Исчезнувшие

Стая

От горящей избы доносило жаром. Дом отдавал своей хозяйке последнее тепло, словно просил: «Не уходи! Не бросай меня, не губи меня…» Маша сидела в беседке на ледяной скамье и оплакивала избу, Олега, и себя.

Дождавшись рассвета, отправилась в путь: впотьмах далеко не уйдёшь. Первой её ошибкой было решение пойти на Казанскую железную дорогу, на Гжель. Дороги она не знала, но есть же компас, и карта есть, Олег купил. Переправившись через овраг, Маша вышла на старую лыжню, которая – вот же повезло! – скоро повернула на юг. Достала из-за пазухи карту – всё правильно! Вот она, железка, Курская дорога, Горьковское направление, мимо не пройдёшь, упрёшься.

Лыжи упёрлись в поваленную вековую ель. Пришлось их снять, и рюкзак тоже снять, и перекидывать на ту сторону, и помогать Шаре, которая бестолково бегала вокруг и не понимала, как на её коротких лапах перепрыгнуть через эту ель. Мария подпихнула её под зад, перелезла сама, надела лыжи, надела рюкзак, вздохнула с облегчением. Метров через десять путь снова преградило лежащее дерево. Потом ещё одно. Потом ещё.

Мария ругала себя, что поехала на Гжель, далась ей эта Гжель… Надо было идти вдоль шоссе, до него от лагеря километра три, до железнодорожного переезда ещё столько же, зато идти хорошо, хоть и долгонько. А в Синеозере сядет на поезд, и ищи её свищи.

Решено. Она вернётся в лагерь. Возвращаться придётся по своим следам, и через ёлки снова перелезать, будь они неладны, и собаку перетаскивать. А как её бросишь? Олежкина любимица. Да и не по-людски это, животину зимой в лесу бросать, на верную гибель. Или как раз по-людски. Мария так поступить не смогла, Шарю взяла с собой, приспособив вместо поводка обрывок верёвки. Умучилась, и собаку умучила.

Обратно идти было легче, хотя – те же лесины поперёк дороги, та же Шаря, упорно отказывающаяся преодолевать препятствие самостоятельно. У кривой берёзы, изогнувшейся так, что на стволе можно было сидеть, Маша остановилась. Овраг был где-то рядом, она узнала это место. Сняла рюкзак, отстегнула лыжные крепления, села на берёзу. Шаря хватала пастью снег, Маше тоже хотелось пить, но снег есть Олег не разрешал, и она не стала. На станции купит что-нибудь.

Отдохнут – и пойдут дальше. Дальше идти легко: по болоту, потом через рощу, до лагерного забора. Маша повеселела. Дорогу от лагеря она знает, на станцию придёт засветло. Купит в магазинчике бутылку вина и согреется, поедят с Шарей мяса… Ничего. Она справится. Она умеет – справляться. Научили родители, от которых они с Олегом сбежали, как только получили паспорта. Скитались по деревням, работали на совесть, по-честному, входили в доверие к хозяевам, а потом… Потом уезжали подальше и искали других.

И она, Маша уедет. Хорошо бы вдвоем, с Олежкой, но его больше нет. На Курском вокзале поезда сквозные, доедет до платформы Каланчёвская, а там до Ленинградского вокзала рукой подать. Олег ей показывал схему. Маша запомнила названия станций: Решетниково, Завидово, Черничная, Конаковский Мох… Красивые места. И дальние. Это хорошо, потому что Галю Винник наверняка будут искать, уже ищут, а на дачах (там наверняка есть дачи) искать не будут.

Сезон скоро начнётся, без рабочих рук куркулям-богатеям не обойтись, сами работать не привыкли. Маша молодая, красивая, может, и замуж кто возьмёт. Она умеет быть полезной, много чего умеет. Не пропадёт. И Шаря не пропадёт, единственная родная душа. В порыве нежности Маша обхватила собаку за шею, обняла. Шаря не отозвалась на ласку, мелко дрожала, нюхала воздух.

Стая вышла на них бесшумно – под двумя десятками лап не хрустнула ни одна ветка. Они медленно приближались, сжимая молчаливое кольцо. Маша взмахнула палкой, крикнула грозно: «А ну, пошли отсюдова! Вон пошли! Геть!» Но собаки не испугались. Замёрзшие, оголодавшие и озлобленные, они подступали всё ближе, сужая круг и давая Маше себя рассмотреть. Страшные, с ребристыми боками и гноящимися глазами. И молчат, не рычат даже. Это молчание было страшнее всего. Машу прошиб ледяной пот.

У неё же палки! Их любая собака боится! Не боятся только домашние, небитые, они не знают, что это такое. А эти должны знать. Но палок, которыми она бешено размахивала перед собой, стая не испугалась.

Рождённые служить людям и преданные ими, они и сами предали извечный закон и больше не считали человека – ни господином, ни хозяином, ни другом. Услышав сдавленный рык, Маша от неожиданности отпустила верёвку, и глупая Шаря рванулась к сородичам, радостно виляя хвостом. Только сородичами они больше не были.

Изгнанные людьми из сытого и тёплого мира, они не верили в дружбу, не испытывали ни привязанности, ни даже любопытства. Они испытывали только голод – постоянный, сосущий внутри, отнимающий силы, доводящий до края. Шарю пожирали, соприкасаясь впалыми боками и жадно урча, отрывая куски тёплой плоти, мучительно содрогающейся. Живой. Кричать Шаря не могла: кто-то выкусил ей горло и шумно лакал кровь, мордой отпихивая собратьев.

Маша не могла смотреть, не могла дышать, и жить, кажется, тоже уже не могла.

Жить! Мысль пробилась сквозь затуманенное сознание, заставила встать, пристегнуть крепления и уходить, не оборачиваясь. Ей бы только до ручья добраться, там она снимет лыжи и пойдёт по воде, под снегом вода, собаки след не возьмут. Только бы успеть, только бы успеть…

Успела. И долго брела по щиколотку в воде, а потом и по колени, не чувствуя ледяного жгучего холода. Лыжи Маша бросила в овраге. Это была вторая её ошибка.

Стая её не преследовала, десять пастей жадно лизали красный от крови снег, подбирая ошмётки – той, что стала бы им другом (сучку кобели не тронут ни при каких обстоятельствах, даже если она укусит первой), если бы они были собаками – в том смысле, который вкладывают в это слово кинологи.

* * *

До лагеря Мария Берёза добежала, проваливаясь в снег и не чувствуя, как хлюпает в лыжных ботинках ледяная вода.

Изба полыхала. Пламя гудело, трещало, ухало. Над дорогой тянулся чёрный дым – словно прощалась с ней, не хотела улетать в небо Олежкина душа. Чёрная. Как и её. Когда они с братом впервые попробовали человечины, им просто хотелось есть. Сильно хотелось. Они работали с утра до ночи, за миску похлёбки и ночлег. Похлёбка была жидкой, в миске у Маши плавала маленькая картошина. И больше ничего. Олег выловил картошку из своей миски, добавил ей, Маша покачала головой, отказываясь, переложила картошку обратно, в братнину миску: останется голодным, как завтра работать будет?

Хозяин наблюдал за их манипуляциями, неторопливо объедая с кости жирное мясо: суп был наваристым, из говяжьей грудинки, но грудинки Маше с Олегом не досталось, всё съели хозяева. А суп, как показалось Маше, был разведён водой. А уйти не к кому: больше их никто не нанимал, лишние рты никому не нужны.

Тем временем хозяин выгрыз последний хрящик, обсосал жирные пальцы, сыто рыгнул. Объеденную дочиста кость он бросил на их с Олегом стол (работников кормили отдельно): «Ешьте, коли так смотрите. Утром кашу лопали, не наелись? За мясо работать надо, а вы – что можете? Обоих соплёй перешибёшь…» – и ушёл спать на сеновал. Там они его и убили, за эти слова, за брошенную как собакам кость, и за кормёжку, от которой уже через полчаса хотелось есть. Олег приказал сестре отвернуться, дрожащими руками вырезал куски мяса, совал в заплечные мешки – свой и Машин. Она не стала отворачиваться, смотрела, и во взгляде ненависть мешалась с торжеством.

Остатки закопали в сено, глубоко, чтобы не сразу нашли. В тот день они прошагали двенадцать километров до сортировочной станции, залезли незамеченными в крытый вагон и уснули. А когда проснулись, то были уже далеко. Состав стоял где-то в полях: ни огонька, ни звука. Куда идти – неизвестно, надо дождаться утра.

Не в силах терпеть голод, они развели огонь на платформе с откидными бортами, до которой добрались, прыгая по крышам. Платформа полупустая, в дальнем конце белел штабель березовых дров, как нарочно для них приготовленных, а спички у Олега были, стащил коробок в кухне. Мяса нажарили не экономя, ели его без соли, и Маша на всю жизнь запомнила сладкий вкус и ленивую, умиротворённую сытость. И полюбила – на всю жизнь.

Ноги сами повернули к дому, но Маша не позволила им сворачивать – к тому, чего уже не было в её жизни. Шла по аллее не оглядываясь, и гипсовые пионеры провожали её гипсовыми взглядами.

Собачья стая сюда не придёт, побоится огня. Отчего же её пробирает дрожь? Маша опомнилась, присела на покрытую ледком лавочку, сбросила с ног обледеневшие ботинки, стянула мокрые носки и тёрла варежкой потерявшие чувствительность ступни, пока их не начало колоть как иголочками. Натянула на босые ноги сапожки-дутики (о носках не позаботилась, забыла), надела Олегову куртку, а анорак запихнула в рюкзак.

Идти стало легче, и главное, она согрелась и больше не дрожала. Жалела об оставленных лыжах – на них добежала бы скорёхонько, пешком-то дольше. Машину бы остановить, попросить довезти до Синеозера, но нельзя: заприметят, запомнят, расскажут. И тогда её найдут. И не докажешь, что никого не убила, ела только.

Маша приуныла: до посёлка идти долго, от лагеря до шоссе три километра, да по шоссе три, да по посёлку до станции… Долго.

Это была её третья ошибка. Останови она машину, её довезли бы до станции, до электрички. И ехала бы, а не тащилась по краю дороги на негнущихся уже ногах, изнемогшая от пережитого.

До озера дошла уже когда наступили сумерки. Ветер сметал с поверхности снег, и лёд казался Маше синим, и вода под ним, наверное, синяя, оттого и название – Синее озеро. Ей смертельно хотелось пить, и она ела снег, но от снега пить хотелось ещё сильнее. Вот бы напиться из озера синей колдовской воды…

Синяя вода

Шоссе огибало озеро по длинной дуге и возвращалось к посёлку – там мерцали огни фонарей, там был железнодорожный переезд и станция. Далеко. По льду, напрямик – короче вдвое. Но идти через озеро Маша боялась: конец марта, солнце жарит как сковорода, лёд может не выдержать. Оно большое, Синее озеро, до берега не докричишься да и кому кричать? Кому она нужна…

Озеро большущее, пока обойдёшь, магазин на станции закроется, а ей надо купить что-то в дорогу, и шерстяные тёплые носки, две пары можно взять, и вина бутылку. И воды. Господи, как же хочется пить!

От близости посёлка, от тёплого мерцания огней, от заливистого свиста электрички и сознания того, что она жива и почти уже дошла до станции, и сядет в поезд, в тёплый вагон, где можно спать до Москвы, – пережитый ужас отпустил Машу. Они с Олегом многое пережили и умели абстрагироваться, уходить от этого. Олег и ушёл…

Маша сморгнула слёзы. Через озеро тянулись две цепочки следов. Кто-то прошёл по озеру! И обратно шли, вот следы, значит, ходят, значит, и она пройдёт.

В сумерках не разглядела, что следы были давними. Мальчишки прошли здесь две недели назад – по талому, расквашенному льду, на котором оставались следы от ботинок. Ночью подморозило, и следы замёрзли. Откуда ей было знать, что не дойдя до середины мальчишки повернули обратно, и две другие цепочки следов были их же. Взрослые через озеро ходить уже не отваживались: солнце сверху шпарит-старается, вода снизу лёд съедает, пойдёшь по нему и сгинешь.

Мальчишки, когда под ногами затрещало, насмерть перепугались и вернулись обратно по своим же следам, свято веря, что если идти по следам, то не провалишься, лёд выдержит. Он и выдержал их – девятилетних. И Машу бы выдержал, если бы на лыжах шла. Она худенькая, пирожки пекла, сама не ела, держала вес. Брату нравилось её тело, стройное, гибкое, лёгкое. Нравилось, как она отдаётся ему, как спрашивает: «Тебе хорошо, Олежка?» – «А тебе?» – «Мне – просто очень!» – врала Маша. Брату это нужно, а она потерпит.

Ветер дул в лицо, и приходилось всё время щуриться, поэтому Маша не сразу увидела, что следов больше нет, и снега тоже нет, а под ногами голый лёд – чёрный, страшный. Маша испугалась, поскользнулась, упала… и оказалась в обжигающей, судорогой скручивающей мышцы воде. Выбраться не получалось. Маша цеплялась руками за ледяные закраины, выплёвывала воду, не помня о том, как хотела пить.

Ей надо выбраться, надо спастись, до берега далеко, но она как-нибудь доползёт, вот только рюкзак… Он тянет вниз, а снять его никак не получается.

Вцепившись в ледяную кромку изрезанными руками, Маша закричала – предсмертным отчаянным криком. Никто её не слышал. Крик забрал остаток сил, тело налилось чугунной тяжестью, руки уже не чувствовали боли, не держались за острые края, она плыла куда-то, и пить ей больше не хотелось.

Часть последняя