Золотая девочка, или Издержки воспитания

Песни Леля

Однажды им повезло: Ведьма Вячеславовна пришла в класс с пластинкой под мышкой и объявила, что сегодняшним уроком станет прослушивание «Ленинградской симфонии №7» Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Достала из шкафа серый чемоданчик, который оказался проигрывателем, любовно провела рукой по крышке, поставила пластинку. Победно взглянула на класс («Ведьма—то наша отколола номер: рухлядь такую отыскала и радуется») и осторожно опустила на пластинку лапку с иглой.

Игла коснулась пластинки, и… комната наполнилась дребезжащим шипением, сквозь которое умудрялась прорываться музыка (прорывалась с боями, по меткому определению Сашки Лашина). Знаменитую «Ленинградскую» в исполнении проигрывателя с его шумовым (чумовым, как сказал тот же Лашин) оформлением слушать было, мягко говоря, тяжеловато. «Ленинградская» напрочь выносила мозг. По классу пронёсся шепоток: «Детей не пожалела, ведьма» – «Лашин, хочешь что-то сказать? Уже не хочешь? Тогда сиди и помалкивай».

В довершение всего, на пластинке имелась трещина, и когда по ней проходила игла, раздавалось характерное «пст-кэк!», и можно было слушать дальше. Ведьма Вячеславовна так и сказала: «Пластинка, конечно, старенькая, но слушать можно, а трещина… постарайтесь о ней забыть и слушать симфонию. Симфония в учебной программе, в Большой зал Консерватории сходите как-нибудь сами, а сейчас – послушайте на пластинке. Я отлучусь до конца урока, а вы слушайте. Надеюсь, вам не надо напоминать, что учительская напротив, и там всё слышно?»

Ведьма Вячеславовна ушла, а группа осталась, не веря своему счастью. Закрыли плотнее дверь и начали… Славка Ильюхин очень похоже изображал «пст-кэк!», успевая сделать это раньше проигрывателя, и все давились смехом, прижимая к губам пальцы и делая страшные глаза.

«Стоп машина!» – Отар выключил проигрыватель и объявил заговорщическим шепотом: «Игру придумал! Называется «Песни Леля». Действующие лица и исполнители: Лель, Берендей, Снегурочка, Мизгирь-богатырь, старик и старуха – это будет шесть, и девицы-красавицы. Восемь человек, как раз на всех… Выбираем роли и играем. Славик, ты у нас будешь Лель, флейту доставай и поехали!

Группа молчала. Игра и выключенный проигрыватель казались немыслимым, невообразимым святотатством, (да так оно и было), но исполнение «Ленинградской симфонии» под «пст-кэк» тоже ведь – святотатство.Юношеский оптимизм и здоровый пофигизм в конце концов взяли верх, роли распределили, игру «сыграли». Под Ленинградскую симфонию, которую включили-таки в финале….

«Артисты» понимали недозволенность происходящего, но постепенно вошли в роль и сыграли на совесть. Об учительской, в которой «всё слышно», было забыто (Ведьма Вячеславна врёт, иначе бы давно заявилась, прилетела в ступе! А-ха-ха! О-хо-хо! Ии-и-хи-хи…). Маринэ с Отаром блестяще исполнили роли старика и старухи, Лель (Славик Ильюхин) играл на флейте, снегурка Ирочка Раевская тихо млела от музыки, толстый Мизгирь (Саша Лашин) рвал на себе волосы от ревности, девицы-красавицы (пианистка и скрипачка) влезли на рояль и сидели на нём, кокетливо обмахиваясь веерами из тетрадных листочков.

Сценарий рождался спонтанно: душеньки—подруженьки нахваливали Снегурке Мизгиря – «Весь из себя, здоровый как шкаф, не сдвинешь, и тачка есть, и недвижимость в Хорватии, о чём тут думать, хватай обеими руками, пока другие не взяли». Снегурка куксилась и старательно поглядывала на Леля…

Но у старухи (Маринэ) не поглядишь: «Зря в ту сторону смотришь, – маминым голосом говорила «дочке» Маринэ. – «Выйдешь как миленькая за Мизгиря, и не вздыхай! Вздыхать она, видите ли, научилась… Слов не понимаешь, ремень поймёшь. Отец, всыпь ей как следует, чтоб с Лелем этим не хороводилась!» Последние слова Маринэ потонули в дружном хохоте и аплодисментах.

Старик-Отар со словами «за этим дело не станет, сейчас получит» расстёгивал воображаемый ремень, Ирочка-Снегурочка пискнула «я больше не буду» и полезла под рояль… Финалом стала сцена свадьбы. Мизгирь светился от радости, Снегурочка таяла на глазах и повторяла для тех, кто не понял: «Таю, таю, таю… Лучше в костёр, чем жить с мясокомбинатом!»

«Гости» танцевали на рояле, старательно топая ногами. Места хватило только для старухи-Маринэ и подружек невесты, и они выдавали совсем уж невозможное. Кто-то под шумок поставил пластинку, и под бесконечно повторяющееся «пст-кэк» девчонки изобразили русскую «барыню». Под Ленинградскую симфонию.

Маринэ с горящими глазами отбивала каблуками ритм на рояльной крышке (многочасовые занятия фламенко не пропали даром), Сашка Лашин смотрел на неё во все глаза («Маринка просто красавица, и глаза у неё светятся, и волосы как у русалки! И как это я раньше не замечал, что она такая, – грустно думал Мизгирь.– К ней теперь не подойдёшь, Отар разве позволит?»)

«Финита ла комедиа, – сказала Маринэ (Мизгирь вздрогнул от неожиданности, поскольку думал о том же, но в другом контексте). – Пэр фаворе Дима Шостакович, дружно садимся за парты и слушаем Димон—музон. Сейчас Ведьма Вячеславна на помеле нагрянет, ступой об рояль шарахнет – и получат все!»

Последние слова Маринэ прозвучали в мертвой тишине: она стояла (на рояле) спиной к двери и не видела Веру Вячеславовну, застывшую в дверном проёме и окаменевшую от увиденного…

Последняя шалость

На учительском совете Ведьма потребовала исключить из школы всю группу в полном составе. Ей возразили: «Ведь не все же зачинщики!»

– Тогда Метревели и Темирова, этих двоих обязательно, – потребовала Вера Вячеславовна.

Другие педагоги осведомились, что же они сделали такого. И Вера Вячеславовна, запинаясь и путаясь в словах, рассказала – что они сделали. Реакция педагогов была непредвиденной: «Стало быть, вы детей оставили одних до конца урока? И вы считаете возможным так проводить занятия?»

–Так они же… Они же… – захлебнулась гневом незадачливая учительница. – Они музыку слушали, Ленинградскую симфонию… Вы бы видели Метревели, как она танцевала! Тогда не говорили бы так…

–А что, хорошо танцевала?

– Хорошо (Вера Вячеславовна была объективна). Но – на рояле. Не вижу ничего смешного, взрослые люди, а смеетесь как дети.

– Ой, насмешили, Верочка… Роялю в обед сто лет, и не «Грюндиг», нашенский, «Заря», звук дубовый. Тот ещё рояль, музыкальные дрова. На нём только чечётку бить.

– Но они же над святым издевались!

– Ой, да ладно вам, Верочка! С каких пор берендеи стали святыми? Они язычники, это ещё до христианства было. Вы хоть историю читали, кроме музыкальной?

Этого Вера Вячеславовна вынести не смогла и выбежала из учительской с багровым от гнева лицом. Учительский совет долго хохотал, вытирая слёзы и качая головами. Кто-то процитировал Ильфа и Петрова: «Графиня изменившимся лицом бежала пруду».

На следующем занятии Вера Вячеславовна поставила зачинщиков перед классом и объявила им, что это была их последняя шалость, и пусть они скажут спасибо за то, что их оставили в школе, хотя стоял вопрос об исключении. Маринэ и Отару по правилам полагалось покраснеть и попросить прощения. Но они не соблюдали правил. Стояли как ни в чем не бывало и смотрели на класс. А класс смотрел на них с восторгом.

Вера Вячеславовна увидела – этот восторг в глазах. И сказала со вздохом: «Садитесь». Маринэ состроила гримаску, пожала плечами (ох, этот её жест! Погибель чья-то растёт») и села на своё место. Отар невозмутимо опустился на стул и проговорил извинительным голосом: «Мы больше не будем, Вера Вячеславовна! А Маринка полироль из дома притащила и полчаса рояль оттирала, мы с ней вместе пораньше пришли и оттёрли, посмотрите – какой стал!»

Вера Вячеславовна против воли посмотрела на рояль – он сиял и сверкал, как новый. И улыбнулась: «Прощаю. Забыла. Продолжим урок…»

«Князь Игорь»

На «Князя Игоря» Маринэ пригласил Отар, и родители разрешили ей пойти. Да и как они могли не разрешить, если опера входила в школьную программу, а билеты были в Большой театр (билеты правдами и неправдами раздобыла мать Отара и вручила сыну, со словами: «Пригласи свою Маринэ, все уши прожужжал о ней, вот и идите вдвоём»).

«Пойдёшь, конечно, пойдёшь, – было сказано Маринэ, – только оденься прилично, у тебя же есть платье с люрексом, будешь в нём сверкать, на князя никто и не взглянет, на тебя смотреть будут!». Пропустив слова отца мимо ушей, Маринэ перебрала свой гардероб и остановилась на брюках брусничного цвета (клёш от бедра) и белом пушистом свитере из козьего пуха (в нём Маринэ выглядит «как надо», пуховый свитер полнит).

В день спектакля у них было сольфеджио и музлитература, и они бы успели, но соврали Ведьме Вячеславовне, что не успеют приготовить уроки на завтра. Узнав, куда они собираются, Вера Вячеславовна пришла в восторг, сказала, что «Князь Игорь» в Большом заменит десять занятий по музлитературе, и отпустила обоих с урока. Отар с Маринэ дружно поблагодарили Ведьму Вячеславовну и ушли «на свободу с чистой совестью».

Спектакль начинался в семь вечера, Отар с удовольствием пропустил тренировку, а Маринэ – без удовольствия – не пошла на фламенко, в чём откровенно призналась Отару: «Тебе хорошо, пропустил и ладно, а меня Арчил в воскресенье в спортзале до полусмерти загонит, потом танцевать заставит, а сам сядет и будет смотреть. Кабанюга! Он и так с меня не слезает, в воскресенье и подавно не слезет».

Отар посмотрел на Маринэ с интересом и согнулся пополам в приступе неудержимого смеха. Отсмеявшись, взял её за плечи и сказал строгим голосом: «Маринэ. Если ещё раз такое услышу… Я не знаю, что с тобой сделаю!»

«А что я такого сказала?» – возмутилась Маринэ. – «Вот если ты даже не знаешь, что сказала, так ты лучше промолчи» – был «подробный» ответ.

Спектакль начинался в семь, встретиться договорились в пять – погуляют по московским улочкам-шкатулочкам и всласть наговорятся. За полчаса до выхода Маринэ пришло в голову выгладить брюки, которые слегка помялись, пока висели в шкафу.

«Мам, где у нас утюг, мне брюки погладить…» – «Да они глаженые. Что тебе неймётся? Если нечем заняться, зарядку сделай лишний раз, в коридоре кольца висят, ты к ним когда последний раз подходила?» – «Ну, мам!» – «Да на, возьми, только смотри, брюки не прожги, плакать ведь будешь…»

Мать как в воду глядела. Маринэ брызнула на утюг водой (шипит!), поднесла к брюкам, и тут зазвонил телефон. «Отар!». Поставив утюг на подставку, Маринэ метнулась к телефону и наступила на шнур от утюга. Шнур натянулся, утюг свалился с подставки, Маринэ ахнула и ловко подхватила его у самого пола, не думая о том, что делает.

Линолеум итальянский, настелили два месяца назад, от горячего расплавится. Будет ей тогда «Князь Игорь»… Маринэ машинально подставила ладони и поймала утюг, но перехватить его за ручку и поставить на место не смогла: ладони нестерпимо обожгло, Маринэ охнула, утюг «долетел до цели», запахло чем-то гадким…

Маринэ стояла, выставив перед собой раскрытые ладони, словно держала что-то невидимое. Это невидимое было обжигающе горячим и прожигало ладони насквозь, его хотелось поскорее бросить, но Маринэ не знала, как… Как?! Она опустила руки и стояла, чувствуя, как в голове разливается жгучая волна боли. Как странно, обожжены ладони, а болит почему-то голова. Сейчас мать прибежит, добавит.

На запах прибежала из гостиной мать и, схватившись руками за голову, ахнула: «Да что ж ты делаешь, дрянь ты эдакая, полы только постелили, сколько денег заплатили…» Мать с размаху залепила Маринэ пощечину, потом ещё одну. Маринэ стояла с опущенными руками и молчала, вместо того чтобы просить прощения. Возмутившись таким поведением, Регина схватила её за волосы, Маринэ дёрнулась и выговорила сквозь стиснутые зубы: «Нн…нне ннадо!» Регина наконец увидела её ладони и повторила громким шепотом: «Ты… ты что с собой сделала, дрянь такая? Волдыри же будут!»

Маринэ молчала, опустив голову.

«Да чёрт с ним, с линолеумом, ты на руки свои посмотри! Кто ж тебя надоумил… утюг ловить! И в кого ты такая, у нас в роду таких не было! Что застыла? Марш в ванную, руки под холодную воду, потом соды питьевой на ладони насыплем, и ничего не будет, и волдырей не будет, всё пройдёт… Мариночка, да как же ты…»

Маринэ молча кусала губы. Глаза у неё расширились от боли и смотрели сквозь Регину – с немым ужасом. Мать обхватила её за плечи, прижала к себе, запричитала по-бабьи: «Да что ж это такое делается, как же ты теперь на рояле играть будешь? Да будь он проклят, линолеум этот, если ты из-за него… Из-за него? Мариночка, деточка, что же ты наделала…» Маринэ молча вырвалась из материных рук и метнулась в ванную. И когда поняла, что не может отвернуть кран с вожделенной холодной водой, наконец заплакала, по-детски жалобно, но не смогла вытереть кулаками глаза: руки горели огнём, и о том, чтобы сжать их в кулаки, можно было не думать.

– Мама, я кран не могу отвернуть!! Ма-ааааа!!

– Mano kvaila mergaite, koks skausmas…

– Nieko blogo, mamyte…

– Kaip gi tu…

– As moku kenteti, tu gi zinai

(Литовск.:

«Девочка моя глупая, как же тебе больно…»

«Ничего страшного, мамочка»

«Как же ты…»

«Я умею терпеть, ты же знаешь»)

Метод был идеально прост: терпя физическую или душевную боль, Маринэ подбирала трудные рифмы, считала по-французски от ста до одного, или выдумывала что-нибудь хорошее, которое никогда не сбудется, но она всё равно представляла, занимая голову «делом», чтобы не думать о боли. Это всегда помогало, поможет и сейчас. Маринэ стояла в ванной, слизывая со щек слёзы, и представляла, как они с Отаром приехали к бабушке Этери, впереди у них длинное лето, она наберется смелости и скажет ему, что не может без него жить. Не будет без него жить!

Маринэ думала о том, как она ему это скажет. Может, не говорить, может, Отар сам догадается? В голове крутились обрывки строк и складывались в стихи. Боль отступала, отходила на второй план, и на её обжигающем фоне вспыхивали строки, в которых сгорала её душа.

Ещё не кончилось лето, и ты – навсегда со мной.

Бегу я к тебе навстречу, как льдом обжигаясь росой.

Висит над горой солнце, не скоро оно зайдёт,

Не скоро моё счастье в безлунную ночь уйдёт.

Поют нам с тобой птицы о птичьей своей любви,

И сердце стучит близко, и губы близки твои…

В саду алычи брызги и деревце миндаля,

Зелёной хурмы клипсы в зелёной листве висят.

Хурмы не дождусь, знаю, её без меня съедят:

Каникулы, словно лето, продлить ни на день нельзя.

Не стану я лить слёзы, я встречусь с тобой опять,

И мы – убежим в небо! Но жаль целый год мне ждать.

Со мною ты несерьёзен – ведь мне лишь пятнадцать лет,

А я… Я люблю тебя очень (ты знаешь об этом, нет?)

Люблю я тебя слушать, люблю на тебя смотреть,

И любят мои уши от взглядов твоих гореть…

Родителей нет строгих, в далёкой Москве они,

Но с девочкой—недотрогой ты вежливо временишь

И ждать обещаешь твёрдо, когда она подрастёт.

Ни взгляды мои, ни косы – ничто тебя не берёт!

Глаза опускаю скромно (невежливо – так смотреть).

Ты рук своих не нарочно не снял с моих голых плеч.

Ничем не обидишь – знаю. Мне только пятнадцать лет.

Девчонкой меня считаешь (а я себя – вовсе нет).

Смеешься и вытираешь со щёк моих жёлтый сок.

(Я мушмулу обожаю и ем её так – взахлёб).

Ещё не грохочет небо, в Абхазии нет войны,

Сухуми стоит древний – как гордость своей страны.

Ещё не свистят пули, снаряды не рвут тишину.

И счастьем, как мушмулою, я радостно захлебнусь…

В глазах твоих обещанье. В моих – лишь мольба и грусть

Не сбудется наше счастье.

Не сбудется.

Ну и пусть.

Телефонный звонок

Ладони горели нестерпимо, но от холодной воды боль слабела и её можно было терпеть «без звукового сопровождения». Телефон не умолкал. Мать не снимала трубку, за что Маринэ была ей благодарна. «Пусть звонит, у неё есть полчаса, за полчаса боль хоть немного утихнет…».

Через полчаса стояния у раковины руки занемели от холода и почти не чувствовались. Зато не болели! Маринэ вынула их из-под воды – и в ладони яростно вгрызлась нестерпимая боль. О «Князе Игоре» она больше не думала. Торопливо подставила ладони под ледяную струю и облегчённо вздохнула.

В ванной она простояла два часа. Ноги устали и одеревенели, можно было сесть на низенькую скамеечку, но тогда до струи не дотянешься, а в тазу (мать налила полный таз холодной воды, набросала в неё льда из морозилки и поставила на пол) держать руки было бесполезно – слёзы лились от боли, и только под струёй можно было терпеть, «почти не больно, только самую капельку». Маринэ терпела стоя (стоически, скаламбурил бы отец, он всегда над ней подшучивал, а Маринэ злилась и забывала о том, что нужно плакать). Принести с кухни табуретку она не могла, а мать не догадалась, а просить Маринэ не хотела, никогда ничего у неё не просила, и сейчас не будет. Постоит, ничего с ней не сделается.

Чтобы не думать о боли, нужно думать о чём-то другом. Например, о том, что Отар её так и не дождётся и, прождав два часа, сдаст билеты в кассу (вот повезёт кому-то!). Маринэ никогда не расскажет ему про утюг. А Отар решит, что она не хочет с ним идти…

– Mamyte, eik prie telefono, pagaliau, pasakyk jam! Nieko jam nesakyk! Pasakyk… kad as negaliu paimti ragelio"

(Литовск.: «Мамочка, подойди наконец к телефону, скажи ему… Ничего ему не говори. Скажи… что я не могу взять трубку»)

«Здравствуй, Отар… Мариночка? Дома. Нет, не позову… Не будет разговаривать. И в театр не пойдёт. Может, ты пригласишь другую девочку из вашей группы? У Марины есть телефоны, если хочешь, я посмотрю. Не хочешь? …Нет, мы не против, мы ей не запрещаем, она сама не хочет идти. Нет, трубку передать не могу. Она сейчас в ванной. Нет, ничего не случилось. О чём ты говоришь, какое беспокойство… До свидания»

Всё ещё больно

Через два часа Маринэ вышла из ванны в слезах и с горящими ладонями. – «Больно? Сейчас, mano mergaite (моя девочка), сейчас…». Мать щедро сыпала на мокрые Маринины ладони питьевую соду (народное средство от ожогов), стараясь, чтобы её налипло побольше. Ладони покрылись белой пушистой корочкой и как по волшебству перестали гореть: сода творит чудеса – она снимает боль, и после неё не остаётся волдырей даже при сильных ожогах. (Читателю стоит принять это на вооружение, но падающие утюги ловить всё же не стоит, пусть летят куда им надо).

– Всё ещё больно? Не может быть, у тебя же все руки в соде, и два часа сидела в ванной («Стояла, мама. Ты мне даже табуретку не дала») Не может быть! Не должно уже гореть.

– Уже не горит… почти, – честно ответила Маринэ.

– Тогда о чём ты плачешь? Линолеум новый настелем, в подсобке кусок остался, сделаем заплатку, незаметно будет. Что ж теперь поделаешь. Переживём. И не плачь, всё у тебя заживёт, всё пройдёт. Отец Кобалии позвонит, в спортзале заниматься не будешь пока… А может, перчатки наденешь, и сможешь? Или тебе билеты жалко? Не пропадут, Отар сходит с кем-нибудь.

– Он не пойдёт, – всхлипнула Маринэ. – Билеты в кассу сдаст. Мы вместе хотели, на «Князя Игоря»… Я так радовалась, а теперь… Теперь ничего уже не бу-ууу-дет…

– Марина! Перестань наконец плакать! Купим мы билеты эти треклятые. Достанем. На тот же спектакль. В тот же театр. С Отари пойдёшь, обещаю. Только не плачь.

– Tiesa? Tai tiesa? (лит.: «Правда? Это так?»)– улыбнулась Маринэ сквозь слёзы. Ведь слёзы были именно об этом…

Одилия из «Лебединого»

Мать сдержала слово и через месяц торжественно вручила дочери билеты в Большой. И хотя Маринэ с Отаром виделись каждую неделю (на сольфеджио и музлитературе), при встрече они едва узнали друг друга!

Если говорить точно, Маринэ узнала Отара сразу, хотя была удивлена – таким она его ещё не видела: в нарядном костюме с иголочки (том самом, с чёрно-белой рубашкой, которая так подходила к его чёрным блестящим волосам). Гриву отрастил, и причёска стильная, просто глаз не отвести! Ни дать ни взять – Дон Микеле, Майкл Корлеоне из «Крестного отца». Но он же говорил, что рубашку сжёг, вот эту самую, от костюма. Тогда откуда же… Не могут же у него быть два одинаковых костюма?

…Отар её не узнал. У фонтана неторопливо прогуливалась девушка, ростом выше Маринэ, шикарно одетая и с длинными распущенными волосами, подхваченными сверкающей заколкой (камни как настоящие, а может, они и есть настоящие!) Девочка просто блеск, и ножки блеск, и юбка по самое некуда… Своей жене он бы такого не позволил. А она красивая… Как Маринэ. Даже ещё лучше. Только она ему не нужна, и никто не нужен, только Маринэ.

Ишь, поглядывает, улыбается… Возомнила о себе! Думает, раз красивая, то можно так себя вести. Зря она на него смотрит. С такими, которые об парней глаза себе мозолят, у Отара разговор короткий. И короткие отношения. Отар уставился на красавицу длинным тяжёлым взглядом, вложив в него ледяное презрение и равнодушие к «таким». И тут случилось невероятное – «возомнившая о себе» красавица подошла к нему сама! Схватила за руки, посмотрела в глаза и сказала строгим голосом: «Отари, ты долго будешь на меня так смотреть? И зачем ты мне врал про рубашку и про утюг? Я поверила, расстроилась из-за тебя, а ты мне наврал. Зачем?»

Ошеломлённый Отар узнал наконец Маринэ, густо покраснел и без разбега принялся оправдываться.

– Я тебе не врал. Мать на спине заплатку поставила чёрную, если пиджак не снимать, то не видно, а я не собираюсь снимать… И на неё я не смотрел… то есть, на тебя, я же не знал, что это ты, я думал, что это не ты! – запутался Отар.

– Спорим, что смотрел? Спорим? – добивала его Маринэ. Отар покраснел ещё сильнее и перешёл в наступление, двинув на позиции Маринэ тяжёлые войска:

– Ты лучше скажи, кто тебе разрешил так одеться? Отец не видел, наверное, что на тебе надето, иначе бы…

– Иначе бы – что, Отари? – голосом, не предвещавшим ничего хорошего, спросила Маринэ. Отар молчал, опустив голову, и перебирал в руках её пальцы – один за другим. Маринэ отняла у него свою руку и гневно продолжила:

– Мне, между прочим, не жарко. Колготы тонкие, блузка невесомая, юбка короткая, а куртка кожаная, без подстёжки, я в ней как в рефрижераторном вагоне! А ты всё ходишь и ходишь, смотришь и смотришь. Я для тебя оделась так, а ты мне такие слова говоришь! Мне этот костюм родители подарили, папа сказал – блеск, и что я в нём как Одилия из «Лебединого озера». А я ему сказала, – радостно тараторила Маринэ, – Я ему сказала, что если я Одилия, то мне осталось только Арчила… Ротбарта то есть, на нож посадить. Представляешь, в последнем акте «Лебединого» чёрная Одилия неожиданно расколдовывается, приходит в себя, и втыкает Ротбарту финку в горло, как барану. В финале море крови, овации, шашлыки, лезгинка на мысочках и крики «браво!» Новую версию балета ждёт грандиозный успех… Пошли, уже пускают всех, ты мне пирожное проспорил, Отари…

Пирожные с копчёной колбасой

Тот вечер в Большом театре был самым счастливым в жизни Отара и Маринэ. «Князь Игорь» с его волшебной музыкой, красивыми ариями, лихо закрученным сюжетом и неподражаемыми Половецкими плясками в бешеном, невообразимом темпе (великолепная хореография, блестящее исполнение и завораживающая музыка) привёл обоих в немыслимый восторг, если не сказать – в экстаз.

В антракте, забыв обо всём на свете, они сидели, вцепившись пальцами в подлокотники кресел, и взволнованно обсуждали увиденное. Спохватился Отар лишь когда заметил, каким взглядом проводила Маринэ пакет с пирожными, который кто-то принёс из буфета в зал («Нормальный ход, «на вынос» купили, говорят, в Большом театре самые вкусные в мире пирожные» – подумал Отар).