- -
- 100%
- +
Варенье бабушка подала в пиалках. Оно оказалось необыкновенно вкусным, Максим в три глотка съел свою порцию, ложкой доскрёб остатки. Подумал, что съел бы ещё, и вздохнул. Нина толкнула его в бок и сделала строгое лицо. Зинаида Леонидовна улыбнулась и поставила перед ним новую пиалку.
– Вы кушайте, кушайте, хлебушек берите. Брусница не покупная, сами собирали. Я ж не знала, что вы с Ниночкой знакомы, думала, случилось что. Жили тихо-спокойно, а тут милиция в дом заявилася…
Запивая шоколадные конфеты липовым душистым чаем, а чай заедая брусничным вареньем, Нина слушала бабушкину ласковую воркотню и радовалась. Вот сколько у неё родни, оказывается! Папин двоюродный брат приходится ей дядей, а она ему племянницей, а бабушкиной сестре – внучатной племянницей.
– Прикинь, я твоей бабушке понравился, она так смотрела… Глаз не сводила с меня, – заявил Максим, когда они вышли из бабушкиного… нет, теперь уже из Нининого дома.
– Да это она с перепугу, ты же в форме, вот и подумала, что я к ней с милицией пришла.
– Ты и пришла – с милицией! Я ж на работе, забыла? Рабочий день, оперативно-розыскное мероприятие…
Дальше слушать Нина уже не могла – схватила Максима за рукав и залилась звонким смехом. Они стояли и хохотали, и на них оглядывались прохожие. Зрелище и в самом деле интересное: девушка держит за рукав милиционера, чтоб не убежал, и хохочут оба.
– Ой! Вдруг бабушка из окна смотрит, как мы тут с тобой… Отпусти меня, а то она бог знает что подумает.
– Я тебя не держу, ты сама за меня держишься. Ха-ха-ха… Нин, они и вправду в окно смотрят. Втроём!
Максим проводил её до метро, дальше Нина не позволила, а на его совет занять комнату – привезти хоть какую-то мебель и врезать в дверь замок – ответила уклончиво: «Спасибо, я подумаю». Она не может так поступить с родственниками: запереть от них на замок комнату, которая и так её. И жить там она не собирается, она будет жить у себя дома.
Максим появился в Нининой жизни и остался там, отчасти заменив призванного в армию Витьку, который обещал писать, а прислал лишь две открытки. Зато в каждом письме родителям передавал Нине привет, желал здоровья и успехов в учёбе. Нинины шестнадцать лет не сделали её взрослой, сказалось бабушкино воспитание. Она по-детски верила, что Витька вернётся из армии и они поженятся. А не пишет потому, что ему просто некогда. Максим был для неё таким же другом, как Юрик Макаров, с которым они, пятилетние, искали в овраге сокровища и боялись жившего под Юркиным диваном Бармалея, стреляя в него пистонами из детского пистолета, к неудовольствию Юриной бабушки.
Дружба с Максимом не считалась изменой жениху. Как сказал бы Витька, несчитово. Максим звонил, приглашал Нину в кино или парк, кататься на аттракционах, которые оба любили. Накатавшись до головокружения, они отправлялись в кафетерий, где с аппетитом жевали бутерброды с колбасой, запивая их горячим кофе.
Бабушка Зина не звонила и не приглашала, словно забыла о внучке. Нина тоже ей не звонила: мама считала невежливым – звонить и навязываться, и тем более заявиться в гости без приглашения.
3. Детство кончилось
В Нинином девятом классе никто, кроме неё, окончательно не выбрал профессию. Для Нины будущее было решено: она поступит в Художественное училище, а потом в Академию живописи. И станет художником-пейзажистом.
– Живопись это не твоё, – безапелляционно заявил Иван Анатольевич. – Какой из тебя художник? Ты большая уже, должна понимать. Ну помогу я тебе, поднатаскаю, ну поступишь ты. А дальше что? Искусству не нужна посредственность, ему нужен талант. А таланта у тебя нет. Хотя рисуешь ты весьма недурно. И пейзажи пишешь неплохие, цветовая гамма аляпистая, а фактура схвачена точно. Всё же научил тебя чему-то, – улыбнулся Иван Анатольевич.
Сзади предупредительно кашлянули. Нина обернулась. Анна Феоктистовна смотрела осуждающе, поджимала губы в ниточку. «Как ты осмелилась – просить?» – читалось в её взгляде. Им нужны деньги, догадалась Нина. За репетиторство, за подготовку к экзаменам. За потраченное на неё, Нину, время.
– Я заплачу. Вы скажите, сколько надо? Я заработаю и отдам, – твёрдо пообещала девушка. Иван Анатольевич молчал. За него ответила жена:
– Отдаст она… когда рак на горе свистнет. Много ли ты заработаешь? И чем? Твоими акварелями? Это смешно! Кто же их купит? Такие любой нарисует, вон хоть Райка Баронина.
Последний аргумент оказался убийственным. Нина покивала головой, соглашаясь, и молча закрыла за собой двустворчатые двери. Двери были предметом вечного вожделения и вечной зависти тёти Раи, которая при всяком удобном случае поливала грязью «вшивых интеллигентов». Нина ей не верила и искренне считала чету художников хорошими, воспитанными и добрыми людьми: скандалистке они не возражали, не вступали в перепалку, не реагировали на Раины бесконечные провокации и единственные в квартире обращались к обидчице по имени-отчеству, величая Раисой Петровной.
Нина впервые подумала о том, что тётя Рая в чём-то права. Бездетные Зверевы занимали две комнаты, тогда как Нина с мамой и бабушкой ютились в одной, тринадцатиметровой, а Витькины родители с Витькой и престарелой Витькиной прабабушкой жили в комнате вчетвером. Зверевы старались сохранить добрые отношения с соседями, потому и привечали маленькую Нину.
С того дня Иван Анатольевич с ней не занимался. Рисунки, которые приносила Нина, возвращал без замечаний, жаловался на плохое самочувствие, виновато разводил руками. Пробормотав «извините, Иван Анатольевич», Нина закрывала за собой дверь и слышала вдогонку: «Да нет, это ты меня извини, разболелся безо времени». Встречаясь с Ниной на кухне, Анна Феоктистовна отводила глаза, будто они были в ссоре. Будто Нина её обидела.
– Я вас чем-то обидела? – спросила Нина, не любившая недомолвок.
– Что ты, девочка, какие обиды… Просто Иван Анатольевич болеет, я за него беспокоюсь, ему врач постельный режим прописал, а ты со своими занятиями… так не вовремя! Ты уж прости за резкость, – спохватилась Анна Феоктистовна. – Я ведь не со зла.
Между тем к Ивану Анатольевичу приходили ученики, каждый час звонок в их квартиру рассыпался тремя длинными трелями, Анна Феоктистовна выскакивала как кукушка из часов, уводила звонившего в комнату. Нина видела, и ей было непонятно: с другими занимается, а с ней не хочет, неужели из-за денег? Нет, не может быть, ведь всё детство они были друзьями, и дядя Ваня (тогда он был для неё дядей Ваней) говорил, что Нинины рисунки его сильно удивляют.
Детство кончилось, поняла Нина. Ещё она поняла, что удивляться – это не только изумляться и рукоплескать. Удивиться – это поднять брови, сделать большие глаза и развести руками. Что и делал Иван Анатольевич, пряча усмешку от зорких глаз жены, которая не позволяла ему «обижать девочку».
Не зря говорят, что самые горькие обиды и самую сильную боль нам причиняют близкие люди. После смерти Машико Нугзаровны Натэла перестала скрывать от Нины, что жила с её отцом только из-за неё, и замуж вышла из-за неё «за праведника, бессребреника, другие в дом несут, а он из дома. Не зря пословицу сложили: простота хуже воровства».
Последние слова обожгли.
– Не смей!! Не смей так об отце! Он герой, он людей спасал, а ты… а ты… – Нина не находила слов, какими следовало назвать мать. Но имела ли она на это право? Может быть, папа её обижал? Тогда зачем мама жила с ним, и при чём тут Нина? В чём её вина? В том, что родилась?
– Остынь. Ты ни в чём не виновата, – мама словно читала её мысли. – Просто надо прежде думать о своих близких, а потом уже об остальных. А ему слава нужна была, как же, герой-спасатель, медали на груди не умещались. Знаешь, сколько людей он спас? Сколько раз жизнью рисковал ради них. А обо мне не думал, как я жить буду без него. И тебя не любил, не принял. Он сына хотел. А тут – ты… Как я тебя рожала, вспоминать страшно. В послеродовую палату меня привезли, грелку со льдом на живот положили и ушли. Спать легли, до утра не заглянул никто. Ночь была уже. Так я до утра и лежала, с грелкой этой да с открытой форточкой. Потом на стенку лезла от боли, застудила себе всё. И детей, сказали, не будет больше. Максим когда узнал, в лице изменился… Он бы живым сейчас был, Максим. Жил бы ради меня и сына, а не ради наград и медалей. Смерть свою искал. И нашёл. А мне – не жить теперь? Всю жизнь по нему горевать?
Мамины слова били как брошенные с размаха камни. Оказывается, папа её не любил, а мама не любила папу, а любила другого, к которому не могла уйти из-за неё, Нины. Тому, другому, Нина тоже была не нужна.
* * *
С мечтой о Художественном училище пришлось проститься: чтобы поступить, ей придется выдержать конкурс абитуриентов и успешно сдать экзамены: рисунок, живопись и композицию Экзамен по рисунку (натюрморт) сложности не представлял. Экзамен по живописи (натюрморт с натуры, три-пять предметов) она бы, наверное, тоже сдала. Экзамен по композиции (две композиции с применением предложенных элементов) вверг Нину в ступор. Иван Анатольевич никогда не предлагал ей нарисовать композицию… А вдруг у неё не получится?
Просмотрев Нинины документы, среди которых не обнаружилось диплома об окончании художественной школы (дипломы были у всех абитуриентов, не было только у Нины), тётка из приёмной комиссии переглянулась с другой, сидящей за соседним столом. Та отрицательно покачала головой и посмотрела на Нину. Поймав на себе жалостливый… нет, скорее, презрительный взгляд, Нина зарделась от стыда. Торопливо складывала в сумку рассыпанные по столу документы – паспорт, свидетельство о рождении, школьный аттестат об окончании девятого класса, справку из поликлиники о состоянии здоровья, четыре фотографии формата три на четыре сантиметра. И ждала, что её остановят: «Девушка, что вы делаете?! Куда вы?»
Но женщина, которая принимала документы, была согласна с Ниной: зачем пришла, только время у людей отнимает. И с удивлением смотрела, как краснота стремительно сбегает с девчонкиного лица, сменяясь меловой бледностью. В обморок сейчас хлопнется, возись тогда с ней…
Нина поступила на вечернее отделение историко-архивного института. Не потому что ей хотелось стать архивариусом. Если не художником – то всё равно кем. Она проведёт жизнь среди пожелтевших от времени фолиантов, никому не будет в жизни помехой. Никто не будет смотреть на неё с жалостью, как смотрели в художественном училище. Никто не скажет, как сказала мама, что без неё, Нины, жизнь была бы лучше.
* * *
Натэла считала дочку несчастливой. «Полдома отец тебе в наследство оставил, а взять не можешь. В квартире отцовской двадцать три метра – твои законные, а тебя туда не зовут. От соседки они избавились, комнату у неё выкупили, теперь вся квартира им принадлежит. А деньги знаешь, где взяли? Дом твой, отцовское наследство, жильцам сдавали, вот и накопили. А ты, прямая наследница, Зинаиды Леонидовны родная внучка, не подступишься ни к квартире твоей, ни к наследству законному. Живёшь здесь на птичьих правах. Соседи-то, Баронины со Зверевыми, ждать устали, когда тебе восемнадцать исполнится. Напишут в милицию заявление, проживает, мол, без прописки, половицы в коридорах трёт, газ наш жжёт да воду нашу льёт. И выпихнут тебя отсюда. Куда тогда пойдёшь? К бабушке? К родственникам этим? Съедят тебя там, житья не взвидишь.
От маминых слов становилось горько.
* * *
Дом в подмосковных Заветах Ильича – по соседству с бывшими госдачами, где сотка земли стоила бешеных денег – достался Нининому отцу от бездетной троюродной тётки. Всю материнскую неистраченную любовь она подарила единственному племяннику, и дом подарила, избушку-развалюшку. Дом Максим снёс ещё при жизни тётушки, а на его месте построил новый. «От Москвы на электричке час езды, от посёлка до станции рукой подать, дорога асфальтовая. В посёлке два магазина и скобяная лавка, с фермы молоко привозят, масло, творог… На участке сосны растут, воздух от них целебный, душистый – хоть ложкой ешь его!» – рассказывала Нине мама, которую муж свозил однажды в Заветы Ильича, показать дом и познакомить с тётушкой. Нина тогда ещё не родилась.
После смерти отца в доме жила его мать, Зинаида Леонидовна. Нину в гости не приглашала и бабушкой была лишь юридически, по документам.
Половина отцовского дома принадлежала Нине тоже только по документам. И пятнадцать соток земли, по здешним ценам целое состояние. Дом был «богатый»: первый этаж каменный, второй бревенчатый, с мансардой, верандой, водопроводом и централизованным отоплением. Зинаида Леонидовна жила там хозяйкой, владея домом безраздельно. Летом в Заветы приезжала бабушкина сестра и оставалась до поздней осени, а московская квартира была в полном распоряжении племянника Зинаиды Леонидовны, который приходился Нине двоюродным дядей. Впрочем, приходился только по документам: племянница и внучка для Дерябиных не существовала.
– Полдома твои законные, съездила бы хоть раз да посмотрела, – уговаривала мама.
– Как я поеду? Бабушка меня не приглашает. Ещё и дверь не откроет, в дом не впустит, – отпиралась Нина.
Ей слишком хорошо помнились фальшивые улыбки родни и бабушкина притворная доброжелательность. Испугались Максима в милицейской форме, изобразили гостеприимство, разыграли спектакль, а она поверила. Мама права. Два года прошло, а о «любимой внучке и племяннице» никто не вспомнил. Вдруг и правда не откроют дверь, скажут, езжай-ка ты отсюда. И ей придётся жить с этой ненавистью и с этим позором: на порог не пустили, прогнали, как побирушку.
– Не приглашают её… Ну, жди когда пригласят. Когда рак на горе свистнет.
До Нининого совершеннолетия наследством юридически распоряжалась Натэла – и половиной дома в подмосковных Заветах Ильича, и Нининой частью отцовской квартиры. Натэла не предъявляла на недвижимость опекунских прав. А когда Нине исполнилось восемнадцать, позвонила мужниной родне. И долго молчала, прижимая к побледневшему лицу телефонную трубку…
Так что Нина вполне представляла, какой приём окажет ей бабушка, вздумай она приехать за наследством.
* * *
Нинин восемнадцатый день рождения отмечали, по определению Зверевых – с размахом, по определению Нининой мамы – скромно: пригласили соседей и Нинину подругу по институту. Максим не был в числе приглашённых. Нина скрывала от матери их дружбу, понимая, что ей бы не поздоровилось, если бы Натэла узнала о Максиме. С неё станется, позвонит в отделение милиции, где работает Максим, и заявит о домогательствах к несовершеннолетней… Впрочем, теперь она совершеннолетняя, но как говорится, бережёного бог бережёт. Они с Максимом отпразднуют её день рождения вдвоём, посидят в кафе-мороженом на ВДНХ, а потом весь вечер будут кататься на аттракционах.
Сюрпризом стал Юрик Макаров из третьего подъезда, с которым Нина дружила в детстве, но детство давно кончилось, и Юрика она не пригласила. А он не обиделся и пришёл. За Юриной спиной маячили два незнакомых парня. Один прятал за спину что-то длинное, завёрнутое в бумагу, другой держал обеими руками увесистую сумку. «Длинное» оказалось роскошным букетом гладиолусов, а в сумке обнаружились яблоки, апельсины, палка дефицитной сухой колбасы и две бутылки шампанского.
Вот и компания сложилась, весело будет, подумала Нина. Юриных друзей посетили другие мысли: собралось одно старичьё. Две девушки, и те не блеск, а Юрка говорил, что именинница красивая. К счастью в коридоре было темновато, и Нина не заметила проступившего на лицах гостей разочарования.
Десертное «Ркацители», шампанское брют и водка «Столичная» возымели своё действие: стол отодвинули к стене и устроили танцы. Стараниями Юры партнёров хватило всем «дамам». Помолодевшая панна Крися лихо отплясывала краковяк вдвоём с Митяем Барониным, под бдительным взглядом его жены и под восхищёнными взглядами остальных. Захмелевшая Раиска Баронина, пьяненько взвизгивая, вколачивала в паркет каблуки выходных туфель, надетых «к случаю», – будто гвозди забивала. Анна Феоктистовна танцевала только вальсы, церемонно склоняясь к плечу мужа и оставив молодых кавалеров девушкам. Юра пригласил на танец Нинину маму… Гости разошлись далеко за полночь, натанцевавшись и навеселившись до изнеможения.
За смехом и грохотом музыки никто не услышал, как в коридоре весь вечер звонил телефон. А утром к Дерябиным заглянула панна Крися и, возбуждённо блестя глазами, сообщила, что Нину просит к телефону её бабушка.
4. Сюрпризы продолжаются
В дверь тихонько постучали и тут же её открыли. Панна Крися, принесла её нелёгкая… Стояла под дверью и подслушивала, как Натэла честила Нинину бабушку, у которой «наконец проснулась совесть» и которую «не видеть бы никогда». Теперь об этом узнает вся квартира. Нина почувствовала, как от щёк отливает кровь (от гнева она не краснела, как принято у людей, а напротив, делалась бледной).
– Ниночка… Матка боска! (матерь божья). Естещь бяла… (ты вся белая) Ни естещь хора? (ты не заболела?) – испуганно спросила панна Крися. И не получив ответа, всё тем же испуганным голосом сказала: – К телефону тебя, тво́я бабчя, бба.. бабушка. На последнем слове Кристиана запнулась.
Наверное, решила, что Машико Нугзаровна с того света звонит, подумала Нина. А ещё подумала, что к общему телефону, висевшему на стене в коридоре, всех приглашала панна Крися, которая всегда оказывалась в коридоре, если кому-то звонили.
Вернувшись в комнату, Нина плотно закрыла дверь (панна Крися топталась в коридоре: поправляла на своей вешалке криво висящее пальто, перекладывала с места на место беретку, комкала в руках шарфик…) и шёпотом сообщила маме, что бабушка приглашает её в гости, в воскресенье, то есть завтра. Она просит Натэлу отпустить её на два дня, с ночёвкой, и обещает, что с ней ничего не случится. Последние слова Натэлу покоробили.
Зинаида Леонидовна, мать Нининого отца, внучку не любила, а невестку ненавидела – за то, что мужа сгубила (Зинаида Леонидовна так и сказала – сгубила). Ведь именно она виновата в том, что Максим почти не бывал дома, сутками пропадал на работе, а когда и неделями. Была бы Натэла хорошей женой, не рвался бы мужик из дома, не лез к чёрту в пасть, под завалы и в пропасти, спасая праздношатающихся туристов, которым ума не хватило понять, куда можно соваться, а куда нельзя. Спасать их, видишь ли, обязаны. Если бы Максима любили и жалели, он не рисковал бы собой, живым остался.
Оправдываться не имело смысла. Натэла и не оправдывалась, сама не ездила к «родне» и дочке не позволяла. – «Не любят они тебя. Успехам твоим не обрадуются, неудаче рады будут. Два года о тебе не вспоминали, теперь вот вспомнили. К кому поедешь, зачем? К чужим людям, в чужую жизнь… Нам соседей хватает с лихвой, других не надо».
Нина соглашалась с матерью, обижаясь в душе на бабушку. И вот – всё волшебным образом переменилось, и её снова пригласили в гости.
– Я не поеду. Если хочешь, езжай одна. Всё же родня они тебе, может, сменят гнев на милость, – сказала мама, и Нина обрадовалась: ждала гневной отповеди, а ей разрешили поехать.
В воскресенье Натэла буквально выпихнула дочь из дома, наказав держаться с достоинством и не поддаваться на провокации. Она не знала, что Зинаида Леонидовна велела внучке приехать с паспортом. – «Восемнадцать лет исполнилось, выросла девочка, сына моего память. Ты, внученька, обо мне плохо не думай, я звонить боялась: мать-то тебя не отпустила бы к нам, не любит она нас. А теперь тебе разрешение ни к чему, сама решишь, нужна тебе бабушка, али нет. Ты паспорток-то с собой возьми, покажешь бабушке, похвалишься».
Если бы Натэла слышала эти слова, то непременно поехала бы вместе с Ниной.
* * *
Натэла не простила дочери, что та не спросила совета, приняла решение сама. – «Облапошили они тебя. Простодырая ты, и отец твой таким же был. Там о нём и не вспомнили…»
Нине нечего было сказать: об отце в тот день и правда не вспоминали. Зато вспомнили о ней и на её совершеннолетие устроили праздник. В отцовскую квартиру она приехала в полдень (бабушка просила – пораньше). Нину ждал накрытый стол и целая гора подарков: от двоюродного дяди куртка и сапоги, о которых можно было только мечтать, от Ираиды, бабушкиной сестры, серебряное старинное колечко, от бабушки вязаная бордовая кофта-кардиган с фигурными пуговицами, двумя накладными карманами и пояском. Цвет оказался Нине к лицу. Колечко село на палец как влитое. Из куртки не хотелось вылезать, так в ней было уютно.
– Во! Совсем другое дело, совсем другой вид! – довольно улыбнулся Кирилл Николаевич. – Такую девушку мимо не пройдёшь, огля́нешься.
– Спасибо вам…
– Не благодари. Я тебе не чужак, дядька твой двоюро́дный, мне приятно племяшку уважить. С размером угадал, вещь по фигуре подошла да пондравилась, а благодарностей мне не надо.
Но Нина всё равно благодарила, улыбалась, отвечала на родственные поцелуи, переходила из объятий в объятия. Она боялась этого визита. Родственники отца о ней никогда не вспоминали, а теперь вдруг вспомнили. Значит, им что-то нужно от неё. Нина ожидала всего, только не такого радушного приёма и не таких подарков.
– Ты за стол так и сядешь в куртёшке? Сымай давай, руки сполосни да садись, курица стынет, бабушка для тебя запекала, старалася.
Нине наложили полную тарелку закусок. Отведав всего понемногу, она принялась за жареную куриную ножку, запивая её компотом из свежих слив, густым и удивительно вкусным. Дома компот варили из сухофруктов, а такой не варили. Папина родня оказалась на удивление приветливой, словоохотливой… и косноязычной. Нина обратила внимание, что в слове «двоюродный» дядя сделал ударение на втором «о», а в слове «оглянешься» – на «я». Вместо понравилось произнёс «пондравилось», а слова о девушке, которую «мимо не пройдёшь» вызвали у Нины улыбку. Не отставала и бабушка, старательно коверкая русский язык. У неё получалось ласково: куртёшка, сымай, сполосни, старалася. Какие же они все хорошие! А мама на них наговаривала: и недобрые они, и прижимистые, и завистливые.
До вечера, перебивая и поправляя друг друга, Нине рассказывали об отце. С антресолей достали старый альбом с его детскими фотографиями, у них с мамой таких не было. Нина заново узнавала отца, проживая вместе с ним его чёрно-белое фотографическое детство. Рассказывая о проделках маленького Максимки, бабушка грустно улыбалась, по щекам текли светлые слезинки. Нина не выдержала и расцеловала её в эти слёзы, в морщинистые щёки – такие родные!
Вечером Нину ждал сюрприз: облачившись в новую куртку и сапоги, она с дядей поехала в центр – на людей посмотреть, себя показать, как выразился дядя (Нину опять покоробило). Напротив Большого театра остановился и предложил:
– Зайдём?
– Ой, что вы! Нас даже в фойе не пустят, вход только по билетам, а билетов не купить. Давайте лучше в кино сходим, – предложила Нина.
– Давай лучше в театр, – предложил дядя. И жестом фокусника вытащил из кармана два билета.
Большой театр ошеломил великолепием, ослепил блеском хрустальных люстр, удивил декорациями, очаровал волшебством танца. Концерт состоял из одного отделения, и Нина всё время боялась, что – вот сейчас объявят последний номер, и всё закончится. «Па-де-де» из балета Петра Ильича Чайковского «Лебединое озеро» – объявил коферансье, и от волнения Нина стиснула ладони. Такого уровня исполнения, такого класса мастерства она не видела, хотя пересмотрела весь репертуар театра оперы и балета имени Станиславского и Немировича-Данченко.
Кирилл Николаевич, по семейному Киря, косился на Нину и недоумевал: мужики в колготках пляшут, стыдобища, бабы худющие, в чём только душа держится. Со Светкой моей не сравнить, всё при ней… И чего им хлопают? Ладони отбивают, «браво» кричат. В театре так положено, понял Киря и хлопал вместе со всеми. Нина тоже хлопала и улыбалась ему, Киря улыбался в ответ: пусть девчонка порадуется-потешится, коли ей нравится.
«Вариации Китри и Базиля из балета Минкуса «Дон Кихот» – прозвучало в тишине зала, когда отгремели аплодисменты. Киря ухмыльнулся и ткнул племянницу в бок: «Щас весело будет». Нина с удивлением на него посмотрела, ответила шёпотом: «Тише ты! Не мешай смотреть». Настал черёд удивляться Кире: вариации мало чем отличались от па-де-де. То есть, вообще ничем не отличались. Вот у них со Светкой вариации – это да. Светка в постели такое выделывает… А эти по сцене прыгают, за руки взявшись. Как дети, ей-богу! А он-то думал, что вариации – это как у них со Светкой.
Киря еле дождался окончания концерта, ёрзая в кресле и глядя на сцену с тоской. Но тётка велела доставить племяшке удовольствие, и приходилось делать вид, что ему нравится эта беготня по сцене под заунывную противную музыку.
Нина отбила ладони, аплодируя артистам. Домой она вернулась, не вполне понимая где находится: в ушах звучала оркестровая «живая» музыка, перед глазами порхали в арабесках лёгкие фигурки балерин, из зала кричали «браво», артисты выходили на поклон…