцу? Он в Турции, сменил симку.

Я зажмуриваюсь.

И в этот момент телефон в кармане вибрирует.

Я смотрю на экран.

СМС с неизвестного номера.

Текст всплывает перед глазами, расплываясь от непрошенных слез:

«Вы сегодня были очень убедительны. Приезжайте завтра в Москва-Сити, башня «Федерация», 80-й этаж. К 10:00 утра. Будет интересно. И не опаздывайте. Р.А.»

Р.А.

Руслан Астахов.

Я перечитываю сообщение три раза. Четыре. Пять. Буквы плывут, сливаются, снова становятся четкими.

Что ему нужно?

Добить меня?

Заставить платить за пиджак? Пять миллионов как раз покроют его драгоценную тряпку?

Или…

Нет. Не надейся, Скворцова. Такие, как он, не помогают. Они только берут. Покупают. Используют.

Я смотрю на темное небо над головой.

Выбора нет.

Завтра в десять утра я поеду к дьяволу. В его логово. На восьмидесятый этаж, откуда, говорят, Москва видна как на ладони.

Потому что мой ад уже здесь.

Потому что падать дальше некуда.

А может быть, он – мой единственный шанс.

Я закрываю глаза и сижу так еще долго, слушая, как где-то вдалеке лают собаки и плачет пьяная соседка с третьего этажа.

Завтра всё решится.

Или сломается окончательно.