Сны о красном мире

16

Сон был знакомым – красный туман. Только в этот раз все было по-другому. Туман был не вокруг, а под ней. Он был похож на волны пушистой ваты и казался совсем не страшным, но Милия точно знала, что этот с виду безобидный красновато-розовый с багровыми прожилками туман способен затянуть вглубь, как трясина. Только попадись – обратно уже не выберешься.

Внизу туман, а сверху – звезды. Целое множество. И такие яркие, что больно смотреть. Звезды были чужими, равнодушными. Это пугало, как и мысль о том, что можно увязнуть в тумане.

Милия посмотрела вперед. Там, пропоров вязкую ватную массу, высилась верхушка горы, над которой повис огромный лунный диск, освещенный розовым и фиолетовым. Испещренная зияющими чернотой провалами гора тоже была в этих отсветах.

Было холодно.

«Я это уже видела…»

Видение померкло и сменилось полумраком и режущей болью в левом плече. Холод остался.

Повертев головой, Милия поняла, что находится в небольшом шатре. Сквозь щель внутрь струился розовато-серый утренний сумрак. Напротив, на возвышении, покрытом мехами, спал кто-то одетый. Милия ясно различила металлические шпоры на задниках сапог. Рядом с постелью лежало что-то черное и, похоже, живое. Девушка попыталась приподняться, но плечо отозвалось такой болью, что пришлось немедленно принять прежнее положение. В ответ на эту возню тень у постели шевельнулась, и на Милию уставились горящие красным глаза варла.

Оставив попытку сесть, девушка попыталась нащупать свою рану, но даже это безобидное движение раздражало животное, и варл снова заворчал, но на этот раз громче и агрессивнее. Казалось, он готов сорваться с места и вонзить свои клыки в шею того безумца, что потревожил его сон. Милия нервно сголотнула. Зверь не унимался, хотя она лежала совершенно неподвижно. Его рычание напоминало теперь рокот мотора то приближающегося, то удаляющегося мотоцикла. Девушка во все глаза смотрела на животное и с трудом представляла себе, что станет делать, если этот монстр бросится на нее.

К счастью, когда варл совсем уж было собрался поближе познакомиться с Милией, человек на постели зашевелился, низким, хриплым со сна голосом велел варлу заткнуться и перевернулся на спину. Зверь замолчал, отполз к изголовью, улегся и, положив голову на лапы, изредка поглядывал в сторону девушки одним глазом. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Милия потянулась к ране. Оказалось, что кто-то туго перевязал плечо прямо поверх пропыленного платья. Под повязкой горел костер, а целая шайка изголодавшихся микробов уже, вероятно, пировала вовсю. Лоб оказался горячим, и просто смертельно хотелось пить. Воды чистой и прохладной, много… или хотя бы чуть-чуть мутной и теплой.

Худшее положение и представить трудно: в плену, ранена и с лихорадкой в придачу или вообще с заражением крови. Впору было жалеть об оставленных апартаментах во дворце и сонме служанок. Мечталось о ванне с лепестками роз и жасмина… Но целую ванну не выпить. И Касандани рядом не было.

Милия пошевелилась. Варл тут же приподнял голову, открыл глаза и ощерился, не издав при этом ни звука, но блеск его длинных острых клыков был более чем красноречив. Девушка замерла, варл опустил голову и снова прикинулся спящим, приглашая Милию к дальнейшим действиям.

Она шевельнула ногой и замерла – история повторилась. Еще одно движение – реакция та же. Это было даже смешно. Стоило Милии пошевелиться – варл тотчас же оскаливался, словно улыбался. Ни дать ни взять профессиональная модель перед объективом. Это издевательство продолжалось до тех пор, пока зверюга не перестала обращать внимание на бессмысленные движения пленницы. Неожиданно подумалось, что не будь температуры, притупившей чувства, она вряд ли решилась бы на подобную игру с псом. Достаточно было вспомнить о том, что во дворце эти животные служили прекрасным средством избавления от «ненужных» людей.

Воспользовавшись невнимательностью сторожа, Милия умудрилась-таки приподняться и сесть.

– Касандани, – тихо позвала она, разглядев чуть дальше от себя несколько теней, похожих на спящих людей. – Касандани…

Варл настороженно повел ухом, но, не услышав более ничего подозрительного, снова задремал. Надеясь, что зверь потерял к ней интерес, Милия решила выбраться наружу, просто вдохнуть свежего воздуха. Благо, выход был совсем рядом. Сжав зубы и кривясь от боли, девушке удалось подняться без особого шума, на легкие шорохи варл просто перестал обращать внимание. Несколько крадущихся шагов – и она у входа. Рука потянулась, чтобы откинуть клапан…

– Стой, где стоишь, – раздался приглушенный мужской голос, – если не хочешь, чтобы я спустил на тебя пса.

Услышав рычание угрожающе близко от себя, Милия медленно опустила руку.

– Теперь повернись и возвращайся на место, – речь пустынника звучала резче и гортаннее, чем у кочевников, но понять было можно, да и кто бы не понял, окажись он в такой же ситуации?

Милия вернулась и села, подобрав под себя ноги. От резкой смены положения перед глазами заплясали пятна, а сидящий напротив пустынник ненадолго раздвоился.

– Ты обманула моего варла, женщина, – в голосе явно слышалось изумление.

– Тебя это удивляет? – проговорила девушка, с трудом ворочая языком, как при сильном опьянении.

– Нет, – ответил пустынник, – радует: умная женщина стоит дороже.

– Мне жаль.

– Что? – не понял он.

– Мне жаль, – повторила Милия. – Потому что, если у тебя нет знакомого лекаря, то на одном уме много не выгадаешь.

– Подойди, – приказал он.

Милия поднялась и неверными шагами – все вокруг качалось – приблизилась к пустыннику… кам. Они встали и вынули из болтающихся на поясе ножен кинжал, их руки взметнулись, и Милия мысленно распрощалась с жизнью. Однако острие разрезало лишь наложенную на плечо повязку. Тем не менее, потрясение и лихорадка поспособствовали тому, что девушка вновь провалилась в темноту.

На этот раз, придя в себя, Милия не спешила открывать глаза. Ее немного знобило, голова была на удивление ясной, и боль в плече совсем не чувствовалась. Судя по покачиванию и поскрипыванию, она лежала на медленно едущей открытой повозке. Слышались голоса, смех, пахло кожей, лошадьми и пылью, а рядом кто-то сидел и тонким голосом уныло тянул песню с однообразным мотивом. Что-то про дороги, бескрайние равнины и суженого, который уехал и все не возвращается к истосковавшемуся по любви сердцу. Внезапно песня оборвалась. Открыв глаза, Милия увидела склонившееся над собой личико Касандани на фоне клубящихся облаков.

– О, дана! Ты вернулась! Хвала Небесам! Этот Демон Пустыни, Хоэ Ксандхар, говорил, что, если бесы беспамятства не отпустят тебя до завтрашнего утра, он велит своим рабам закопать тебя, как умершую.

– Действительно, хвала Небесам, – отозвалась Милия и, приподнявшись, села.

По обеим сторонам тянулся унылый пейзаж Пустынного плато: песок и камни, камни и песок, да еще какие-то колючки, гордо именуемые у кочевников травой. Впереди и позади – длинная, кажущаяся бесконечной вереница повозок, фургонов, телег, всадников и пеших темной лентой резала равнину надвое. Но как мало походил этот караван на мирный обоз кочевников, хотя внешне все было практически таким же. Вот только вооруженных людей с холодными глазами было вдвое, если не втрое, больше, и там, ближе к голове каравана, как сказала Касандани, шла колонна закованных в кандалы мужчин, которых не убили, и женщин, молодых и сильных, способных работать. А следом, на телеге, везли детей.

– Где мы? Куда едем? Кто такой Хоэ Ксандхар, и куда, интересно знать, исчез мой амасаи25? – Милия подобралась поближе к девочке, которая управляла телегой, запряженной парой гнедых тари.

– Где мы? – повторила Касандани, с улыбкой глядя, как девушка пытается завернуться в плащ, поскольку тот, кто накладывал повязку, явно не позаботился сохранить в целости хотя бы часть платья («Выходит, знают уже, кто я?»). – Мы почти в двух днях пути от того места, где на нас напали.

– А кто меня…

– Лечил? У пустынников есть лекарь, знаешь, ты была такая грязная, и он сказал, что не прикоснется к тебе, пока… Ты из Фагии, да? А это правда, что там девушек держат в темных комнатах, чтоб у них кожа была бледная, как королевский мрамор?

– Касандани, погоди, ты всегда так трещишь или это специально для меня?

– Прости, просто я так обрадовалась, что ты жива.

– Ты не знаешь, где мой амасаи? – снова спросила Милия; в широком поясе были спрятаны оставшиеся драгоценности и… вестал.

– Забудь о нем, дана. Пустынники выпотрошили все, что можно было, и у живых, и у мертвых. Даже серебряные сережки из ушей у малышни повыдирали, ненасытные. А их шейт26, это вроде нашего ванха, Хоэ Ксандхар, вот уж мерзкий тип! Как увижу, так и хочется рожу его гадкую исцарапать, а был бы нож, – подбородок Касандани задрожал, и она отвела глаза, – убила бы… За отца убила бы, гада…

Милия коснулась вздрагивающих плеч Касандани, и к горлу подступил комок. Шмыгнув носом, девочка сухим, бесцветным голосом рассказала, что случилось после того, как пустынники настигли кочевье ванха Саура.

Бой был недолгим. Напавшие просто задавили числом. Тех, кто сдался, тут же заковали, а пытавшихся сопротивляться – убили. Пожилые, умудренные опытом люди были в почете у кочевников, они были сванами, старейшинами. К ним приходили за советом, они знали, когда устраивать свадьбы, кого назначить ванхом, когда и с кем торговать… А в граи27 пустынников никогда не встретишь мужчин или женщин старше шестидесяти. Старый человек для них обуза, и его убивают, когда приходит время, если он не уходит сам. Именно поэтому, разобравшись с воинами кочевников, пустынники согнали в кучу всех старых людей и перерезали, как скот. Некоторые даже, смеясь, показывали дружкам свои «лучшие удары». Так же поступили с маленькими детьми, тяжело раненными мужчинами и женщинами, которые пытались защитить своих малышей. А затем закованным в кандалы кочевникам велели собрать всех убитых, разрубить одну из телег, обломками и всем тем скарбом, который пришелся пустынникам не по вкусу, обложить тела и поджечь.

– Тебя тоже хотели бросить в огонь, дана, ты была в крови и без памяти, но ванх Саур сказал, что ты благородная. Демон Пустыни, видно, хочет вернуть тебя семье за выкуп.

– У меня нет семьи, Касандани.

– А муж или жених?

– Я сбежала от него накануне свадьбы, – ответила Милия, улыбнувшись уголками губ, и вытерла слезы, вызванные рассказом девочки. – И, кроме того, я вовсе не благородная, так что нечего звать меня даной. И я не из Фагии и ничего не знаю о том, как там обращаются с девушками. А если ты и дальше будешь задавать столько вопросов, я… Я тебя выдеру, несносная девчонка!

Касандани даже рот открыла. Но, похоже, угроза порки не казалась ей слишком страшной или она просто не считала Милию способной на это, поскольку…

– Но у тебя такая светлая кожа! – за этим последовал хлопок по лбу. – Какая же я дура! Ты из Сойла, да?

Милия вдохнула, выдохнула и невероятно спокойным голосом, который сделал бы честь любому удаву, сказала:

– Вероятно, мой отец был сойлийцем.

– Ну, это ничего не меняет, – с видом знатока сообщила девочка.

– А как ты оказалась рядом со мной?

– Кто-то же должен был за тобой ухаживать! И потом, я была вместе с тобой до… Ну… Они подумали, что я – твоя служанка. Я и не отпиралась, не очень-то хочется месить пыль с цепями на ногах. А лекарь пустынников старый, ему за всеми не уследить, у них ведь тоже раненых полно. По-моему, он немного не в себе, этот лекарь. Я бы на его месте давно сбежала, а то тюкнет кто-нибудь добряка по лысеющей макушке.

– Может, ты знаешь и то, куда мы направляемся?

– Еще бы! Нас везут в Сор-О, на Большой невольничий рынок. Мы же теперь рабы Хоэ Ксандхара. – Касандани сбросила платок, оттянула край выреза и, выставив левое плечо, показала Милии багрово-черный рубец клейма – литерный знак «хаб», первый в слове «хафадстах» – «невольник, раб». Кроме того, на запястье девочки появилось новое украшение. Это был тонкий металлический браслет, на котором значилось имя раба и его владельца.

«У Исиды был ошейник. И такое же клеймо».

Милия невольно потянулась к своему раненому плечу. У нее не вызывало сомнений то, каким образом помечают работорговцы свой товар: такой след могло оставить только каленое железо.

– Не бойся, тебя Демон Пустыни велел не клеймить. Это хороший знак.

– Кого же благодарить на этот раз: Небеса или Священную силу? – буркнула девушка, сжав в кулаке бордовый бархат плаща.

Откуда-то из глубины поднималось волна раздражения, и Милия вдруг отчетливо поняла, что не прочь кого-нибудь убить. А в первую очередь того, кто втянул ее в эту невозможную историю в красных тонах.

«Ваша кровь такая же красная, господин Солар? Или белая, как ваше лицо?»

Впереди раздался свист и крики, и повозки стали постепенно останавливаться.

– Что это?

– Привал, – ответила Касандани и натянула вожжи. Тари остановились, тут же принялись похрапывать и даже пытались поглядывать на возницу, требуя пищи и воды. Касандани соскочила с телеги, держа в руках две сумки с насыпанным туда кормом, и поочередно надела их на морды тари. Лошадки довольно захрупали чем-то, Касандани вернулась за широким ведром, налила туда воды из огромного кожаного бурдюка и опять пошла к тари, а Милия легла и принялась смотреть на лениво перекатывающиеся волны облаков.

Не прошло и десяти минут, как откуда-то сбоку послышался сухой надсадный кашель, сопровождающийся звуком волочащейся по земле цепи. Милия привстала и увидела невысокого пожилого мужчину с лицом цвета обожженной глины и в столь живописных лохмотьях, что нельзя было определить, чем являлась его одежда в лучшие времена. Поверх «костюма» через плечо была перекинута видавшая виды холщовая сумка со множеством карманов и карманчиков. Венчала весь наряд потрепанная соломенная шляпа, из-под которой торчали редкие длинные седые волосы, больше похожие на пружины. Под картофелиной носа красовались жиденькие красные с проседью усы и такая же бороденка, а над живыми темными глазами нависали огромные кустистые брови. Старик снова закашлялся, и на его глазах выступили слезы.

– Очнулась-таки, – проговорил он, совладав с кашлем.

– Вы лекарь, – догадалась Милия.

– Он самый, – подтвердила Касандани, выглядывая из-за тари.

– Какой я вам лекарь, безмозглые девчонки! – возмутился старик с таким пафосом, что девушка едва удержалась от смеха. – Я, Даас гоа Саттмах, магистр медицины Высшей школы Ксанта, был удостоен самой высокой награды – ордена Лилового априса, который мне вручал лично их величество Фабиа Гар V Ксантийский. А вы – лекарь.

Почтенный Даас гоа Саттмах набрал было воздуха, чтобы продолжить тираду, но снова раскашлялся, потом вздохнул и с затаенной грустью в глазах добавил:

– Это все в прошлом. Мое первое и последнее путешествие закончилось в этих песках несколько лет назад, и теперь я просто жалкий раб Хоэ Ксандхара, да к тому же еще и старый.

Старик вздохнул, подошел вплотную к повозке, дотронулся до лба Милии сухой шершавой ладонью, пощупал пульс, заглянул в глаза, побурчал что-то себе в усы, потом порылся в своей сумке, достал какой-то пузырек с темной жидкостью, капнул из нее себе на пальцы и растер снадобьем виски девушки. В воздухе ощутимо запахло лесной мятой, самой обыкновенной земной мятой, и как-то горько защемило в груди.

– Что это? Что это? – вырвалось у Милии, и она едва не вывалилась из повозки, потянувшись за пузырьком.

– Это экстракт менха, невежественная девчонка, – высокомерно ответил лекарь и предусмотрительно запихал бутылочку поглубже в сумку: кто их знает, этих сойлиек? – Менх улучшает кровообращение, придает бодрость, снимает головную боль и… много чего еще. Не положено тебе это знать. О! А вот и хозяин пожаловал.

Хоэ Ксандхар еще не подъехал, а спина старого магистра уже привычно согнулась крючком. Когда пустынник приблизился, лекарь согнулся еще ниже, подобострастно улыбнулся, приподняв голову, заблаговременно освобожденную от шляпы, и поспешил убраться подальше как от копыт кротта, на котором восседал Демон Пустыни, так и от сапог шейта с длинными шпорами. Еще издали, увидев кротта, Милия обрадовалась, решив, что это ее Вихрь, живой и невредимый, но при ближайшем рассмотрении морда лошади оказалась совершенно чужой. Словно материализовавшись из тени, из-за кротта вынырнул гибкий варл, черный, с огненно-рыжими подпалинами на боках. Во всаднике Милия узнала хозяина шатра. Теперь ей представилась возможность рассмотреть его как следует: далеко не красавец, но высокий и широкоплечий. Лицо скуластое, с волевым подбородком и острым прямым носом, тонкие губы и черные глаза с тяжелыми монгольскими веками, шрам на высоком лбу и длинные темные волосы неопределенного оттенка. В пустыннике чувствовалась необузданная сила и стремительность, как у кротта. Взгляд был тяжелым и подавлял. Знакомый голос велел:

– Подойди.

Милия послушно выбралась из повозки, стараясь не очень тревожить вновь занывшее плечо. Горячий песок обжег ноги, с которых какой-то «благодетель» позаботился стащить сапоги. Хорошо хоть плащ оставили, и было чем прикрыть то, что осталось от амазонки. И в глаза Ксандхару смотреть не хотелось, поэтому Милия тщательно исследовала свои ноги, присыпанные песком (а жегся он просто убийственно), стоя возле головы кротта и чувствуя макушкой тяжелый взгляд пустынника.

– Назови свое имя.

Милия молчала. В данный момент ее беспокоило то, что если в течение нескольких минут она не уберет с песка свои ноги, то к утру они просто покроются волдырями.

– Назови свое имя, – повторил Демон Пустыни.

Девушка подняла голову и наткнулась на каменный, не предвещающий ничего хорошего взгляд Хоэ Ксандхара. Пустынник шевельнулся, кротт беспокойно переступил копытами, а варл, что сидел неподалеку, опустив тощий зад в песок и, никак не реагируя на его температуру, бросил на Милию косой взгляд, задрал морду и словно спросил у хозяина, не вцепиться ли зубами в голые ноги строптивой рабыни?

– Почему молчишь? – лишенным эмоций голосом осведомился Ксандхар.

– Думаешь, приятно стоять босиком на горячем песке? – спросила девушка, переступая с ноги на ногу.

Не говоря ни слова, пустынник нагнулся, обхватил девушку чуть пониже груди своей ручищей, легко, как перышко, поднял и усадил на кротта впереди себя. Милия и моргнуть не успела. По крайней мере, горячий песок остался внизу.

– Поговорим в моем шатре, – сообщил Хоэ Ксандхар, и последнее, что видела девушка перед тем, как оказаться у шатра пустынника, был сочувственный взгляд Касандани.

Демон Пустыни резко осадил кротта, выскользнул из седла, едва не наступив на бросившегося ему под ноги варла. Пнул животное носком сапога и скрылся в шатре. Милия осталась сидеть.

Вокруг разрастался целый городок из пестрых шатров. Вероятно, в один из тех дней, когда девушка была без памяти, к воинам-пустынникам присоединился обоз с женщинами, детьми, низкорослыми, похожими на коз животными и всяческим хозяйским скарбом. Женщины устанавливали шатры из разобранных на части фургонов, разводили костры и что-то готовили на огне.

«А дрова они что, с собой возят?» – подумала Милия и сглотнула вязкую слюну, которой наполнился рот от запахов, доносящихся из парящих котелков.

У костров кучками сидели воины, отложив оружие и мирно беседуя, прикрикивая иногда на носящихся по лагерю ребятишек или кокетничая с проходящими мимо женщинами и девушками. Вполне мирная картина, если не считать нескольких десятков пленных кочевников-мужчин, скованных по четверо цепями, концы которых были вделаны в бревно громадных размеров. Рядом с ними сгрудились женщины со связанными веревкой руками, прижимая к себе измученных детей. Все они сидели на песке и жадно вдыхали запах пищи. На них никто не обращал внимания, да и могли ли эти голодные и уставшие от долгого перехода люди думать о побеге?

Держась за луку седла, Милия перекинула левую ногу и села по-мужски. Огляделась. Никому не было до нее дела. Когда девушка взяла поводья, кротт заволновался, раздувая ноздри, заплясал, но быстро успокоился, почувствовав опытного наездника. Милия обняла шею животного погладила жесткую гриву, заплетенную в косы, и прошептала несколько слов на саффском, которым ее научил дан Глисса во время первого урока верховой езды. Выпрямилась, бросила беглый взгляд вокруг себя и, не жалея обожженных пяток, ударила в бока лошади.

Кротт взвился на дыбы и рванул вперед. Он легко перемахнул через костер, попавшийся на пути, как кегли разметав бросившихся к нему пустынников. Остальные кинулись врассыпную, но быстро опомнились и пустили вслед несколько стрел. Может, стрелки попались неважные, а может, в спешке не смогли прицелиться, но эти первые беспорядочные выстрелы не причинили никакого вреда, повтыкавшись в попавшийся поблизости шатер. Лавируя между коническими строениями под градом стрел, одна из которых оцарапала Милии щеку, а другая, пропоров полу плаща, так и осталась висеть, кротт опрокинул размахивающего головней пустынника, выскочившего наперерез, перемахнул через телегу и вырвался на простор.

Радость была недолгой. Боло со свистом рассекло воздух и обвило задние ноги кротта, тот упал, громко хрипя и пытаясь встать, а девушка лежала в пыли в метре от него и стонала от дикой боли в плече и бессильной злобы.

Спустя некоторое время Милия стояла на коленях перед Хоэ Ксандхаром. Руки были связаны за спиной, боль тупыми толчками отдавалась в плече, затуманивая сознание. На этот раз девушка смотрела в глаза пустынника. Его лицо было перекошено от ярости.

– Имя!

– Соноран.

Обжигающий удар. Из разбитой губы потекла кровь. Хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть Ксандхара, но они не закрывались, продолжали смотреть. Нагло. С вызовом.

«Где же твоя Священная сила, братец Шеам?»

– Имя!

«Какое имя, гад, которое из них? Я ведь даже не знаю, кто я на самом деле».

Снова удар. Голова гудела, как колокол.

– Имя! – в который раз повторил пустынник хлестким, как пощечина, тоном.

– Милия Стейл Альдо, – одними губами произнесла девушка, пустынника это устроило, и он слегка поостыл.

– Едешь из Роккиаты? – спросил Демон Пустыни.

Милия кивнула, и растрепанные волосы прилипли к мокрым от слез щекам. Не стоило показывать слабость перед Ксандхаром, но девушка ничего не могла с собой поделать. Единственным, что ей удавалось, это держаться в вертикальном положении. И смотреть в глаза шейта.

– В Сойл? – в голосе ехидные нотки, а на лице полуулыбка, как будто что-то знает.

– Нет, – тихо сказала Милия, потому что на большее не было сил, – не в Сойл. Пока. А у тебя кишка тонка меня туда отвезти, – и сжалась в ожидании нового удара, но его не последовало. Вместо этого к ее коленям упал сверток, нет, не сверток, одна из ее седельных сумок. От удара она раскрылась, но Хоэ Ксандхар не поленился нагнуться и вывернуть содержимое на пол так, чтобы Милии было лучше видно. В куче лежало кое-что из одежды и туалетных принадлежностей, пояс-амасаи с выпотрошенными карманами, драгоценности, немного денег, а сверху вестал и книга Наставника Кирима. Пустынник снова нагнулся и поднял вестал.

– Что это? – спросил он.

– Вестал. Это подарок. Может, вернешь?

Наверное, легче было уговорить лису расстаться с Колобком. Хоэ Ксандхар даже не прореагировал на просьбу.

– А книга? – поинтересовался он. – Ты знаешь знаки письма?

– Эти? Немного, – честно ответила девушка.

Демон Пустыни намотал цепочку вестала на пальцы и поднял книгу. Ему было любопытно, и хотя читать он не умел, всегда испытывал трепет перед книгами. Они казались Ксандхару живыми, потому что могли говорить с теми, кто их понимал.

– Что в ней? – спросил шейт почти доброжелательно, продолжая вертеть книгу, разглядывая со всех сторон.

– Магия разума, – вырвалось у девушки.

Пустынник отшвырнул книгу, словно вместо нее в его руках оказалась раскаленная болванка. Его глаза гневно сверкнули, он шагнул к Милии, рывком поднял ее на ноги, схватил за волосы и, глядя на нее сверху вниз, медленно произнес:

– Я продам тебя на рынке, как скотину, сойлийская шлюха. За большие деньги и… Я знаю кому.

Потом он кликнул стоящего снаружи воина, а когда тот вошел, швырнул девушку к нему и коротко приказал:

– Заклеймить.

Проявление слабости такого человека, как Хоэ Ксандхар, стоит дорого, особенно если ее видят чужие глаза. Теперь Милия это знала.

Последние четыре дня перед приездом в Сор-О прошли как в тумане. Это время Милия провела в наглухо закрытом фургоне вместе с несколькими другими женщинами, которые шарахались от нее как от чумы и не разговаривали с ней. Два раза в сутки пленниц выпускали по нужде, один раз приносили воду, хлеб и немного сыра. Вместе с едой приходил старый лекарь, возился с плечом Милии и синяками на лице, оставленными тяжелой рукой пустынника, и мазал какими-то мазями воспалившийся ожог клейма. Закончив с лечением, старик брал в руки кожаную чашку с водой, хлеб и долго уговаривал поесть, потому что иначе все его врачевание варлу под хвост. А уходя, качал головой и что-то бормотал себе в усы.