In the Mood, или незабытая мелодия

За один день он проживал неделю или месяц. После спектакля он чувствовал себя измождённым, как зимовщик, исхудавший после шестимесячной полярной ночи, когда трещит стужа и завывает ураган, а на тёмном небе играют сполохи северного сияния.

Критики были беспощадны: они упрекали Темникова за то, что он возвышает тёмные силы, как Бернстайна – за славолюбие и растрату таланта.

Темников злился.

– Что за сволочи! Разве им можно угодить? Одних они упрекают в избыточности и длиннотах, вторых – в простоватости и потакании вкусам публики, третьих – в чрезмерной сложности и непонятности.

Артур остановил его, сочувственно поджав губы.

– А что ты хотел? Это только начало. Сегодня они ругают тебя за недостатки, за безнравственность, за восхваление отрицательного персонажа, а завтра станут ругать за достоинства, за творческие победы, сводя к нулю все твои достижения. Если не хочешь слушать критику, не делай ничего.

Это объяснение несколько успокоило Темникова.

Но вскоре и простые зрители от него отвернулись: музыка его навязла у них в зубах, а его игра, созданный им образ Дьявола, отдавал вознёй с копеечным самолюбием, которому необходимо было признание.

У Татьяны в автобусной давке случился выкидыш с тяжёлыми последствиями, и врачам пришлось удалить ей матку. Темников чувствовал, как вселенная его рушится. За последние дни он превратился в совершенного старика, ругавшего настоящее и хвалившего старые времена. Его трухлявые кости ныли с приближением холодов.

Васютин, хлопая его по жидкому плечу, усмехался:

– Помните, как у Тургенева: «В комнату вошёл старик лет сорока»… Да ты, брат, опережаешь время – по виду самый настоящий старик! Тебя на закорки посадить надо и в лес снести – в целях выживания рода.

А Темников, глядя перед собой мутным слезящимся взглядом, выслушивая насмешки, утешался тем, что все эти молодые красавцы, алчущие, подобно Васютину, денег и славы, когда-нибудь раскаются, вкусив их горечи, ибо других утешений в его убогой жизни не было.

– На свете счастья нет, – твердил он, закоснев в своём упрямстве. – Нет никакого счастья. Одни только иллюзии.

Штепа, источая пьяное добродушие, выражал Темникову безоговорочную поддержку.

– Нам, старикам, что грустить? Мы своё спели.

Потянулась череда однообразных дней. Репетиции, спектакли, рукоплескания, горы цветов. Шло какое-то представление, на сцене громко прозвучал выстрел. Человек переломился пополам и ничком повалился на землю…

Темников вздрогнул, проснулся и резко поднялся в постели. Был погожий день, в окно било ослепительное солнце. Он открыл глаза, сел и огляделся. В комнате никого не было. Никаких следов чёрного человека. Можно подумать, что прошлый визит его Темникову приснился. Он встал, прошёлся, вновь огляделся: нет, не приснился. На столе лежала свежая партитура, исписанная какими-то каракулями. Нельзя было ничего разобрать.

– Когда ты умрёшь, Темников, тебя сожрут черви – это вопиющее нарушение прав человека! – послышался голос за его спиной. – Но ты же не станешь судиться с Богом?

Он пружинисто, всем телом, обернулся, цепенея от тошнотворного ужаса.

– А, это ты, вдохновенный бездельник! – сказал Темников как можно громче, подавляя робость, и сделал шаг вперёд. – Зачем явился? Мне и без тебя плохо.

– Я принёс тебе новую пьесу.

– Она скверно написана. Я не буду её играть.

– Ты станешь всемирно известным. Богатство будет расти как снежный ком.

Темников вышел из себя.

– Это всё обман! Посмотри, там сплошные каракули. Как фруктовый лёд: когда уходит сладость, остаётся одна вода.

– Всякая игра – обман, искушение. А сколько людей купилось! Помнишь, как они тебе рукоплескали? Их лица, вытянутые от удивления… Кругом один обман. Канаты морали держат на привязи животные страсти. Легализуйте порох отличного качества – половина населения откажется от хлеба, раскумарившись в слюни. Сперва чуток травки, а потом вконец сплющатся от героинового сушняка. Пусть сколько угодно обманываются, если им это нравится. Подумай, Темников, от чего ты отказываешься. Люди на улицах забрасывают тебя цветами, для твоих выступлений распахиваются двери лучших концертных залов и театров страны, и они всегда переполнены зрителями. Гастроли. Заголовки в газетах на испанском и английском расскажут о волшебнике, прибывшем из далёкой снежной страны. Этакий северный медведь, услаждающий слух любителей музыки. Крупные портреты на первых полосах. Приёмы, торжества… Огромный зал, залитый светом громадных люстр, светская публика в вечерних нарядах, а ты – в белом смокинге. Стоишь в толпе зрителей, раздавая автографы.

– Убирайся! – воскликнул Темников. – Ты мне надоел.

Он подошёл к зеркалу и содрогнулся: на лице его появились тяжёлые складки глубоких морщин, а в глазах приумножилась печаль. За спиной его, в отражении, мелькнула тень. Темников обернулся.

– Или хочешь исчезнуть, превратиться в затворника, как Россини, который получил за концерты в Лондоне тридцать тысяч фунтов и вдруг всё бросил, поставил на своей карьере крест, не вставал с постели, парализованный депрессией и страдавший бессонницей, растолстевший, облысевший…

– Зачем ты мне помогаешь? – спросил Темников, чтобы отвлечься от исподволь нараставшего ужаса.

– Ты слишком добрый. А я обязан заботиться о добре, оберегать его, как тень заботится о свете, ибо он же – источник её существования.

Темников воодушевился. И правда, он не израсходовал отпущенный ему золотой запас таланта. Ему вновь захотелось оказаться на вершине, не связанным ни с кем одной верёвкой. Только один. Один на один с миром, который бесконечно хочет тебя. На этом можно нагреть руки: он утроит свои капиталы, как какой-нибудь нувориш, который вкладывает деньги не в молодую промышленность, а в спекуляции, и в его сейфе оседают тонны мёртвого золота. Он вытеснит с экрана Васютина, создаст неповторимый образ, заведёт привычку к позе, к говорению.

А рядом с ним стоял чёрный человек и лил ему в уши сладкий яд. Темников чувствовал гнилостный жар его развёрстого зёва.

– Только соло! Ты окружён толпой, отовсюду тянутся руки, суют блокноты для автографов…

Темникова обступил пёстрый рой отвратительных видений, длинные руки вырастали из тёмных углов комнаты и пытались увлечь его в страшную воронку небытия, в гробовое молчание. Его затошнило, комната плыла перед глазами, в которых резко потемнело. Ноги его подогнулись в коленях, он согнулся и мягко шлёпнулся на пол…

Когда Темников очнулся, перед ним стояла Татьяна. Выражение неподдельного ужаса медленно сползало с её лица. Он был худ, когда-то полнокровное тело превратилось в мощи с язвами и пролежнями. Татьяне всё время приходилось его переворачивать.

– Господи, в кого я превратился! – досадливо сетовал Темников, вынимая изо рта зубную щётку и пересчитывая на ладони выпавшие зубы. – Всё превращается в тлен. Даже шедевры архитектуры, башни и палаты крошатся, глина кладки превращается в пыль. А мы лишь на то и годны, чтобы кормить в земле червяков.

Пальцы ему не повиновались. Он часто сбивался, выстукивая по краю стола фортепьянные пассажи. Темников пробовал петь: партия выучена им на зубок и разогреты связки. Однако в груди его не смолкал влажно клокочущий бронхитный хрип, а слова из беззубого рта вырывались со свистом и шипением.

Изредка его навещал Артур: он приходил, усаживался в сторонке и молча проводил так четверть часа, словно боялся заразиться, подхватить, как насморк, эту невыносимую обречённость.

– Ты поправишься, – говорил он, обманывая и себя, и больного друга. – Обязательно поправишься.

Темников не отзывался. И всё же Артуру показалось, что глаза его влажно блеснули, слёзы скатились с ресниц и затерялись в бесчисленных морщинках стариковского лица.

Васютин, наслаждаясь ролью триумфатора, отвоевавшего пьедестал, при виде Темникова сочувственно пожимал плечами. Климович глядел на него с усталой снисходительностью. Даже Штепа задумчиво усмехался – вот ведь как человека скрутило! А Лохвицкий изгнал вчерашнего кумира из театра, как Бог – нечестивцев из храма: инвалиды пусть сидят дома на государственном обеспечении, здесь им не место!

– Надулись мы с этим Темниковым! – говорил он как можно громче, чтобы все его слышали. – С Темниковым-гением, самобытным, выходящим за рамки, единственным другим среди многих одинаковых. Он же мистификатор! Фокусник, вытворяющий свои копеечные чудеса! Сейчас таких как грязи. Набивает карман, собирая на концертах стадо, а вся его деятельность – это победа ползучего прагматизма.

Публика его освистывала, испытывая экстатическое удовольствие от того, что видит талантливое преступным. Он же настоящий трюкач, как какой-нибудь экспериментатор Джон Кейдж, нарушитель правил в музыке, превращавший в инструменты всё, что попадалось под руку, – от труб и подвешенных в воде китайских гонгов до блендера и бутылок, автор «препарированного фортепиано», сочинивший четыре минуты и тридцать три секунды тишины.

– А его «Дьявол приходит с хлебом» – это невозможно играть! – возмущались корифеи, обласканные признанием при жизни. – Набор нот, с помощью которого он погружает слушателей в гипнотический транс. Но потом они пробуждаются, и всё становится на свои места. Его произведения говорят о полном незнании нотной грамоты. Подумайте, этот прохвост едва не лишил нас хлеба.

Вернувшись домой, Темников лёг спать, не раздеваясь. Снилась ему почему-то дорога, он вёл грузовую машину, невыносимая усталость вливалась свинцом, голова клонилась вниз, он отпускал руль, засыпал, и трейлер сваливался в пропасть…

Вздрогнув, Темников проснулся, вскинулся в постели. Поёжился от сквозняка, парусом раздувавшего штору. Комната была пуста. Потом он вспомнил, что опаздывает на репетицию. Впереди был трудный день: изнурительный прогон пьес, неприятное объяснение с Лохвицким, унизительные оправдания – Темников будет говорить, что это не он опаздывает, а другие приходят раньше.

Он прыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину, и думал о том, что дорога будет тянуться бесконечно долго, как в рапиде. Это когда никуда не торопишься, она пролетает быстро. Потом он обязательно вернётся от лифта и проверит газ, свет и воду. Он всегда так делает, как будто память его враз отрезало, едва он переступал порог.

Васютину, конечно, будут рукоплескать. От Штепы будет нести перегаром – он как всегда заявится с небритым, отёчным лицом. Климович – бегать по гримёркам актрисок, кокетничая с улыбкой прожжённого ловеласа. Всё будет как обычно.

Вечером он встретит Татьяну, бледную, поникшую, с усталой строгостью в глазах: дебет, кредит, сальдо, балансы – работа отнимала у неё все силы. Они вернутся домой, Татьяна займётся готовкой, а Темников склонится над листком бумаги, испещрённым разными точками и линиями, из которых исполнители извлекут звуки.

Всё будет так, словно ничего и не было – ни оглушительного успеха, ни ночного гостя, ни преждевременного старения. Ничего, кроме чистой геометрии солнечного света в пустой комнате, как на бессодержательных полотнах Поллока. Всё только предстоит создать, всему придать смысл, исправить бесчисленные несовершенства.