Величие и драма: История Ближнего Востока с XIX по XXI век

1

Ближний Восток около 1800 года

Понятие «Ближний Восток» было изобретено в 1902–1903 годах по геополитическим причинам британскими и американскими экспертами и обозначало обширное пространство от Египта до Индии. В конце XVIII века этого термина еще не существовало, а под словом «Восток» в Европе подразумевали Османскую империю и Персию.

К 1800 году полиэтничная, поликонфессиональная и многоязычная Османская империя раскинулась на три континента, занимая территорию Балкан, Анатолии, Кавказа и большой части арабоязычных регионов. На верность османскому султану присягала часть Аравийского полуострова, в частности Хиджаз, куда стекались паломники к святым местам (Мекке и Медине), Ирак, Левант (современные Сирия, Ливан, Израиль и Палестина, Иордания), Египет и Магриб (за исключением Марокко, которое османам так и не удалось завоевать). Что касается Йемена, то он был османским лишь в течение весьма короткого периода времени[7]. Выражение «арабские провинции» (фр. provinces arabes), принятое во франкоязычной среде, по существу является анахронизмом и не соответствует ни административным границам, ни представлениям того времени. Под названием «вилайет-и Араб» в XVII веке подразумевалась провинция Алеппо. В османских источниках термины «дийар-и Араб» и «Арабистан» обозначали то исключительно Левант, то Левант и Египет, но при этом никогда – Магриб. Отсутствует концепция «арабского государства» и в арабских источниках того времени.

Сердцем Османской империи долгое время была ее европейская часть – Румелия, – где вплоть до завоевания арабских провинций в XVI веке была сосредоточена большая часть ее населения и ресурсов. В основе лежала связь с центром, со столичным Стамбулом, с государством и бюрократией, что неоднократно зафиксировано в фискальных и административных документах, хранящихся в государственных архивах (весьма впечатляющих).

В Европе XIX века о «Востоке» говорили в контексте «Путешествия на Восток» – такое совершили, например, Шатобриан (описание его путешествия по Средиземноморью в 1806–1807 годах опубликовано в 1811-м под названием «Путь из Парижа в Иерусалим»), Ламартин (1832–1833) и Нервал (1842–1843) – имелось в виду паломничество в Иерусалим, проходившее через Грецию и Стамбул, иногда – через Египет и вскоре сделавшее своим новым центром Палестину. Так в течение XIX века была изобретена Святая земля – не только как более или менее явное воспоминание о «мифе о Крестовых походах», но как результат стремления историзировать Библию, доказать ее достоверность «на местности», как это сделал Эдвард Робинсон (1794–1863). Питаемый протестантским возрождением в Америке и миссионерским порывом католиков и протестантов, XIX век стал великим столетием миссий на Востоке; именно отсюда во французском языке появился термин «христиане Востока» («сhrétiens d’Orient»)[8].

Термин «восточный вопрос» вошел в употребление в 1774 году, когда был подписан завершивший Русско-турецкую войну (1768–1774) Кючук-Кайнарджийский договор: одним из его последствий для Османской империи было значительное сокращение ее территории в Северном Причерноморье (потеря Крымского ханства). Под восточным вопросом подразумевалось вмешательство соперничающих между собой европейских держав во внутренние конфликты и войны, которые вела Османская империя, а позднее – их участие в ее расчленении, завершившемся в начале 1920-х годов созданием Турецкой Республики и арабских государств на Ближнем Востоке. Речь идет прежде всего о России, заинтересованной в защите православного и славянского населения Османской империи, а также в доступе к теплым морям; Австрии, боровшейся с османами за Балканы; Франции, укреплявшей и защищавшей свои торговые и культурные позиции; и Британии, желавшей защитить путь в Индию. Позднее, в конце XIX века, к соперничеству европейских держав вслед за Австро-Венгрией присоединились Германия и Италия (оба единых государства были образованы в 1870 году). В разное время их интересы заключались либо в поддержании статус-кво в Османской империи, либо, что происходило гораздо чаще, в том, чтобы взять ее под свою опеку в экономической и политической сферах или даже поучаствовать в ее разделе.

До 1800 года границы Османской империи были определены не так четко, как в XIX веке. Разграничение территорий и переход от плавающих фронтирных зон к ясно очерченным границам произошли в ходе переговоров, предшествовавших заключению Карловицкого мира (1699). Схожим образом менялась ситуация на восточных рубежах империи – там роль границы (пусть и не слишком четкой) играли горы Курдистана[9]. Еще одна фронтирная зона находилась в Ираке, где долгое время ощущалось сильное влияние Ирана. В свою очередь, Иран, сохранявший номинальную независимость на протяжении всей своей истории, сталкивался с теми же угрозами, что и Османская империя: в конце XVIII – начале XIX века Россия отторгла его владения на Кавказе, в то время как англичане превратили некогда принадлежавший Ирану Афганистан в буферное государство на пути в Индию.

В том же, что касалось османов, восточный вопрос был закрыт в несколько этапов: 1918 год ознаменовался поражением Османской империи[10], после чего в 1922-м она была упразднена, а на смену ей пришли государства-наследники, в том числе провозглашенная в 1923-м Турецкая Республика (по Лозаннскому договору)[11]. Одновременно в результате государственного переворота в Иране была свергнута династия Каджаров и воцарилась династия Пехлеви. Лишь Марокко не столкнулось с потрясениями, которые несет с собой смена власти, – однако еще в 1912 году оно стало частью Французской колониальной империи, как до того Алжир (1830) и Тунис (1881).

Войны, которые Османская империя вела на протяжении XIX века, почти всегда заканчивались поражениями; она теряла территории одну за другой и в то же время постепенно впадала, подобно Марокко и Ирану, в экономическую зависимость от Запада. Долгое время в историографии преобладало телеологическое видение этой ситуации: экономическое и политическое подчинение, осуществленное в ходе Первой мировой войны, экстраполировалось на все предшествующее столетие, а все последовавшие события позиционировались как неизбежные.

Тем не менее история доказывает, что Османская империя до самого конца сохраняла поразительную стойкость. Современные исследования по истории Нового времени (XVI–XVIII века) и первой половины XIX века показали жизнеспособность и устойчивость внутренней динамики и обменных процессов, присущих Османской империи и мусульманскому миру в целом. Колониальные предубеждения долгое время отодвигали эти процессы на задний план, отдавая предпочтение идее европейского финансового, экономического, дипломатического, а также политического господства в XIX веке. Выход за рамки европоцентризма, учет процессов эпохи Нового времени (XVI–XVIII века), обращение к источникам и точкам зрения – и, в конце концов, к подходам, отличным от тех, что преобладали ранее, – все это позволит по-новому взглянуть на историю пространств и обществ Ближнего Востока.

Среди географических факторов, оказывающих наибольшее влияние на регион, прежде всего следует назвать низкий среднегодовой уровень осадков. Здесь расположено множество пустынь – в их числе Сахара, пустыни Аравийского полуострова и Центрального Ирана, такие как Деште-Кевир и Деште-Лут. Крупные реки и дельты в этом регионе – скорее исключение, чем правило: среди них обширная дельта Нила, подверженная ежегодным разливам; Шатт-эль-Араб – дельта Тигра и Евфрата, а также реки чуть меньшего масштаба, такие как Оронт[12] или Иордан. В Сирии, Анатолии и Центральной Азии преобладают степные пейзажи, где пасут свои стада кочевники и полукочевники. В свою очередь, в горах по большей части достаточно воды, но при этом зачастую (например, в Иране) не хватает растительности. В 1800 году на территории, которую мы сегодня назвали бы «арабским миром», слово «арабы» (аль-’араб и аль-’урбан) обозначало обитателей пустынь, кочевников и полукочевников, разводивших овец, коз и верблюдов; также этим словом называли бедуинских разбойников, внушавших страх и презрение арабоязычным обитателям сирийских городов и египетских деревень. Со схожей угрозой – вплоть до межвоенного периода – сталкивалось и сельское население Иранского нагорья.

Менее засушливые внутренние районы, несмотря на рельеф и сложные географические условия, представляют собой контактные зоны. Так, в Курдистане тюркоязычное население соседствует с носителями иранских языков (к которым принадлежат и курдские): на севере региона это язык курманджи; в центральной части – сорани и мукри; на юге – лаки, а также язык заза́ки (носители считают его курдским). Стоит отметить также горы и плоскогорья Йемена – родину множества ученых и торговцев, странствовавших между Индией, Аравийским полуостровом и Египтом. Крупные густонаселенные центры часто располагаются именно в таких контактных зонах – например, в иранских предгорьях, где в основе всего лежит контраст между яйлагом, или сардсиром (горы, прохлада, вода, летние пастбища) и кишлагом, или гармсиром (теплые равнины, зимовки)[13]. Тем не менее во взаимоотношениях кочевого и оседлого населения, например в Центральной Азии, преобладает, несмотря на очевидную дихотомию, не противостояние, а посредничество.

В мире, подверженном разливам вади, засухам и эпидемиям, продовольственным кризисам, климатические и сезонные колебания делают природу определяющей силой – что наглядно показывают и данные исторических хроник. К этим трудностям прибавляется и сейсмическая опасность: Анатолия, Иран, в меньшей степени – Магриб подвержены частым и опасным землетрясениям.

Кроме того, стоит подчеркнуть существование на рубеже XVIII и XIX веков ярких контрастов – между прибрежной полосой и внутренними землями, между влажными и засушливыми регионами, между Османской империей, тяготевшей к морю, и преимущественно континентальным и значительно более бедным Ираном. Столь же велик был контраст между довольно комфортным для жизни городом и зачастую нищей деревней. Совершенно противоположны друг другу равнины и горы. Первые в целом благоприятны для выращивания зерновых культур и строительства городов (они нередко возводились на месте античных поселений). На территории Магриба и Западной Азии менее засушливые горные районы часто служат своего рода укрытием от сурового климата; в ряде таких районов (например, в Атласских горах, а также в горах Йемена и Ливана) поддерживаются особые традиции террасного садоводства. Местное население, в свою очередь, принадлежит к самым разнообразным сообществам (бербероязычные сообщества Эр-Рифа[14], Ореса, Кабилии), народам (бахтиары и луры Загроса), неортодоксальным исламским течениям (алавиты[15], друзы, езиды[16], зейдиты) и восточнохристианским церквям (марониты Горного Ливана, несториане Тур-Абдина[17]). Кроме того, еще до 1800 года существовала устойчивая дихотомия густонаселенных (Египет) и слабозаселенных (главным образом Магриб, чье общее население в 1800 году равнялось населению Египта при гораздо большей, чем у Египта, площади обрабатываемых земель) территорий, а также экономически более (запад Анатолии, север Ирана) и менее развитых регионов (Курдистан, Белуджистан, Южное Марокко).

Карта 1. Засушливые районы.

Особенности этого пейзажа (сложный рельеф, засушливый климат и прочие всевозможные преграды) наводят на мысли о том, что инфраструктура здесь была слаборазвита, а сообщение затруднено вплоть до времен, когда наконец были проложены дороги и железнодорожные пути – и даже в период еще более поздний. Были здесь и опасности более серьезные: промышлявшие разбоем солдаты, бедуины, разорявшие колодцы, бандиты с большой дороги – «дорожные налетчики»[18], наводившие ужас на земли от Марокко до Центральной Азии, а также племена, союзники и границы которых постоянно менялись. Миграционные процессы, однако, это не останавливало: так, бахтиары в иранском Загросе в течение четырех-шести недель в конце лета (до того, как начнутся осенние паводки вади и выпадет первый снег) совершали переход через горы на высоте более 3000 метров. Османская империя, обеспечивавшая относительную безопасность, поддерживала в пригодном состоянии мосты, дороги и караван-сараи, благодаря чему путники чувствовали себя смелее: в XVII–XVIII веках Pax Ottomanica стал свидетелем возрождения в арабских провинциях средневекового литературного жанра «рихля» – рассказов о путешествиях, которые, помимо прочего, включали в себя размышления путешественников о произошедших с ними встречах и совершенных открытиях. Кроме того, стало безопаснее отправляться в паломничества – как по морю, так и по суше; выросло число мусульман, совершавших хадж в Мекку и Медину и порой остававшихся там для обучения в предназначенных для этого учреждениях. Начиная с XVII века священные города становятся местом встречи и торговых обменов беспрецедентных масштабов: здесь встречаются паломники из Марокко, Индии и Индонезии. Бесчисленные постоялые дворы и караван-сараи, выросшие на иранских трактах и паломнических маршрутах, ведущих в Мекку, Медину, а также к шиитским святыням в Ираке, позволили множеству торговцев и паломников успешно преодолевать этот путь.

Следовало бы описать хитросплетения потоков и сетей, в которых путешественники, паломники, авантюристы, торговцы, суфии, моряки и погонщики верблюдов объединяли торговлю, набожность, паломничество, любопытство и административные процессы, чтобы передвигаться между Африкой и Магрибом, Магрибом и Европой, Ближним Востоком и Индийским океаном, арабскими провинциями и центром Османской империи, между городами Сирии и центральноазиатской частью Великого шелкового пути (где шелк, впрочем, был далеко не самым важным товаром). Рассказать об осторожных мулах в горных странах, о караванах верблюдов-дромадеров, идущих вверх по долине Нила, о стадах на перегоне. Дау в Красном и галеры в Средиземном море посредством каботажа обеспечивали активную торговлю внутри Османской империи, в то время как смелость выходцев из йеменского Хадрамаута (йеменские хадрамиты) поддерживала международную торговлю на Аравийском полуострове и в Индийском океане, а суфийские торговцы распространяли товары, рукописи, идеи, влияние своих братств и, наконец, собственно ислам от Красного моря до Африки, Индии и Юго-Восточной Азии (современная Индонезия).

Мобильность не всегда была добровольной: рынок работорговли объединял потоки, стекающиеся с земель мавров на западе, из нилотского Судана, «страны черных», откуда шли караваны, а также с Кавказа. Именно отсюда происходили черкесские наложницы (считавшиеся наиболее ценными) и значительная часть мамлюков – рабов, обращенных в ислам и получивших свободу, обученных для военной службы и административного управления, которые вырастали в «Доме» покровителя, после чего, в свою очередь, формировали, при возможности, кланы, связанные преданностью. По разным оценкам, между 1500 и 1700 годами через Стамбул, Измир (бывшая Смирна) и Крым прошло около двух миллионов рабов, 17 миллионов рабов пересекли Сахару в Новое время, а в Магрибе в период с XVI по XVIII век насчитывалось 1 250 000 пленных христиан. Поскольку работорговля подпитывалась набегами, некоторые известные «отступники» переходили в ислам. На местах, в Тунисе или Алеппо, рабы (по большей части домашние) составляли примерно 3–5% населения. Деление на свободных людей и рабов не передает всех форм зависимости: принципы иерархии, контроля, взаимных обязательств иногда более полно описывают положение, например, мамлюков.

Регионы Ближнего Востока сложно назвать замкнутыми в самих себе. Например, Марокко, хоть и отделено по географическим, климатическим, лингвистическим и этническим признакам, не является изолированным государством. Благодаря выходу к морю через порты на Атлантическом побережье в течение XVII–XVIII веков оно служило отправной точкой для караванов, направляющихся из Африки на Восток, в Каир и святые места. К югу от Марокко земли мавров сообщались с крупными африканскими центрами мусульманской учености – Томбукту и Шингетти, где в Средние века хранились и создавались рукописи, посвященные самым разным областям арабо-мусульманского знания. Плодородный Египет, чей ритм жизни подчиняется разливам Нила, служил транспортным узлом для жителей Магриба, отправной точкой на пути к Аравийскому полуострову, куда направлялись по морю и по суше караваны паломников. Здесь, в сердце международной торговли кофе, богатые каирские негоцианты контролировали транспортные и товарные потоки в Красном море к северу от Джидды. Наконец, Иран, хоть его дороги и были в основном труднопроходимы, также располагался на перекрестке ключевых маршрутов: его западные регионы, населенные армянами и курдами в северной части и арабоязычным населением – в южной, граничили с Османской империей (эти границы до 1847 года считались спорными). На востоке Иран граничил с Афганистаном и Северной Индией, где ислам распространялся в тесном переплетении с персидской культурой; южные же границы выходили на Персидский (Арабо-Персидский) залив, через который открывается путь в Индийский океан; наконец, на севере пролегала граница с Россией; в приграничном Иранском Азербайджане, тюркоязычной области, при Каджарах вверявшейся наследнику престола, было сильно как русское, так и османское влияние.

Ближневосточный регион не был монолитной структурой, где господствующая религия (ислам) запрещала бы изменения или сношения с остальным миром. Во-первых, наряду с мусульманскими династиями и устоявшимися правовыми практиками здесь существовали самые разные исламские течения, а ислам сам по себе находился в XVII–XVIII веках в состоянии бурного интеллектуально-религиозного развития, которое было обусловлено относительным экономическим подъемом, продолжавшимся до 1750 года, ростом населения, также развитием образования в некоторых странах. Во-вторых, Ближний Восток был домом и для многочисленных процветающих немусульманских общин. Так, в конце XVIII и в течение всего XIX столетия в некоторых частях Анатолии проживало множество греков и армян, а Стамбул даже в 1900 году был наполовину греческим городом. С другой стороны, невероятный демографический подъем, который с XVI века переживали христианские общины на османском Ближнем Востоке (современные Сирия и Ливан), со временем привел к тому, что множеству христиан пришлось покинуть свои дома и отправиться в Новый Свет.

Демографические структуры, которые можно восстановить по архивным данным (судебные акты, документы наследования), схожи с теми, что существовали в Европе времен Старого порядка. Типичными были высокая рождаемость, но при этом и высокая смертность, особенно младенческая и детская; эти факторы существенно ограничивали размер средней семьи (исключением были высшие слои общества) – предположительно, они состояли не более чем из пяти-шести человек, а количество нуклеарных семей в регионе было сопоставимо с количеством расширенных. Были широко распространены ранние браки, однако при этом крайне высоким оставался и уровень материнской смертности, из-за чего средняя продолжительность совместной жизни в домохозяйстве, в семье была существенно снижена. Полигамия, которую ислам дозволяет, ограничивая число жен четырьмя, играла в общей картине не слишком большую роль (всего в подобных браках состояло не более 10% всех женатых мужчин), зато богатые люди могли позволить себе иметь неограниченное число наложниц, в основном рабынь. Этот феномен существовал и в иракских племенах, где был направлен в первую очередь на заключение союзов, а также к концу XIX века получил развитие в ряде сельских районов Египта – здесь он в первую очередь закрепился для облегчения бремени сельскохозяйственных работ. Наиболее часто и повсеместно встречались односторонние расторжения браков по инициативе мужа (по некоторым оценкам, этим заканчивался каждый второй или третий брак) и повторные браки. В османскую эпоху немусульмане, если имели достаточно средств, похоже, также не чурались ни наложниц, ни односторонних разводов: таков случай богатых коптов, более не отступавших перед полигамией.

Во владении крупных хозяйств находились рабы – евнухи, наложницы, при дворе правителей даже рабы-солдаты (мамлюки). Рабы могли играть в них немаловажную роль, к тому же они часто становились вольноотпущенниками: наложница могла родить хозяину наследника, евнухи зачастую имели немалый вес в политике благодаря выдающимся способностям, солдаты – тунисские мамлюки, или ’абиды марокканского султана Мулая Исмаила, – женились на дочерях и сестрах своего суверена, а иногда и сами брали власть в свои руки, как в Египте в конце XVIII века. В крайнем случае вольноотпущенник, ведущий дела своего хозяина, мог впоследствии унаследовать его предприятие, как в случае семьи торговцев кофе Шарайби из Каира в начале XIX века.

Демографический рост, усилившийся в XIX веке, без сомнения, в некоторых регионах и общинах наблюдался уже в XVI–XVIII веках. До первой поименной переписи населения (в Египте – в 1848, в Османской империи – в 1881–1893, 1899 и 1905–1906 годах) в Османской империи в качестве статистической единицы учитывались только облагаемые налогом домохозяйства (хане). Оценки численности населения различаются в зависимости от предполагаемого среднего числа членов хане: так, по мнению Омера Лютфи Баркана, это пять человек, что считается довольно спорной цифрой [1]. Данные в отношении различных общин также могут сильно различаться: это зависит от рассматриваемого периода, от того, находились или нет во владении османов густонаселенные и преимущественно христианские балканские провинции, а также от сильно разнящихся оценок численности армян в Османской империи до геноцида.

Попробуем обозначить в общих чертах демографический масштаб Османской империи: в конце XVIII века, до утраты Греции, ее население составляло по меньшей мере 23 миллиона человек; в 1881–1893 годах, согласно первой поименной переписи населения, – 17 389 000 человек (без учета колонизированных Францией Алжира и Туниса и автономного Египта, оккупированного британцами); до Балканских войн, в 1905–1906 годах – более 20 миллионов, и 21 миллион – в 1914-м, несмотря на потерю большей части европейских владений. В том же 1914 году население Египта насчитывало 13 миллионов человек (включая Судан), при том что около 1800 года оно не превышало четырех миллионов (без Судана). Население Марокко в конце XVIII века также составляло 4–5 миллионов человек, однако впоследствии его численность в течение долгого времени оставалась неизменной. А вот население Ирана, хоть и сохранило демографическую структуру времен Старого порядка, в течение XIX века удвоилось (несмотря на территориальные потери) с 5–6 миллионов человек в 1800 году до десяти миллионов к концу столетия. Хотя эпидемии чумы и холеры ко второй половине XIX века пошли на спад, уровень младенческой и детской смертности оставался ошеломляющим: так, в Каире в 1900 году каждый второй или третий ребенок не доживал до пяти лет. Что говорить о сельской местности! В среднем ожидаемая продолжительность жизни при рождении не превышала 35–40 лет.

Помимо ограничений, которые на человека накладывает пока не покоренная им природа, помимо демографической структуры и ее эволюции, наличие как общих черт, так и ярких различий (этнических, языковых и конфессиональных) между регионами Ближнего Востока объясняется их историческим наследием. Так, Магриб, хотя и почти полностью исламизированный (исключение, причем крайне важное, составляют еврейские общины), при этом не был полностью арабизирован: в частности, в Марокко, в Алжире, на юге Туниса и на территории вплоть до оазисов в Ливийской пустыне говорят на берберских языках. Напротив, арабский Ближний Восток давно арабизирован, но далеко не полностью исламизирован: в XIX веке каждый пятый житель региона исповедовал христианство. Анатолия в те времена также не была преимущественно тюрко-мусульманской областью, какой стала в XX веке: здесь проживало множество греков, армян и курдов. Официальным языком Османской империи был османский турецкий, в котором присутствовало множество (вплоть до алфавита) заимствований из персидского языка.

В Иране, населенном по большей части мусульманами-шиитами, жили также представители суннитского меньшинства, а кроме того, евреи, зороастрийцы и христиане. Здесь сохранился персидский язык как язык господствующей культуры, связывающий страну с Северной Индией и Центральной Азией; в то время как персоязычное население проживало в основном на центральном плоскогорье, другие народы, как правило расселенные в приграничных регионах, говорили на иранских языках, а Хузестан (или Арабистан) на границе с Ираком преимущественно населяли представители арабоязычного меньшинства. Почти в четверть от всего населения оценивается доля носителей урало-алтайских (или тюркских) языков: это туркмены и кашкайцы около Шираза, азербайджанцы на северо-востоке. Последние играли особенно важную роль в политике и культуре Иранского Азербайджана благодаря связям как с Российской, так и с Османской империей.