Замок четырех ветров

Глава 8

Переезд

С помощью Гофмана быстро удалось договориться с аптекарем. Он не любил деда, который, судя по всему, был домашним тираном, и потому дом, доставшийся Оттону Ивановичу в наследство, пустовал уже несколько месяцев.

– Я, признаться, даже подумывал его продать, – сказал аптекарь. – Но если вы захотите в нем поселиться, я ничего не имею против. Мебель там вполне приличная, хоть и старая. Единственно, мне кажется, что дом хорош для небольшой семьи, а семь человек с прислугой… – он не договорил и покачал головой.

Нас в некотором смысле успокоило, что дом был каменный, в отличие от нашего прежнего жилища, которое сгорело за считаные минуты. Однако, прибыв на место, мы убедились, что аптекарь был прав и что пять комнат – слишком мало для семи человек и одного слуги.

С присущей ей энергией Эвелина тотчас принялась хлопотать и обустраиваться на новом месте. Куры были определены в старый, но еще достаточно прочный курятник, Лива посадили на цепь во дворе. Одну комнату Эвелина разгородила ширмами и определила ее под детскую для всех отпрысков. Вторая комната стала супружеской спальней Серафимов, третья – гостиной и по совместительству общей столовой. Нам с отцом достались две комнатки без кроватей, которые надо было как-то превратить в спальни. Для отца переставили диван из гостиной, вытащили из чулана старую кровать для меня, а в чулане пока поселился слуга Джона Ивановича. Пока шли все эти перестановки, успокоившиеся кошки занялись охотой на мышей, и сразу же выяснилось, что в заброшенном доме последних развелось видимо-невидимо.

– Ничего, – бодро сказала Эвелина, – будем жить!

Ружка поймала двух мышей и принесла их мне как охотничий трофей. Вечером зажгли свечи, и Джон Иванович стал писать к начальству обстоятельный отчет обо всем, что произошло. Целью отчета было среди прочего добиться, чтобы почтовое ведомство, пока не построен новый дом для его служащих, согласилось оплачивать аренду жилья.

Однако, когда я после ужина осталась одна в комнатке, ставшей моей спальней, я остро ощутила, что все не так, как должно быть, и что жить на новом месте будет непросто. Кровать, которую мне нашли, предназначалась для подростка лет 12 – возможно, на ней спал аптекарь, когда он был мальчиком, – и оказалась для меня слишком коротка. На комодах стояли семейные фотографии, и от колеблющегося пламени свечей казалось, что изображенные на них люди недоброжелательно косятся на меня, досадуя на вторжение чужаков в привычное им окружение. От старости обои на стенах кое-где отстали и висели лохмотьями, большие стоячие часы молчали и не поддавались попыткам завести их. Я легла в постель, поджала ноги и накрылась простыней вместо одеяла, но мне было грустно, не спалось, и я стала вспоминать, как ходила по Замковому острову в Митаве и как на веранде кафе «Сан-суси», которое прячется там среди деревьев, красиво одетая дама влюбленно ворковала по-немецки с молодым человеком, нежно пожимая его руку, лежавшую на столе. Не скрою, мне вдруг ужасно захотелось обратно в Митаву – и только тут я вспомнила, что открытки, привезенные оттуда, висели над моей кроватью в сгоревшем доме, и я забыла их, когда собирала вещи. Но мне так не хотелось думать, что я могла их оставить, что я встала и посреди ночи проверила все, что успела спасти из горящего дома. Сомнений больше не оставалось: я действительно забыла открытки, они сгорели, и тут, не выдержав, я расплакалась.

От всех этих переживаний я не выспалась и не услышала утром, как отец стучит в мою дверь. Проснулась я только после того, как он приотворил дверь и Ружка, спавшая у порога, проскользнула в комнату, забралась на мою кровать и стала тыкаться мне носом в лицо.

Днем на почте было много посетителей, но никто не покупал открыток и не отправлял телеграмм. Пожар, случившийся накануне, сделался предметом всеобщего обсуждения, и все рвались узнать подробности из первых рук. Кое-кому известие о случившемся оказалось даже на руку: в Шёнберге имелся агент Второго Российского страхового от огня общества, и после вчерашнего у него заметно прибавилось клиентов.

Ближе к вечеру в отделении появился Рудольф Креслер и о чем-то заговорил с Гофманом по-немецки, после чего подошел ко мне. Боюсь, я поглядела на управляющего с неприкрытой враждебностью: мне уже успели порядком надоесть вопросы о пожаре и о том, сколько мы потеряли.

– Господин пастор рассказал мне о том, что с вами случилось, – сказал Креслер. – Я слышал, вы поселились у аптекаря, это так?

Я уточнила, что дом раньше принадлежал деду Оттона Ивановича.

– Его я и имел в виду, – ответил Креслер. – Но мне говорили, что там может жить только одна семья.

– Да, там не очень много места, – подтвердила я. – Но…

Пока я искала подходящие немецкие слова, чтобы выстроить фразу в духе русской пословицы «в тесноте, да не в обиде», управляющий быстро продолжил:

– Я сказал вчера, что вы могли бы пожить в замке Фирвинден, пока все не устроится, и сегодня я не отказываюсь от своих слов. Если вы с отцом захотите перебраться туда, мой экипаж ждет на площади. – Площадью назывался пятачок в центре села, где обычно проходили ярмарки. – Мы могли бы сразу же захватить ваши вещи.

Признаться, я была немного озадачена настойчивостью Креслера, потому что мой отец был всего лишь помощником начальника почтового отделения, а обо мне вообще говорить нечего. В Курляндии управляющие большими имениями, как правило, люди обеспеченные, и они скорее будут водить компанию с местными аристократами, чем со служащими. К тому же нельзя сказать, чтобы мы с Креслером часто пересекались вне почты. Джон Иванович был человеком компанейским, и гости в доме бывали, но вовсе не управляющие, а, к примеру, кассир ссудо-сберегательной кассы, волостной старшина, Лихотинский с женой и другие почтовые работники.

– Вы очень великодушны, – сказала я наконец, – но замок в нескольких верстах от Шёнберга… нам с отцом придется ездить на работу… и платить за проживание в замке… и…

– Я не возьму с вас ничего, – поспешно ответил управляющий. – Я дам вам кучера и экипаж, и вас будут возить на почту и отвозить обратно. – Он заметил, что я колеблюсь, и добавил: – Мы с женой давно думали поселить кого-нибудь рядом с нами, чтобы… чтобы было не так скучно. Все, кого я знаю, говорят о вашей семье только хорошее. А сейчас, когда вы оказались в таком положении, я был бы счастлив оказать вам посильную помощь.

И он несколько раз повторил, что нам не придется платить ни за проживание, ни за лошадей, ни за экипаж, который понадобится нам для поездок.

– Почему вы обратились ко мне, а не к моему отцу? – не удержалась я.

– Полагаю, вам будет легче его уговорить, – ответил управляющий с улыбкой. – Мне сейчас надо заехать в пару лавок. Я вернусь через час за вашим ответом.

Он поклонился, надел шляпу и удалился. Я обратила внимание, что даже походка у него немного переменилась, стала более спокойной. Поглядев на часы, я поняла, что до закрытия отделения остается ровно 45 минут.

– Нил Федорович, мне надо отлучиться, – сказала я своему коллеге. – На несколько минут.

Крумин не возражал, и я отправилась поговорить с отцом, у которого с Джоном Ивановичем был один кабинет на двоих. Сам начальник стоял в коридоре и отчитывал нашего почтальона – безобидного, но пьющего человека – за то, что тот ухитрился потерять какое-то письмо.

– Что случилось? – спросил отец, завидев меня.

Я сказала, что Креслер предлагает нам перебраться в замок, причем не хочет брать денег за наше проживание и обязуется выделить нам кучера для поездок в Шёнберг. Мой отец задумался.

– Как, по-твоему, – решился он наконец, – что за этим стоит?

– По-моему, все очень просто, – произнесла я. – В замке есть что-то, что нервирует управляющего и его жену, и они хотят, чтобы рядом были другие люди.

– В молодости мне приходилось спать на диване, – признался отец, – но сегодня ночью я понял, что молодость давно прошла. И честно говоря, я не верю в привидения.

– Я тоже, – сказала я. – Так ты согласен? Креслер приедет после того, как почта закроется. – Уловив, что отец колеблется, я добавила: – И Серафимам без нас будет легче. Я все время боюсь, что Ружка кого-нибудь укусит, когда дети опять попытаются с ней играть, и тогда мы с Эвелиной окончательно рассоримся.

– Хорошо, – решился отец, – ты права. Переберемся в Фирвинден. В конце концов, – добавил он с улыбкой, – вряд ли нам когда-нибудь еще выпадет возможность пожить в настоящем замке!

Управляющий вернулся к почте за пять минут до назначенного срока, и отец сообщил ему о нашем решении. По-моему, Креслер искренне обрадовался – так, словно это мы разрешали ему жить в замке, а не он нам. Серафимы, судя по всему, тоже были довольны, что в домике аптекаря им достанется на две комнаты больше. Мы с отцом собрали вещи за несколько минут и забрались в коляску управляющего. Ружку я взяла на колени, но она вела себя спокойно, как будто все происходящее было в порядке вещей.

– Трогай! – крикнул Креслер кучеру.

Экипаж выехал из Шёнберга и покатил по дороге. Я сидела, подставив лицо ветру, и прислушивалась к разговору, который вели между собой Креслер и мой отец, который говорил по-немецки гораздо лучше, чем я. Управляющий был подданным Германии, но это в Курляндии обычное дело; жену его звали Минна, детей у них не было – один младенец родился мертвым еще до приезда сюда. Доктора, впрочем, обещали, что Минна сможет родить нормального ребенка, если будет вести здоровый образ жизни и перестанет волноваться. Дойдя до этого места в своем рассказе, управляющий помрачнел.

– Я никогда не считал себя суеверным человеком, – промолвил он наконец, – но этот замок… в нем есть что-то странное. Однажды Минна услышала звуки клавесина. Мы со слугами обошли второй этаж и наконец нашли заброшенный клавесин в одной из комнат. Крышка была поднята, на инструменте лежала пыль, но на клавишах ее не было – значит, крышку подняли только что. Я спросил, кто играл на клавесине. Слуги посмотрели на меня как на сумасшедшего и сказали, что они тут ни при чем. Я вскоре выяснил, что действительно никто из них не умеет играть на музыкальных инструментах. И потом, зачем кому-то трогать старый клавесин? А еще иногда в замке слышны шаги и какие-то странные шумы. Я проверял – слуги в это время находились у себя, мы с женой сидели в гостиной. И все же кто-то там ходил…

– Я тоже человек несуеверный, – сказал мой отец. – Полагаю, кому-то все же захотелось побаловаться со старинным инструментом, но вам он побоялся признаться. А что касается шагов и звуков, возможно, ветер шумел в дымоходе или что-то в этом роде.

– Вы думаете? – недоверчиво спросил Креслер.

– Конечно. У всех этих происшествий, какими бы странными они ни казались, должно быть рациональное объяснение.

– Мне бы очень хотелось так думать, – произнес управляющий после паузы. Он снял шляпу и вытер платком лоб. – Но есть некоторые вещи, которые трудно объяснить.

– Например?

– Да взять хотя бы то, что происходит со слугами. Жена Теодора сказала ему, что видела Белую даму, а вскоре ее парализовало. Дворецкого Вебера несколько месяцев назад сразил удар. Да, я знаю, доктор Мюллер всем говорил, что наш дворецкий был уже старым человеком. Только вот за день до смерти Вебер сказал мне, что видел ночью женщину в старинном платье, какие не носят уже лет триста. Я попытался убедить его, что он ошибся или видел сон, но он сказал мне, что женщина поманила его к себе. Он был уверен, что встретил привидение графини Рейтерн, и что ее жест означал, что он скоро умрет. Так оно и произошло.

– Старым людям, – спокойно заметил отец, – порой приходят странные фантазии…

– Я и сам себе это говорю, – ответил Креслер, – но как тогда быть с женой Теодора? Ей чуть больше тридцати.

Отец бросил на меня быстрый взгляд, и я поняла, о чем он думает. Вместо того, чтобы жить в тесноте и обедать с милыми Серафимами, мы теперь едем в замок, где будем находиться среди взвинченных малознакомых людей, которые вздрагивают от каждого шороха.

– Скажите, герр Креслер, – решилась я, – а вы сами или ваша жена хоть когда-нибудь кого-нибудь видели? Я имею в виду привидения из историй о замке.

Управляющего передернуло.

– Нет, мы с Минной никого не видели, – поспешно ответил он. – Но это ведь не обязательно значит, что ничего на самом деле нет.

Но тут коляска повернула в последний раз и выехала на прямую дорогу, в конце которой был Фирвинден, и я привстала на месте, забыв обо всем на свете.

Замок надвигался на меня с неотвратимостью судьбы. Он был сложен из серого камня, с мощными круглыми башнями по углам. В нем не было ничего игрушечного, ничего живописного; вовсе не такие замки рисуют в книжках про принцев и принцесс. Это был замок-воин или, если угодно, замок-завоеватель. Я заметила, что в одной из башен сохранились совсем узкие окна-бойницы, которые наверняка не менялись с момента постройки. Остальные окна были с течением времени расширены, и вообще было заметно стремление хозяев сгладить изначальный характер их владения. Надвратную башню пытались переделать в неоготическом стиле, с зубцами и карнизами, к фасаду добавили дополнительные входы и выходы, с боков соорудили террасы, а одну из башен в задней части здания надстроили, из-за чего утратилась целостность первоначального плана и эта башня стала нависать над постройкой. Однако все эти добавления и изменения, модная уступка скоротечному времени, выглядели, как шелковая одежда на старом разбойнике, покрытом шрамами: как его ни наряжай, все равно чувствуется, кто перед тобой. Фирвинден дышал историей, он сам был историей, и сколько бы рассказали его неприметные камни, если бы умели говорить!

– А где озеро? – спросила я. – Я не вижу озера.

– Может быть, тут когда-то и было озеро, – ответил Креслер с подобием улыбки, – но его больше нет. Остался только пруд с той стороны замка, которая не видна с дороги. И ров вокруг Фирвиндена давно засыпали, еще в восемнадцатом веке, если не ошибаюсь.

Коляска въехала в открытые ворота, миновала запущенный сад и остановилась во внутреннем дворе замка – где когда-то, если верить легенде, граф Рейтерн усадил свою мертвую жену и складывал у ее ног тела всех тех, кто мог желать ей смерти; но сейчас это был всего лишь двор, вымощенный серым булыжником. В окне мелькнуло миловидное женское лицо.

– Идемте, – сказал управляющий, – я познакомлю вас со своей женой.

Глава 9

Замок Четырех ветров

Опрокинутые башни замка отражались в воде пруда, а рядом с ними покачивались распустившиеся кувшинки. С этой стороны Фирвиндена был отчетливо виден выбитый в верхней части стены равноконечный красный крест, сохранившийся на той из башен, которую не успели перестроить.

Ружка понюхала траву на берегу, покрутилась вокруг и подошла ко мне. Я села на пень, расправила складки юбки и погладила рысь по голове. Она сощурила свои необыкновенные глаза и устроилась возле моих ног.

Солнце уползало за деревья, в листве которых щебетали птицы. Легкий ветерок морщил воду пруда, и тогда казалось, что башни замка дрожат.

Я уже познакомилась с Минной, а также со слугами, которые обитали в замке. При жизни старого графа Рейтерна тут находилось не меньше тридцати человек прислуги – повара, горничные, лакеи, конюхи, кучера, садовники, няньки и прочие; но потом, когда граф умер, а его вдова с детьми уехала, забрав все личные вещи, управляющий Блуменау решил, что в отсутствие хозяев кормить столько народу не имеет смысла, и уволил большую часть. Некоторые слуги ушли сами, обидевшись на то, что Блуменау стал меньше платить. А потом его сменил Креслер, который обнаружил, что в его распоряжении остались дворецкий, лакей, горничная, повар, приходящая прачка, сторож и конюх, который также исполнял обязанности кучера. Вскоре дворецкий умер, а горничную – это была как раз жена лакея Теодора – разбил паралич. Вместо нее взяли новую горничную, но она ушла, не проработав и месяца, причем не пожелала объяснять причин и лишь дала понять, что ни за какие коврижки не останется в таком месте. После нее Креслер согласился взять на службу сестру Теодора Лизу, о которой было известно, что у нее крепкие нервы и привидениями ее не напугать. Впрочем, она была так некрасива, что, если бы какое-нибудь привидение с ней столкнулось, пугаться бы пришлось ему, а не ей.

Что касается жены управляющего, Минны Креслер, то я не могла сказать, что она мне не нравится, но она явно принадлежала к тем легковозбудимым, чрезмерно впечатлительным натурам, общество которых в какой-то момент начинает утомлять. Она вздрагивала, когда слышала чьи-то шаги за дверью, вздрагивала, когда начинали бить часы, и ее муж всегда с готовностью бросался ее успокаивать. Когда мы были в гостиной, я заметила в углу пианино и машинально подняла крышку, чтобы потрогать клавиши и проверить его звучание. Надо было видеть выражение лица Минны, с каким она обернулась ко мне: я еще никогда не видела в глазах человека столько ужаса.

– Простите, ради бога, – сконфуженно пробормотала я, – я просто хотела…

Мы обе рассыпались в извинениях, и Минна, конечно, объяснила свое волнение тем, что стояла ко мне спиной и не видела, как я подняла крышку.

– Я думала, это опять… впрочем, неважно. – Она нервно провела тонкой рукой по лицу. – Руди рассказывал вам, что случилось с клавесином?