Бриллиант Фортуны
- -
- 100%
- +
– Мсье Видок, – Алексей повысил голос, – что вы здесь делаете?
Ботаник Сорель, он же Эжен-Франсуа Видок, бывший каторжник, бывший грабитель, бывший начальник французской полиции, а также человек, ставший прототипом множества любопытных персонажей французской литературы – от Вотрена в книгах Оноре де Бальзака до Вальжана и Жавера в «Отверженных» Виктора Гюго – только укоризненно нахмурился.
– Потише, прошу вас, потише, – произнес он скучным голосом. – Мое имя, как и имя господа, не стоит лишний раз произносить всуе.
– Знаете, сударь, – не удержалась Полина, – что мне всегда в вас нравилось, так это ваша поразительная скромность.
– Таков уж я, – просто ответил Видок. – Но что же вы стоите? Садитесь, прошу вас.
Рассудив, что стоять и в самом деле нет смысла, агенты сели. Впрочем, Видок опустился в кресло еще прежде них.
– Прекрасная погода, – заметил он тоном светского завсегдатая. – Именно то, что надо, для некоторых видов роз, особенно…
– Мсье Видок, – прервал его Алексей, – я никогда не поверю, что вы находитесь здесь только потому, что вам взбрело в голову полюбоваться на местные розы.
– А вы? – в тон ему ответил Видок. – Что вы тут делаете?
Вопрос застал Каверина врасплох.
– Это вас не касается, – ответила за него Полина.
– А почему вы думаете, что вас касается то, чем занят я? – осведомился Видок спокойно.
Агенты обменялись быстрым взглядом.
– Я приехал навестить свою тетушку, – выдавил из себя Алексей, надеясь, что его щеки не покраснеют, когда он произнесет эту ложь.
Видок заинтересованно прищурился.
– Позвольте, это кого же? Мадам Барбара Голикофф? И вы всерьез хотите меня уверить, что она ваша тетка?
– А почему бы и нет?
– Ну, тогда, наверное, ваш дядюшка – крокодил из королевского зоопарка. Эта версия ничуть не хуже, чем мадам Барбара в качестве тетушки, и если уж выбирать между ней и крокодилом, то последний куда приятней на вид.
И, сразив противников наповал этим убийственным доводом, Видок широко ухмыльнулся.
– Знаете, мсье Видок… – сердито начала Полина.
– Мсье Сорель, пожалуйста.
– Хорошо, мсье Сорель. Я вполне могу допустить, что вам не нравится госпожа Голикова, но у вас нет никаких оснований…
– Гм, – сказал Видок, пристально изучая лепнину в углах потолка. – Помнится, когда мы встречались с вами в прошлый раз, ваш друг как-то обмолвился, что он круглый сирота и у него отродясь не было ни дядюшек, ни тетушек. Что, положение с тех пор переменилось?
– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, – быстро ответил Алексей.
– Значит, все-таки не переменилось, – сделал вывод Видок. – Кстати, насчет меня вы тоже оказались правы. Любовь к цветам – это так, предлог, чтобы беспрепятственно приходить на виллу.
– Мы и не сомневались, – заметила Полина, пытливо глядя на бывшего каторжника.
– Строго между нами, – доверительно промолвил Видок, понизив голос. – Я ненавижу цветы и все, что лезет из земли. Когда я представляю, как буду лежать в могиле, а из меня будет расти всякая дрянь, мне становится не по себе.
– По-моему, у вас просто слишком живое воображение, мсье… Сорель.
– Да? А все мои знакомые писатели в один голос твердили мне, что воображения у меня как раз и не хватает. Спасибо, мадемуазель, что вы думаете иначе, чем они. – Видок слегка переместился в кресле. – Надеюсь, вы по старой дружбе не выдадите меня, потому что, признаюсь, это здорово усложнило бы мне жизнь.
– Если это дело связано с великой княжной… – начала Полина.
– С princesse Alexandra[6]? Ничуть. Нет, меня куда больше интересует ее горничная.
– Жанна? – удивился Алексей.
– Именно. Жанна Лагранж. Мне надо порасспросить ее кое о чем, но никак не представится удобного случая.
– И о чем же именно вы хотите ее расспросить?
Видок улыбнулся.
– Уж, конечно, не о том, какие фасоны платьев предпочитает ее хозяйка. Нет, меня интересует дед Жанны. Его звали Симон Брюле.
– Зачем же он вам понадобился? – спросила Полина, буравя его недоверчивым взглядом.
– Помните, я рассказывал вам, для чего меня нанял король Луи-Филипп?
– Помню. Он хотел, чтобы вы нашли сокровища Бурбонов, которые пропали во время революции много лет назад.
– Да. Кража произошла 17 августа 1792 года. Большинство драгоценных камней с тех пор переменили названия и хозяев. «Большой синий алмаз» купил банкир Хоуп, «Санси» неведомо как оказался у вашего соотечественника Демидова. Однако некоторые камни не разысканы до сих пор, и король пожелал, чтобы я попытался вернуть в сокровищницу хотя бы их. Ведь это были совершенно уникальные, неповторимые драгоценности, равных которым нет в мире.
– Понятно. А каким образом дед Жанны оказался связан с этой кражей? – поинтересовался Алексей.
– Самым непосредственным, – ухмыльнулся Видок. – Он был одним из грабителей.
– Ах вот оно что, – протянул молодой человек. – Но, если там были такие уникальные драгоценности, как получилось, что его внучка служит простой горничной? Ведь если дед сорвал такой куш…
– Сорвать – это одно, – ответил Видок, – а удержать – совсем другое, не забывайте об этом.
– Полагаю, вы правы, – заметила Полина. – А почему вы не попробуете расспросить самого Симона Брюле? Почему вам понадобилась именно его внучка?
Видок искоса поглядел на нее.
– Боюсь, мне не удастся, – промолвил он. – По той простой причине, что Симона Брюле убили в 1822 году. После той знаменательной кражи он залег на дно и даже сменил фамилию на Лагранж, но тем не менее кто-то сумел его найти. Может быть, это связано с драгоценностями, а может, и нет. Чтобы узнать это наверняка, мне необходимо разговорить Жанну, а Жанна, должен вам сказать, отчего-то на дух меня не выносит. Я попробовал подступиться к ней и так, и этак, даже напросился сегодня в гости к хозяйке, но горничная все равно знать меня не желает. В сущности, это вполне понятно. Кто я для нее, в конце концов? Скучный старик, который только и знает, что твердить о цветах. Вот если бы вы согласились помочь мне…
Алексей уже догадался, что речь Видока рано или поздно закончится именно этим предложением, поэтому ему даже не надо было времени, чтобы раздумывать. Он решительно покачал головой.
– Нет, мсье, – сказал он. – Боюсь, это совершенно невозможно.
– Неужели? – сердито спросил Видок. – Но в этом нет ничего особенного. Если бы вы согласились…
– Нет, мсье Видок, я не пойду на это. Прошу меня извинить, но то, чем вы занимаетесь, это ваше дело, и оно меня не касается. Я не стану помогать вам.
Видок пристально поглядел на него и, поняв, что настаивать бесполезно, повернулся к молодой женщине.
– Мадемуазель Полина! – жалобно простонал старый плут, вмиг преображаясь в пресмыкающееся, умоляющее, хнычущее существо, способное растопить любое сердце. – Раз уж вы живете в этом доме… может быть, хоть вы согласитесь помочь бедному, несчастному, старому человеку… тем более что вы только что швырнули в меня вазой, а это нехорошо, ей-богу, жестоко с вашей стороны!
– Мсье Видок, вы были с нами откровенны, и я буду откровенна с вами, – сказала Полина, поднимаясь с места. – Послушайтесь доброго совета, забудьте о Жанне Лагранж и об этом доме.
Видок нахмурился, на его лбу прорезались широкие продольные морщины.
– Вы мне не верите? – спросил бывший каторжник. И, хотя он изо всех сил пытался не обнаружить свои истинные чувства, Алексей понял, что он не на шутку задет.
– Полагаю, мы достаточно знаем друг друга, чтобы не ставить вопрос о доверии, сударь, – сухо сказала Полина. – Иначе вы рискуете услышать положительный ответ.
– Вы, сударь, человек изобретательный, – добавил Алексей, – и мы вряд ли сумеем проверить, говорите ли вы нам правду или то, что скрывает ваши истинные намерения. А так как в этом доме живет родственница его императорского величества, я полагаю, вам действительно лучше держаться от него подальше.
Видок вздохнул и пожал широкими плечами.
– Что ж… В сущности, я вряд ли мог ожидать от вас иного.
Он поднялся с кресла, отвесил глубокий поклон и, вновь превратившись в мирного ученого Сореля (при этом Полина воочию увидела, как их собеседник словно стал меньше ростом и у#же в плечах), шаркающей походкой скрылся за дверью.
Глава шестая,
в которой тетушка открывает глаза племяннику на истинное положение вещей
Вечером того же дня Алексей Каверин лежал в своей комнате, закинув руки за голову, и размышлял. Размышлял он о многих вещах – о том, есть ли что-то между великой княжной и Эльстоном, о Полине и ее новой роли фрейлины, о неожиданном появлении Видока и о том, что тот предпримет теперь, получив отказ помочь ему. Кто-то еле слышно поскребся в дверь.
– Entrez![7] – крикнул Алексей.
Он думал, что это будет миловидная русоволосая Жанна, та самая, кого Видоку будто бы до зарезу нужно было разговорить, но вместо горничной вошла рассыпчатая фрейлина, приставленная надзирать за там, чтобы Александра Михайловна вела себя благонравно и не выходила за рамки приличий.
– Вы лежите? Ничего, ничего, не вставайте…
Алексей сумрачно поглядел на нее. Варвара Федотовна улыбалась какой-то хитренькой, неприятной, заискивающей улыбкой, отчего ее лицо казалось еще более отталкивающим, чем обычно. «Что там Видок говорил про крокодила?» – смутно подумалось Каверину. Тем не менее он сел на диване и быстро пригладил растрепавшиеся волосы.
– Простите, Варвара Федотовна, я устал, и потом эта дорога…
– Я все понимаю. – Она села на стул возле него и легонько дотронулась своей клешней до его руки. – Не стоит извиняться.
– Этот… – внезапно спросил Алексей, – ботаник уже ушел?
– Мсье Сорель? Да. Занятный человек, не правда ли? Жаль только, что он ни в чем не разбирается, кроме своих цветов.
«Ну в этом, положим, вы совершенно заблуждаетесь», – подумал молодой человек.
– Я думала, вам будет интересно узнать, – после небольшой паузы сообщила Голикова, – что мсье Эльстон и ее высочество уехали кататься на лошадях.
– Одни? – быстро спросил Алексей.
– Нет. С ними эта… вторая фрейлина и Жермен, один из наших слуг. – Судя по тону Голиковой, она скорее удавилась бы, чем назвала Полину по имени.
– Понятно. – Каверин потер лоб, думая, какой бы еще вопрос задать. – Простите меня за откровенность, Варвара Федотовна, но… Ее высочество часто бывает одна?
– Никогда, – убежденно ответила фрейлина. – Я, вторая фрейлина или кто-то из слуг всегда находится поблизости.
«То ж самое мне говорила и Полина. Но тогда… Тогда и поводов для беспокойства нет», – подумал Алексей.
– Однако ее высочество подозрительно часто выезжает с этим Эльстоном, – продолжала Варвара Федотовна. – Могут пойти толки…
– Разумеется, – поспешно сказал Каверин. – Ну а сам Эльстон? Что вы можете о нем сообщить? Из какой он семьи, кто его родные?
Голикова недовольно повела плечами.
– В том-то и дело, сударь, что здесь решительно ничего не понятно. По его собственным словам, мсье Эльстон происходит из Австрии. Но, – многозначительным шепотом прибавила фрейлина, – когда я заговорила с ним по-немецки, он не понял ни слова, а потом заявил, что у меня ужасное произношение.
– Австрийская империя весьма обширна, – заметил Алексей. – Может быть, он чех, или венгр, или ломбардец?
И Чехия, и Венгрия, и Северная Италия с городом Миланом в ту пору принадлежали Австрии.
– Итальянец с фамилией Эльстон? – фыркнула Голикова. – Не смешите меня, сударь!
Алексей еще немного подумал.
– В городе о нем говорят что-нибудь?
– Ничего такого, что было бы нам интересно. Он явно обеспечен, живет на отдельной вилле по соседству с «Ла Вервен», но держит одного слугу, который ухлестывает за Жанной и то и дело носит ей записочки.
– Жанна – горничная ее высочества?
– Именно так, Алексей Константинович.
Положительно, едва ли не все в этом доме вертелось вокруг горничной.
– Хотел бы я взглянуть на эти записочки, – пробормотал Алексей с улыбкой.
Он произнес эти слова без всякой задней мысли, но Варвара Федотовна повела себя очень странно. Она сказала «гм», поднялась с места, выглянула за дверь, после чего тщательно закрыла ее и обернулась к Каверину, который не без удивления наблюдал за всеми этими приготовлениями.
– Теперь я вижу, что в Петербурге не ошиблись, послав вас сюда, – сказала омерзительная старуха, распялив рот в самой сладкой улыбке. – Держите.
И она извлекла из складок своей юбки небольшой сверток, который протянула Алексею.
– Что это? – спросил молодой человек в удивлении.
– Письма Эльстона княжне, – с готовностью отвечала фрейлина. – Которые она посылает через горничную, изображающую любовь к слуге Эльстона. Вы ведь сразу об этом догадались, да?
И она торжествующе поглядела на него.
– Но Полина… я хочу сказать, вторая фрейлина… – Алексей не мог опомниться от изумления. – Она уверяла меня, что между княжной и Эльстоном ничего нет!
– Вторая фрейлина знает ее высочество всего несколько месяцев, – заявила Голикова. – А я – с самого детства. Это всегда был скрытный, упрямый, своевольный ребенок. Вторая фрейлина уверена, что у ее высочества от нее нет тайн, только потому, что она понятия не имеет об истинном характере Александры Михайловны.
Алексей молча переводил взгляд с Голиковой на сверток и обратно.
– Могу ли я поинтересоваться, где вы достали эти письма? – даже не пытаясь скрыть резкость, спросил он.
– В бюро ее высочества, – с готовностью ответила старуха. – Она хранит их в особом ящичке, о котором вторая фрейлина понятия не имеет.
Алексей хотел было сказать, что это подло – читать письма постороннего человека, отправленные другому постороннему человеку, – но вспомнил, кто он сам, с кем разговаривает, для чего его прислали в этот мирный французский городок, и промолчал.
Нет, ему явно не к лицу было читать проповеди.
– А ее высочество… Я хочу сказать, разве она не заметит…
– Нет, – коротко ответила Голикова. – Ее высочество вернется с прогулки не ранее семи. До семи вы успеете их просмотреть?
Алексей ответил сквозь зубы: «Несомненно» – и протянул руку за письмами. Маленький сверток, пахнущий фиалковыми лепестками (наверное, они хранились в том же ящике), лег в его руку.
– Я бы хотел сам просмотреть их, – проговорил Алексей, не глядя на фрейлину. – Это дело… оно очень щекотливое и совершенно особенное.
Он и сам не заметил, как перешел на язык незабвенного графа Чернышёва.
– Я вас оставляю, – учтиво промолвила Голикова, приседая. – Так до семи, cher neveu[8].
Она сделала еще один реверанс и скрылась за дверью.
Алексею хотелось выругаться, и он выругался. Но письма были у него, и другого выхода, кроме как ознакомиться с ними, у него не имелось.
Посмотрев на изящные бронзовые часы с херувимами, стоявшие на камине, офицер убедился, что у него в запасе час и десять минут. Преодолев себя, Алексей сел за стол, взял верхнее письмо и вытянул из конверта маленький белый листок.
Почерк Эльстона – грубый и при этом с множеством вычурных завитушек – ему не понравился, но стиль не понравился еще сильнее. Пышные, жеманные фразы следовали одна за другой, придаточные предложения наступали друг другу на пятки, и уловить истинный смысл написанного было весьма и весьма нелегко.
«Ваша ангельская доброта»… «Ваше отзывчивое сердце»…
Наконец Алексей понял, что речь шла о собаке Эльстона, которая невзначай забралась в соседний сад, принадлежавший княжне, и наделала там переполоху. С этого и началось знакомство Александры Михайловны и мнимого австрийца.
Каверин развернул следующее письмо. Стало быть, снова они встретились у мадам де Сен-Люк на вечере, где представляли живые картины.
«Вы столь же добры, сколь и прекрасны…»
Глупец, в бессильной злобе подумал Алексей, какой глупец! Вот из-за этих вежливых и, в сущности, ничего не значащих фраз мне и придется убить тебя, как куропатку!
Третье письмо. «Я рад, что мой подарок пришелся вам по душе…» Подарком была шкатулка из слоновой кости.
Четвертое письмо. «Ваши глаза сияют, как звезды, во мраке моего существования…» Пятое: «Вы – принцесса моих грез. Я знаю, что надеяться мне не на что, но все же надеюсь…» Шестое: «Я понимаю, что нам суждено быть только друзьями». Седьмое: «Из всех дам, присутствовавших в театре, вы были самой прекрасной, вы затмили их, как солнце затмевает бледные светила…"
Н-да-с. Ну, раз уж дело дошло до солнца, придется мне, милый мой, и вправду тебя убить, тут уж ничего не попишешь.
Алексей просмотрел оставшиеся письма. В сущности, все они были повторениями предыдущих. Каверину они показались претенциозными и неискренними, но он знал, что на молодую, легко возбудимую натуру они оказали бы совсем иное действие. Ведь княжна бережно хранила их в потайном ящичке своего бюро, о котором таки пронюхала пронырливая Варвара Федотовна, и писала на них ответы.
Без десяти семь фрейлина заглянула к своему «племяннику», и тот молча вручил ей письма, сложенные в том же порядке, в котором он их получил.
– Вы прочли? – не удержалась старая доносчица. Ее глаза горели любопытством.
– От первого до последнего слова, – холодно ответил Каверин, не желая вдаваться в подробности.
– И каково же ваше мнение обо всем этом?
Алексей усмехнулся, и, заметив эту усмешку, Варвара Федотовна невольно насторожилась. Точно так же усмехался ее отчим, который бил ее мать смертным боем во все время их недолгой женитьбы.
– Я полагаю, вы поступили совершенно правильно, сударыня, отписав обо всем куда следует. Теперь этим делом займусь я, а господин Эльстон очень скоро пожалеет, что затеял все это.
– Я на вас рассчитываю, сударь, – серьезно сказала Голикова.
– Я счастлив это слышать, Варвара Федотовна. Всегда к вашим услугам, дорогая… тетя.
Фрейлина вышла. Алексей вздохнул, потянулся, лег на кровать и поудобнее устроился.
«Так, с этим делом все ясно: Полина оказалась неправа. Интересно все-таки, что тут делает Видок? Правду он сказал нам о своем расследовании или нет? Неужели он всерьез думает, что можно найти хоть что-то, да еще спустя почти полвека?»
Когда Жанна через полчаса заглянула к Алексею, чтобы узнать, не нужно ли ему чего-нибудь, он уже крепко спал.
Во сне ему привиделся Видок, который бегал по Парижу с огромным пистолетом в руках. За ним в свою очередь гонялись преступники, но он ловко хватал их за шиворот и засовывал в шкатулку из слоновой кости, которую извлекал из кармана. Потом он выстрелил в Каверина, достал шкатулку и открыл ее. Внутри лежала груда бриллиантов. Видок разразился демоническим хохотом, проглотил их и удрал в подземный ход. Фалды его фрака летели за ним по ветру, как два воздушных змея.
* * *Великая княжна Александра Михайловна села за фортепьяно и откинула крышку. Мгновение – и из-под ее пальцев потекла восхитительная соната, рекой божественных звуков растекаясь по комнате, всей вилле и прилегающему саду.
Фрейлина Голикова тихо застонала. Все утро у нее болела голова, а от музыки боль стала еще сильнее. Наверняка противная девчонка села играть нарочно, чтобы досадить ей, Голиковой. Так оно, в сущности, и было. Посреди труднейших пассажей княжна нет-нет да и поглядывала на фрейлину: что, проняло тебя, старая чертовка?
У княжны были свои основания злиться на Варвару Федотовну. Вернувшись с прогулки, княжна заглянула в бюро и заметила, что письма Эльстона лежат в ящике не так, как обычно. Она сразу же догадалась, кто рылся в ее вещах, и теперь наслаждалась маленькой домашней местью. Аллегро, аллегро! Ах, у Варвары от огорчения даже нос стал красным! Ну-ка, еще громче, еще выразительнее!
– Ах, ваше высочество! – простонала Варвара Федотовна, изнемогая. – Как вы дивно… восхитительно играете!
Княжна в ответ только лукаво улыбнулась. Несчастная фрейлина тихо сползла с банкетки и поспешила к дверям. У нее возникло впечатление, что голова вот-вот разлетится на миллион кусков.
Княжна закончила сонату и начала играть ноктюрн Шопена.
– Жанна! – неожиданно позвала она.
Горничная, протиравшая пыль в соседней комнате и через полуоткрытую дверь слушавшая игру молодой хозяйки, немедленно явилась на зов.
– Да, ваше высочество?
– Мадемуазель Полина еще не вернулась? Она обещала привезти от мадам Лантелин шелк для вышивания.
– Нет, ваше высочество, ее еще нет.
– А как там наш гость? – осведомилась княжна безразличным тоном.
– Молодой офицер? – уточнила Жанна. Она подумала и сказала: – По-моему, он всем доволен.
– Жанна, я не об этом, – сказала Александра. – Какое впечатление он на тебя произвел?
– Он гораздо приятнее своей тетки, – решительно сказала Жанна, настрадавшаяся в свое время от придирок Варвары Федотовны. – Но у него грустные глаза.
– Правда? – заинтересовалась княжна. – А я и не заметила. Что он сегодня делал, ты не знаешь?
– Утром гулял немного, потом был на конюшне, смотрел лошадей. Ему понравился Сомерсет, тот, который в яблоках.
– Сомерсет совсем дикий, – недовольно заметила княжна. – И вообще плохо объезжен.
– Не знаю, – беспечно сказала Жанна, – но с офицером был как шелковый. Даже конюх удивился.
Ноктюрн меж тем уже успел сбиться на какой-то невнятный прелюд. Княжна заметила это и рассердилась на себя.
– Можешь идти, – сказала она горничной.
– Да, ваше высочество, – ответила Жанна, приседая.
«Мало ей мсье Эльстона, – подумала она, выходя из комнаты, – так теперь еще офицера подавай! Какая вы кокетка, ваше высочество!»
В своей комнате Алексей достал шпагу и повертел рукой так и эдак, прилаживаясь к эфесу. Издалека до него доносилась мелодия – кто-то играл на фортепьяно. Каверин опустил руку и заслушался. Он догадался, кто сидит за инструментом. Закончив ноктюрн, княжна неожиданно принялась за бравурную мелодию польки.
«Жаль ее, жаль, – думал охваченный смятением Алексей. – Первая влюбленность, юг, ощущение свободы вдали от родителей, от постылого двора… Даже босиком можно ходить, когда старая фрейлина не видит. (Он улыбнулся, вспомнив, в каком виде встретил вчера княжну.) А я должен убить его. Это разобьет ей сердце, бедняжке… Но – приказ есть приказ, тут уж ничего не поделаешь».
Он вложил шпагу в ножны и убрал ее с глаз долой. Теперь он почти жалел, что больше не находится на Родосе, где его на каждом шагу могли подстеречь и зарезать. Там игра велась хотя бы честно. Он был с опасной миссией в опасной стране, он выполнял свой долг, и если бы выполнил его плохо, ему пришлось бы пенять на себя. А здесь ему не приходилось, в сущности, ничем рисковать. Все предельно просто. Приехать, разобраться на месте и при малейшем подозрении – уничтожить. Сегодня вечером они встречаются за картами, и сегодняшний вечер решит судьбу Эльстона, – хотя сам Эльстон еще не подозревает об этом. Да, сегодня вечером…
Глава седьмая,
в которой двое воспитанных людей договариваются, как им уладить разногласия
– Вы, кажется, незнакомы, господа… Полковник Вадье. Господин Каверин, русский офицер.
– Рад познакомиться с вами, мсье… Поправляете здоровье?
– Некоторым образом.
У полковника, пожилого плешивого мужчины с мясистым лицом, украшенным седой щеткой усов, оказалось на редкость крепкое рукопожатие.
– Милости просим в нашу компанию… Это Лабрюни, доктор.
– С доктором мы уже знакомы, – заметил Алексей, отвечая на поклон вертлявого человечка.
– Мсье Майель… Граф де Сен-Люк… Господин Мертелли из Венеции…
Алексей кивал, улыбался, жал руки. Все эти лица были для него лишь скучной декорацией к основному сюжету драмы, который вел черноволосый самодовольный Эльстон, стоявший в нескольких шагах от него.
Были здесь и дамы – провинциальные сильно подержанные кокетки, как их определил про себя Каверин, пара перезрелых девиц на выданье, две-три болтливые старухи в чепцах по моде Ancien Régime[9], а то и Louis Quatorze[10]. Девицы поглядывали на Алексея с интересом, кокетки – с еще большим интересом, но ему не было дела ни до тех, ни до других.
«За картами часто вспыхивают ссоры… Придраться к пустяку, а потом… На позицию, господа! Шпаги. Секунданты. Доктор – тот же Лабрюни, например. Нет, Лабрюни не годится, еще разболтает. Шаг в сторону, финт и точный удар. Мгновенная смерть. Мучиться он не будет. Да, письма… Письма, которые княжна писала Эльстону и которые Чернышёв приказал изъять и доставить в Париж, барону М. Ничего, выкупим у слуги Эльстона, вряд ли тот будет возражать. Вот только собаку Эльстона жалко. Останется, бедная, без хозяина, кто ее к себе возьмет? Умрет, наверное, с горя. С преданными собаками такое часто бывает…»
Одна перезрелая девица села за фортепьяно, другая затянула дурную пародию на арию. Алексей слушал, нацепив на лицо маску вежливого восхищения. Та, что за фортепьяно, старалась изо всех сил, инструмент кряхтел и стонал, но все же – как далеко было им обеим до искрометного исполнения великой княжны этим утром, как далеко! Дистанция огромного размера…