Пушкин в жизни

4. Наконец, существует еще одно мнение. Его лучше всего выразил Блок: «Пушкина убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура.

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит.

Это предсмертные вздохи Пушкина, и также вздохи культуры пушкинской поры». Действительно, рассматривать смерть великого поэта только как завершение его личной биографии не приходится – это историческое событие во всех смыслах слова, со своими субъективными и объективными причинами. Примечательно в этом смысле, что судьба той плеяды, которую принято называть его именем, не очень отличается от пушкинской. Хотя, кроме него и Рылеева, никто из них не умер насильственной смертью, все они ушли из жизни неожиданно и преждевременно: Дельвиг умирает в 32 года, А. Одоевский в 37, Тепляков в 38, Баратынский в 44, Языков в 43, Кюхельбекер в 49. И это именно судьба поэтического поколения. Поэты следующего периода – Майков, Фет, Некрасов, Тютчев прожили полный век человеческой жизни.

Подводя итог, следует признать, что практически каждое из этих объяснений по-своему верно отражает ту или иную сторону исторической истины. Правы те, кто утверждает, что смерть поэта была очень желанна Николаям и бенкендорфам и они, как могли, торопили ее. Несомненно также, сыграла свою роль семейная драма. Но при этом неоспоримо, что решающая инициатива в поворотный момент была полностью в руках Пушкина, и он сам выбрал свой жребий, бросив на чащу весов жизнь. И сам воздух времени был душен для поэтов, они один за другим вслед за Дельвигом уходили из жизни. Можно добавить много тонких оттенков к этим объяснениям, но общая суть их останется неизменной: на беду его, он был Поэтом, т. е. человеком, исполненным благородства, с возвышенной, смелой и чувствительной душой.

Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты это допустить? Наш круг редеет; пора и нам убираться…

Ф. Ф. Матюшкин (лицейский товарищ Пушкина) – М. Л. Яковлеву (тоже), 14 февр. 1837 г., из Севастополя. Я. Грот, 74.

Со 2 января до настоящего времени я был беспрерывно в делах против чеченцев, и наш отряд не имел связи ни с чем… Эта ужасная новость меня сразила, я, как сумасшедший, не знаю, что делаю и что говорю… Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата. В гибельный день его смерти я слышал вокруг себя свист тысяч пуль, – почему не мне выпало на долю быть сраженным одною из них, – мне, человеку одинокому, бесполезному, уставшему от жизни и вот уже десять лет бросающему ее всякому, кто захочет.

Л. С. Пушкин – С. Л. Пушкину (отцу). 19 марта 1837 г. с Кавказа. П-н и его современники, VIII, 60 (фр.).

После смерти брата Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и вызвать на поединок Дантеса; но приятели отговорили его от этого намерения.

Кн. П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., VIII, 239.

Пушкин, это высокое создание, оставил мир, в котором он не был счастлив.

А. Н. Карамзин – матери своей Е. А. Карамзиной, 12 февр. 1837. Стар. и Новизна, XVII, 292.

Жизнь Пушкина была мучительная, – тем более мучительная, что причины страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные. Наши врали-журналисты, ректоры общего мнения в литературе, успели утвердить в толпе своих прихожан мысль, что Пушкин упал; а Пушкин только что созрел, как художник, и все шел в гору, как человек, и поэзия мужала с ним вместе. Но мелочи ежедневной, обыкновенной жизни: они его убили.

В. А. Жуковский – И. И. Дмитриеву, от 12 марта 1837 г. Рус. Арх., 1866, 1642.

Пушкин был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его – жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и, в особенности, жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю.

Кн. П. А. Вяземский – кн. О. А. Долгоруковой, 7 апр. 1837 г. Красный архив, 1929, т. II, 231.

Епраксия Николаевна Вревская была с покойным Александром Сергеевичем все последние дни его жизни. Она находит, что он счастлив, что избавлен этих душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования.

Бар. Б. А. Вревский – Н. И. Павлищеву, 28 февр. 1837 г., из Голубова. П-н и его совр-ки, XII, 111.

Хомяков справедливо полагает, что Пушкин был утомлен жизнью и что он воспользовался первым поводом для того, чтобы от нее отделаться, так как анонимный пасквиль не составляет оскорбления, делающего поединок неизбежным. Охлаждение русского общества к поэту, материальные стеснения, столкновения с министром и, наконец, огорчения, вызванные кокетством его жены, привели его к горестной катастрофе.

В. А. Муханов. Из дневника, 2 февр. 1837 г. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 56 (фр.).

Жалкая репетиция Онегина и Ленского, жалкий и слишком ранний конец. Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнию, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он чувствовал себя униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться… Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму. Но страсть никогда умна быть не может. Он отшатнулся от тех, которые его любили, понимали и окружали дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые его принимали из милости. Тут усыпил он надолго свой дар высокой и погубил жизнь, прежде чем этот дар проснулся (если ему было суждено проснуться).

А. С. Хомяков – Н. М. Языкову, в феврале 1837 г. Сочинения А. С. Хомякова, т. VIII, 89–90.

Вглядитесь во все беспристрастно, и вы почувствуете, что способности к басовым аккордам недоставало не в голове Пушкина и не в таланте его, а в душе, слишком непостоянной и слабой, или слишком рано развращенной и уже никогда не находившей в себе сил для возрождения (Пушкин измельчался не в разврате, а в салоне). Оттого-то вы можете им восхищаться или лучше не можете не восхищаться, но не можете ему благоговейно кланяться.

А. С. Хомяков – И. С. Аксакову, в 1859 г. Сочинения А. С. Хомякова, т. VIII, 382.

Здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам. Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава богу, умер христианином.

Император Николай I – кн. Паскевичу, 4 февраля 1837 г. Рус. Арх., 1897, I, 19.

Жаль Пушкина, как литератора, в то время, когда его талант созревал; но человек он был дурной.

Кн. И. Ф. Паскевич – императору Николаю

Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее.

Николай I – кн. И. Ф. Паскевичу, 22 февр. 1837 г. Рус. Арх., 1897, I, 19.

Жаль поэта – и великая, а человек был дрянной. Корчил Байрона, а пропал, как заяц. Жена его, право, не виновата. Ты знал фигуру Пушкина; можно ли было любить, особенно пьяного!

Ф. В. Булгарин – А. Я. Стороженке, 4 февр. 1837 г. Стороженки. Фамильный Архив, т. III, Киев, 1907, стр. 29.

Вот и стихотворец Пушкин умер от поединка. Он был хороший стихотворец; но худой сын, родственник и гражданин. Я его знал в Пскове, где его фамилия.

Митрополит Евгений (Казанцев) – И. М. Снегиреву 15 февр. 1837 г. Старина Русской земли. Исслед. и статьи И. М. Снегирева, т. I, кн. 1, СПб., 1871, стр. 135.

Пушкин остался должен Шишкиной 12.500 р. все, взятых у нее в разное время под залог шалей, жемчуга и серебра.

Прошение Е. В. Шишкиной в Опеку от 20 февр. 1838 г. П-н и его совр ки, XIII, 96.

Всего долгов Пушкина уплачено было опекой по 50 счетам около 120.000 руб.

Б. Л. Модзалевский. Архив Опеки над детьми и имущ. Пушкина. П-н и его совр-ки, III, 97.

Мне хочется иметь на память от Пушкина камышевую желтую его палку, у которой в набалдашник вделана пуговица с мундира Петра Великого.

A. А. Краевский – кн. В. Ф. Одоевскому, 15 февр. 1837 г. Рус. Стар., 1904, т. 118, стр. 570.

Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл, – не знаю почему, талисманом; досталась от Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это черный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха.

B. И. Даль. Л. Майков, 419.

Превосходнейшим изображением великого поэта, по счастливому случаю, останется для потомства бюст, сделанный С. И. Гальбергом; сходство, простота в движении, превосходная отделка, постоянные достоинства нашего скульптора, и здесь сохранили свои обычные места.

(Н. В. Кукольник). Худож. Газета на 1837 г., № 9–10, стр. 162.

Небольшая фигурка в рост сделана молодым нашим художником А. И. Теребеневым. В голове много сходства; в самой фигуре и костюме можно бы пожелать и большей точности, и большей простоты.

(Н. В. Кукольник). Худож. Газета на 1837 г., № 9–10, стр. 161.

В 1838 г. Уткин награвировал вновь портрет поэта по Кипренскому, с большой близостью к оригиналу в костюме и с передачей рук, но с новыми отступлениями в изображении черт лица. Выражение глаз другое, нос короче, выступление челюсти и губ более скрадено, подбородок шире… С этой доски были сделаны отпечатки для посмертного издания сочинений поэта 1838–41 г., а впоследствии для издания Анненкова 1857 г. Ровинский и другие признавали эту гравюру не столь удачной и менее сходной, чем первая.

Д. Н. Анучин. А. С. Пушкин. Антропологический этюд. М., 1889, стр. 37.

Поручик барон Геккерен имеет пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого состава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость более к наружной стороне. Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов… Больной может ходить по комнате, разговаривать свободно, ясно и удовлетворительно, руку носит на повязке и, кроме боли в раненом месте, жалуется также на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию, каковая боль обнаруживается при глубоком вдыхании, хотя наружных знаков контузии не заметно.

Штаб-лекарь Стефанович в рапорте от 5 февр. 1837 г. Дуэль Пушкина. Подлинное военносудное дело. СПб., 1900, стр. 32.

Поведение жены Жоржа было безукоризненно при данных обстоятельствах: она ухаживала за ним с самою нежною заботливостью и радуется возможности покинуть страну, где счастливой уже быть не может.

Бар. Геккерен-старший – г-же Дантес, 29 марта 1837 г. Щеголев, 316.

Генерал-Аудиториат… полагал: Геккерена за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретенного им российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению инспекторского департамента. Подсудимый же подполковник Данзас виновен в противузаконном согласии быть при дуэли со стороны Пушкина секундантом и в непринятии всех зависящих мер к отвращению сей дуэли… Генерал-Аудиториат… достаточным полагал: вменив ему, Данзасу, в наказание бытность под судом и арестом, выдержать сверх того под арестом в крепости на гауптвахте два месяца и после того обратить по-прежнему на службу. Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина, подлежавшего равному с подсудимым Геккереном наказанию… по случаю его смерти предать забвению.

На всеподданнейшем докладе в 18 день сего марта последовала собственноручная его величества высочайшая конфирмация: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты».

Дуэль Пушкина с Дантесом. Подлинное военносудное дело, стр. 151.

Одна горничная (русская) восторгается твоим умом и всей твоей особой, что тебе равного она не встречала во всю свою жизнь, и что никогда не забудет, как ты пришел ей похвастаться своей фигурой в сюртуке.

Ек. Ник. Дантес-Геккерен – Жоржу Дантесу. Щеголев, 310 (фр.).

19 марта в 9 часов утра к Геккерену явился жандармского дивизиона унтер-офицер Яков Новиков, долженствовавший сопровождать его до границы. В 11 часов ему было дозволено свидание с отцом и женою. Об этом свидании есть следующее донесение:

«По приказанию вашего превосходительства дозволено было рядовому Геккерену свидание с женою его в квартире посланника барона Геккерена; при сем свидании находились: жена рядового Геккерена, отец его – посланник и некто графиня Строганова. При свидании я вместе с адъютантом вашего превосходительства был безотлучно. Свидание продолжалось всего один час. Разговоров, заслуживающих особенного внимания, не было. Вообще в разжалованном Геккерене незаметно никакого неудовольствия, напротив, он изъявил благодарность к государю-императору за милость к нему и за дозволение, данное его жене, бывать у него ежедневно во время его содержания под арестом. Между прочим, говорил он, что по приезде его в Баден он тотчас явится к его высочеству вел. кн. Михаилу Павловичу. Во все время свидания, рядовой Геккерен, жена его и посланник Геккерен были совершенно покойны; при прощании их не замечено никаких особых чувств. Рядовой Геккерен отправлен мною в путь с наряженным жандармским унтер-офицером в 1 3/4 по полудни».

23 марта Геккерен был уже в Таурогене, – восемьсот верст в четверо суток!

В. В. Никольский (по данным архива главного штаба). Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 429.

19 марта 1837 г. Встретил Дантеса, в санях с жандармом, за ним другой офицер, в санях. Он сидел бодро, в фуражке, разжалованный и высланный за границу.

А. И. Тургенев. Дневник. Щеголев, 276.

Я встретил Дантеса в санях тройкой, в фуражке, шитой шелком или (неразбор.), он сидел бодро, на облучке сидел жандарм, в других санях офицер.

А. И. Тургенев – А. Я. Булгакову, 20 марта 1837 г. Московский Пушкинист. Вып. I. 1927, стр. 40.

Дай бог, чтобы тебе не пришлось много пострадать во время твоего ужасного путешествия, – тебе, больному, с двумя открытыми ранами; позволили или, вернее, дали ли тебе время в дороге, чтобы перевязать раны? Не думаю и сильно беспокоюсь о том.

Бар. Геккерен-старший – Жоржу Дантесу. Щеголев, 317 (фр.).

Унтер-офицер Новиков, по возвращении, донес, что «Геккерен во время пути вел себя смирно и весьма мало с ним говорил, а при отъезде за границу дал ему 25 рублей».

В. В. Никольский. Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 430.

До немецкой границы Дантес ехал в придворных санях, оттуда на вольных лошадях. В Берлине он сделал продолжительную остановку. Четыре года назад, перед отъездом в Петербург, он завел здесь некоторые знакомства. Теперь он решил отдохнуть в этом городе, повидать знакомых и обождать приезда жены. Однажды, когда он, с еще не поджившей рукой, гулял на Унтер ден Линден, его увидел из окна своего дворца наследный принц Вильгельм (впоследствии император германский). Он знал Дантеса и даже снабдил его рекомендательным письмом, когда тот отправлялся в Россию. Вильгельм постучал в окно, позвал Дантеса во дворец и велел рассказать историю поединка. Наконец приехали из Петербурга жена и приемный отец. Их сопровождал транспорт вещей, в том числе и мебель, подаренная молодоженам бароном Геккереном. Из Берлина Дантес с женой отправился в Сульц (в Эльзасе), где и поселился в своем фамильном замке. Ничто, по-видимому, не смущало его душевного покоя. Ежегодно он приезжал на некоторое время в Баден, где по-прежнему встречался со старыми петербургскими знакомыми.

Луи Метман (внук Дантеса) по записи Я. Б Полонского. Посл. Новости, 1930, № 3340.

Семейные письма Геккеренов – Гончаровых явственно свидетельствуют, что через три месяца после своей свадьбы, – в апреле 1837 года, – Екатерина Николаевна Геккерен родила своего первого ребенка.

Л. П. Гроссман. Женитьба Дантеса. Кр. Нива, 1929, № 24, стр. 11.

Катерина Афанасьевна (Протасова) привезла из Петербурга вот какую новость: Дантесу велено выехать из России. Мицкевич прислал ему картель и писал, что считает себя обязанным драться с убийцею Пушкина, его первого друга; что если он не трус, то явится к нему в Париж. Письмо напечатано в иностранных журналах, и убийца уже едет в Париж. Перед глазами всей Европы нельзя было никоим образом отказаться от дуэли.

А. А Елагин – матери своей, А. П. Елагиной. Рус. Арх., 1905, II, 607.

Голландский посол г. Геккерен выехал третьего дня, получив оскорбление в виде отказа в прощальной аудиенции у их императорских величеств, и получив теперь же прощальную табакерку, несмотря на то, что он не представил отзывных грамот и формально заявил графу Нессельроде, что его величество король Голландии не отозвал его, а только разрешил ему отпуск на неопределенное время.

По этой причине присылка табакерки, вместе с отказом в обычной аудиенции, явилась настоящим ударом для г. Геккерена, вызванным, по-видимому, какою-нибудь особою причиною, что император, по всей вероятности, и объяснит королю Голландии.

Гр. М. Лерхенфельд (баварский посланник) в донесении баварскому королю 15 апреля 1837 г. Щеголев, 379.

Барон Геккерен, голландский посланник, должен был оставить свое место. Государь отказал ему в обыкновенной последней аудиенции, и семь осьмых общества прервали с ним тотчас знакомство. Сия неожиданная развязка убила в нем его обыкновенное нахальство, но не могла истребить все его подлые страсти, его барышничества: перед отъездом он опубликовал о продаже своей всей движимости, и его дом превратился в магазин, среди которого он сидел, продавая вещи и записывая сам продажу. Многие воспользовались сим случаем, чтоб сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него.

Н. М. Смирнов. Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, I, 237.

Дантес, по приезде в Баден, при встрече с вел. кн. Михаилом Павловичем, приветствовал его по-военному; но великий князь от него отвернулся.

В. В. Никольский. Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 430.

Несколько дней тому назад был здесь Дантес и пробыл два дня. Он, как говорят, весьма соболезнует о бывшем с ним, но уверяет, что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить касательно Пушкина и жены его, и не имел с нею совершенно никаких сношений, был же вынужден на поединок поведением Пушкина. Всем твердит, что после России все кажется ему petit et mesguin (маленьким и мизерным). На лето он переезжает с женой жить сюда.

Вел. кн. Михаил Павлович – императору Николаю Павловичу 2 (14) июня 1837 г., из Баден-Бадена. Рус. Стар., 1902, т. 110, 230.

Встретивши Дантеса в Бадене, который, как богатый человек и барон, весело прогуливался с шляпой на бекрень (вел. кн.), Михаил Павлович три дня был расстроен. Когда графиня Сологуб-мать, которую он очень любил, спросила у него о причине его расстройства, – он отвечал: «кого я видел? Дантеса!» «Воспоминание о Пушкине вас встревожило? – «О, нет! туда ему и дорога!» – Так что же? – «Да сам Дантес! бедный! – подумайте, ведь он солдат». Все это было в нем – не притворство, но таков был склад идей.

Кн. В. Ф. Одоевский. Дневник. Щеголев. Дуэль, изд 3, стр. 450.

Вечером на гулянии увидал я Дантеса с женою: они оба пристально на меня смотрели, но не кланялись, я подошел к ним первый, и тогда Дантес буквально бросился ко мне и протянул мне руку. Обменявшись несколькими обыкновенными фразами, я отошел и пристал к другим… Я заметил, что Дантес ждет меня, и в самом деле он скоро опять пристал ко мне и, схватив меня за руку, потащил в пустые аллеи. Не прошло двух минут, что он уже рассказывал мне со всеми подробностями свою несчастную историю и с жаром оправдывался в моих обвинениях, которые я дерзко ему высказывал. Он мне показал копию с страшного пушкинского письма, протокол ответов в военном суде и клялся в совершенной невинности. Всего более и всего сильнее отвергал он малейшее отношение к Наталье Николаевне после обручения с сестрою ее, и настаивал на том, что второй вызов был, как черепица, упавшая ему на голову. Со слезами на глазах говорил он о поведении вашем в отношении к нему и несколько раз повторял, что оно глубоко. огорчило его. Он прибавил: мое полное оправдание может прийти только от г-жи Пушкиной; через несколько лет, когда она успокоится, она, может быть, скажет, что я все сделал, чтобы их спасти, и что, если мне не удалось, то вина была не моя и т. д. Разговор и гулянье наше продолжалось от 8 до 11 ч. вечера. Бог их рассудит, я буду с ним знаком, но не дружен по-старому, – это все, что я могу сделать.

А. Н. Карамзин – Е. А. Карамзиной, 28 июня (8 июля) 1837 г., из Баден-Бадена. Стар. и Нов., XVII, 317 (фр. – рус.).

В понедельник был бал у Полуектовой… Странно было мне смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые.

А. Н. Карамзин – Е. А. Карамзиной, 16 июля (н. ст.) 1837 г., из Баден-Бадена. Стар. и Нов., XVII, 319.

Мы не будем видеть г-жи Дантес, она не будет появляться в свете и особенно у меня, потому что знает, с каким отвращением я увидела бы ее мужа. Геккерен не появляется тем более, его видят очень редко даже среди его товарищей. Он носит теперь имя – барон Жорж де-Геккерен.

Гр-ня Д. Ф. Фикельмон – гр-не Е. Ф. Тизенгаузен, 26 ноября 1842 г., из Вены, C-te F. de Sonis. Lettres du c-te et de la c-sse de Ficquelmont. Paris, 1911, page 35 (фр.).

Екатерина Николаевна (Дантес-Геккерен) умерла 15 октября 1843 г. от послеродового заболевания и похоронена в Сульце (в Эльзасе)… По семейным сведениям, Екатерину Николаевну угнетала мысль, что муж ее остается верен своему обожанию ее сестры. Под влиянием окружавшей Екатерину Николаевну католической среды, убеждавшей ее, что принятие веры своего мужа и детей вызовет перемену чувств в Дантесе, Екатерина Николаевна согласилась, наконец, на переход в католичество. Проволочки, однако, произошли оттого, что она желала, чтобы присоединение ее к католичеству произошло при скромной обстановке в Сульце, тогда как родственники ее мужа желали обставить этот переход торжественно и потому настаивали на совершении обряда в Париже, в церкви Madeleine. После долгих переговоров Екатерина Николаевна согласилась, но роды сына и последовавшая затем болезнь помешали ей привести в исполнение свое намерение.

С. А. Панчулидзев со слов П. О. Пирлинга, Панчулидзев, 90.

С первых же лет нашего брака Екатерина была озабочена мыслью, что все, с кем ее связывают наиболее нежные узы, исповедуют не ее религию, и что это лишило бы ее сладостного удовлетворения всецело руководить умом и сердцами своих четырех детей, – миссия, которой она была достойна во всех отношениях. Под давлением этих и других соображений моя жена решила изучить и принять католичество. Она не дала огласки своему отречению от православия из весьма похвального желания избавить от большого огорчения свою мать – единственное лицо, с которым она поддерживала постоянные сношения. Несмотря на это, Екатерина умерла, окруженная всеми утешениями нашей церкви.

Жорж Дантес-Геккерен – кн. И. С. Гагарину, 17 сент. 1847 г. Посл. Нов., 1930, № 3340.

О дальнейшей судьбе Дантеса вплоть до переворота 2 декабря 1851 г. нам почти ничего неизвестно. По возвращении из России во Францию он сначала заперся в деревне своей (в Эльзасе), а затем, в сороковых годах, выступил на политическом поприще, был избран депутатом и сначала продолжал быть крайним легитимистом. В дуэли между Тьером и Биксио Дантес был секундантом первого. Затем он из легитимистов превратился в бонапартиста.

С. А. Панчулидзев. Сборник биографий кавалергардов. СПб., 1908, стр. 89.

17 июля 1851 г. Виктор Гюго выступил в Национальном Собрании с бурной четырехчасовою речью против изменения конституции, имевшего целью облегчить президенту Луи-Наполеону путь к государственному перевороту. Гюго указывал на опасность, грозящую республике, срывал маску с президента. – «Карты на стол! Будем говорить всё, – заявил Гюго. – Как! Оттого, что мы имеем Наполеона Великого, нужно, чтобы мы имели Наполеона Маленького!» (См. Victor Hugo, Actes et paroles. Avant l'exil. 1841–1851. Paris, 1875. Pp. 326 ss.). Клика правых депутатов бесновалась, прерывала оратора, не давала ему говорить, высмеивала его. После декабрьского переворота, находясь в изгнании, Гюго выпустил сборник стихотворений под заглавием «Кары» (Chatiments). В нем помещено стихотворение: «17 июля 1851 года. Сходя с трибуны». В первых изданиях сборника (брюссельском 1853, женевско-нью-йоркском 1854) Гюго поместил обширное примечание к этому стихотворению, где привел выдержки из своей речи и выходки против него правых депутатов. Здесь находим Вьейяра, Барро, де-ла-Москова, Клари, де-Геккерена. Это – наш знакомец Дантес. В выноске к каждому из названных имен Гюго ядовито замечает: «Теперь – сенатор. 30.000 франков жалования в год». Само стихотворение начинается так:

Ses hommes qui mourront foule abjecte et grossiere,Sont de la boue avant d'etre de la poussiere…B. Вересаев.

В награду за услуги, оказанные Луи-Наполеону, Дантес был назначен им в день декабрьского переворота сенатором. В сенате он обратил на себя особое внимание своими речами в защиту светской власти пап. Во время последней империи Дантес был persona grata при дворе Наполеона III. Дантес был одним из основателей Парижского Газового общества и оставался директором этого общества до своей смерти, благодаря чему составил себе большое состояние. По словам одного из наших соотечественников, знавшего в Париже Дантеса, это был человек «очень одаренный и крайне влиятельный, даже большой оригинал; он был замешан во всех событиях и происках Второй империи».