Сны о красном мире

14

Сначала пришел звук, механическое монотонное пиканье. Пахло странно: холодным кафелем, одноразовыми простынями, дезраствором, отчаянием. Больница? Милия открыла глаза. Потолок. Белый. Плоский стеклянный плафон. Стены от потолка до середины белые, от середины до пола забавного персикового цвета. Окно большое. Сквозь приоткрытые жалюзи теплый свет. Рисует на персиковом и белом полосы, дробится бликами на стойке капельницы. Прозрачная трубка, зеленоватый венчик катетера, прижатый к коже полоской пластыря. Спокойно.

Сбоку шевельнулись. Милия отвернулась от окна и посмотрела в другую сторону. Тумбочка с пустой столешницей. Стул с металлической спинкой. На стуле пожилой мужчина в костюме и наброшенном на плечи халате. Светлое лицо, черные глаза, волосы цвета пыли забраны на затылке…

– Папа, – просипела девушка, дернулась подняться, но отозвавшаяся ноющей болью упакованная в гипс левая рука, стянутые тугой повязкой ребра и закружившаяся от резкого движения голова заставили откинуться обратно на подушку.

– Папа, – во второй раз вышло лучше, – как я здесь… Это все сон?

– Нет, милая, ты дома.

– Владлен Федорович, – раздался голос и в палату зашел старый знакомый доктор-вампир.

– А, Мастер Теней, как поживаете?

– Милена, – имя неприятно резануло слух, – вы пришли в себя! Чудо какое-то, врачи говорили, что, в лучшем случае, к вечеру! – Отец подмигнул, а доктор Вальмон, войдя, встал за спинкой стула, там, куда не падал сочащийся из окна свет. – Если вы достаточно хорошо себя чувствуете… Меня тут просили, эм, побеседовать…

– Я подожду в коридоре, – сообразил отец и оставил их одних.

Вальмон остался стоять, только положил на спинку стула руки с длинными птичьими пальцами, сжал никелированную трубку, отпустил.

– Когда вас нашли и пытались узнать имя или кому можно позвонить…

– Несла чушь на тарабарском языке и говорила дикие вещи? – перебила девушка, наблюдая, как психиатр перебирает пальцами.

– Не совсем. Вы сказали: «исходная точка», «тень» и «позвоните Зарову».

– Позвонили?

– В вашей сумке нашли документы. По ним – вашего отца. Я теперь при нем вроде патронажной медсестры, – улыбнулся Вальмон. – Владлен уже больше месяца, как не в больнице, а у меня выходной и я просто составил компанию. Но я хотел о другом. Ваши вещи, одежда, то состояние, в котором вас нашли…

– В парке?

– Да, в парке, – подтвердил мужчина и Милия согласно кивнула. – Все решили, что вы сбежали из секты, где вас били и черт знает что еще.

– Били и… знаете, доктор, ну у вас и мысли.

– Сотрясение, перелом руки и трещины в ребрах, синяки и ссадины…

– Просто с лошади упала на полном скаку.

– Что?

– Упала, говорю, с лошади. Неудачно. Приятного мало, но уж получше, чем секта. Зря в больницу не пошла сразу, каюсь, – ответила девушка и посмотрела в серые глаза Вальмона.

Чтобы передать что-либо другому человеку, например, слепок памяти, мысль или просто образ, сначала нужно установить связь, а глаза не зеркало души, нет, глаза – это дверь.

– Упали с лошади, – повторил мужчина сразу заторможено, но потом его речь выровнялась, – конечно, сейчас это модно, ролевые игры, косплей.

– А вы «секта», «били»…

Ее оставили одну только к ночи. Процедуры и разговоры закончились, сквозь жалюзи, которые никто так и не закрыл, с улицы светил холодным синим фонарь. То дивное лекарство, придающее организму состояние отрешенной созерцательности, все еще присутствовало в крови, но думать это как раз не мешало.

Связь распалась, это было больно и одновременно легко, как будто Милия бабочкой вывернулась из уютного, но ставшего тесным кокона, и осторожно расправила радужные крылья, пока еще хрупкие и невесомые. Зерно тумана никуда не делось, подобрало тонкие нитяные отростки, завернулось в них и притворилось клубком шерсти, сунутым на антресоли. И не нужно, и выкинуть жалко.

Она здесь уже неделю, долгую и нудную. Вставать запрещали. Сначала она слушалась, потом перестала и развлекала себя неспешными прогулками из одного края длинного коридора с окном на торце до другого с таким же окном. Здесь было полно энергии. Бесцветной, серой. Только ей почти никто не пользовался, исключая ту, что жила в приборах и розетках. Эта цвет имела. Яростный белый. Иногда колючий голубой. У медсестры, которая приходила менять капельницу, оболочка слегка отливала спокойным синим, у заведующего отделением она была цвета грозы. Отец привычно светил розовым и серым, золотая клякса потеряла четкие очертания. Серого стало больше.

«Получу тень и стану как он», – вспомнились сказанные им однажды слова. Проверить теорию принадлежности к миру пока было проблематично. Разрезанный пластинками жалюзи свет в палате и невнятный из коридорных окон, которые оба неожиданно выходили в какие-то внутренние дворы, для этого не подходил, а наружу девушку не пускали. Вот Вальмон был занятной фигурой. Его энергетическая оболочка имела четкие границы, как и у всех, основным цветом был серый, а уже по серому – серебристо-розовые, перетекающие друг в друга ленты. Люди Сойла и раньше приходили в Тень, так ей говорили.

Она прошла от окна до окна несколько раз, прежде чем выбрала то, у которого остаться. Сегодня победило то, на подоконнике которого был длинная царапина, а стекло в верхнем левом углу отливало зеленым. В серый заасфальтированный двор из-за угла здания заглядывал тополь. Ветки топорщились молодыми листьями. Милия ушла в Тер весной, и в весну вернулась, чуть позже, но все таки… Исходная точка. Странные выверты пространства. И времени. Логически рассуждая, здесь должно было пройти вдвое больше времени, а вышло наоборот, словно кто-то играл с ней, бросая, как воланчик в бадминтоне. От одной ракетки до другой. Одна ракетка старая, с истершейся ручкой и чуть провисшими нитями, но привычная и удобная. Вторая – новая, яркая, бьет хлестко, и воланчик летит дальше или выше, смотря как ударить. А еще есть уличный пес. Он сидит в кустах. Ему тоже хочется играть, и поэтому, когда воланчик оказывается на земле, радостно хватает его и носится с ним по лужайке, выписывая кренделя.

Девушка улыбнулась и приложила ладонь к стеклу. Холодное. В стекле, поверх двора угадывалось ее отражение. Больничная рубашка, халат, волосы в косе, пряди по сторонам выбились и щекочут щеки. Взгляд отрешенный и немного безумный. Ее продолжали считать жертвой сектантов – всем память не поправишь. Приходил замученный следователь. Исписал кучу бумаги и ушел. Заров тоже приходил. Вчера.

Это было тяжело. Милия не думала, что увидеть его снова будет так… тягостно, виновато, неловко и еще много всяких «так».

– Опять? – спросил он вместо приветствия, и она согласилась.

Он положил на подоконник, другой, не этот, вчера она была в другом конце коридора, ее сумку с Тер. Милия помнила, как собирала ее перед тем, как покинуть Саэну, но совсем не помнила, как положила в нее то, с чем явилась из Тени. Два мира в одной сумке. Заров, окно, мучительный безмолвный разговор. Прошлое нагнало и стало рядом.

До слез было жаль погибших дан Верена и Этину. Альда, от которого она, получается, опять сбежала. Анжея, который пришел, когда она позвала. И когда не звала, приходил тоже, обнимал чужими руками и смотрел из других глаз. Зарова она тоже не звала, а он пришел.

– Как ты?

Милия пожала плечами. Заров стоял рядом, и она чувствовала его запах. Туалетная вода была та же. И тепло, которым он всегда делился, тоже было. От этого было еще тяжелее, поэтому девушка смотрела на его отражение в стекле и говорила с ним же, с отражением.

– В твоей квартире отец живет, – зачем-то сказал он, хотя и так все понятно было, квартира ее и отец тоже. Где ему еще жить?

– Спасибо, – сказала Милия, не надеясь, что Заров поймет, за что, но он понял и кивнул.

Не за сегодня, за то, что было тогда. Она ведь его не благодарила.

Ушел, не прощаясь. А сумка осталась лежать. Надо было куда-то деть книгу, пока отец не заметил. Вот интересно, а два предмета из разных миров и времени практически в одной точке пространства тянут на временной парадокс?

На стекле вокруг ладони образовался ободок испарины, как ореол энергетической оболочки. Если ладонь убрать, ободок останется, ненадолго. Вдруг подумалось, почему-то на Тер ее всегда окружали пути и двери, а здесь – отражения и окна, словно мир пытался отгородится от нее стеклом. Смотреть можно, трогать нельзя. И она смотрела, оставляя стеклам отражения и медленно тающий, оставшийся от прикосновения к холодному стеклу, ободок.

Время всегда любило над ней пошутить: бесконечно тянулось резиной, застывало хрупким утренним ледком, проваливалось ямами, скакало вспугнутой лягушкой. Милия так и не поняла, куда делся месяц. Тень кутала серым пледом обыденности, почти вернулись привычные заботы и скучные мысли. Если бы не явления. Так девушка назвала выбивающиеся из общего потока события.

Первым по праву можно было считать обнаружившегося рядом с койкой в больнице отца. Вторым явно был Заров с сумкой сокровищ. Третьим явился Сарк. Просто подошел к ней на крыльце магазинчика, куда она ходила за покупками, и взял из рук пакет.

– И долго ты здесь прятаться собираешься? – спросил он, как ни в чем ни бывало шагая рядом, высокий, в щеголеватом костюме, шарфе и черном расстегнутом пальто. Стрижка делала его классически красивое лицо моложе, но глаза выдавали. Из глаз смотрел Туман.

Милия так и не ответила.

Они молча дошли до парка. Сарк сел на скамейку, небрежно закинул ногу на ногу и жестом пригласил присесть рядом. Пожала плечами и присела. Почему бы и нет. Погода хорошая, почти летняя, солнце сквозь листву… Компания так себе, но все равно же не отстанет.

– Сам же сказал, что пройти нельзя, – ответила девушка на заданный еще у магазина вопрос.

– Тебе можно, – отозвался он, заглянул в пакет, бесцеремонно добыл бутылку с газировкой, открыл, и, сделав пару глотков, улыбнулся.

– С чего вдруг такие привилегии? – опешила от этой улыбки Милия.

Я-мы, – ткнулся в сознание образ.

Клубок шерсти зашевелился, расправляя онемевшие ниточки-волоски, и с любопытством потянулся наружу к родственному и более сильному собрату.

– Я не сюда собиралась

– Мир решил иначе. Решил временно исключить из уравнения неизвестную переменную. Слишком много вариантов развития. Сначала я решил, что ты якорь, теперь не уверен.

– Назови тогда и себя, раз решил развешивать ярлыки.

– Гай Ринар Сарк, Мастер Иллюзий, – сойлиец приподнял несуществующую шляпу.

Сейчас на этой скамейке в парке, в костюме и пальто, этот чуждый и чужой миру человек (человек ли?) смотрелся естественнее и органичнее, чем она сама, родившаяся здесь, под этим солнцем. Кстати… Девушка поднялась, отошла в сторону, туда, где на мощеной дорожке лежало яркое солнечное пятно. Тень была. У самых ног, короткая, как и полагалось приличной тени в середине дня. Непонимающе посмотрела на Сарка.

– Это так не работает. Сейчас солнце не активно, и ты видишь отражение только физического тела. Про магнитные бури слышала? Будут – попробуешь.

– Почему работает на Тер?

– Потому что Стейл всегда активна, облачный слой, как фильтр, и обычные люди ничего не чувствуют, впрочем, они же там родились, они и не должны ничего чувствовать, только самые сильные всплески и когда фильтра нет.

– День Звезды, – проговорила девушка

– Именно, – подтвердил Сарк.

– Почему сойлийцы чувствуют?

– Ты разве не учила наши знаки? «Сойл» значит «пришелец, чужак», просто мы пришли на Тер давно и попытались… ассимилироваться.

– И что?

– Ничего. У сойлийцев с Тер и коренных терианцев не бывает детей, вообще, абсолютная генетическая несовместимость. Мир нас не принял, и мы искусственно привязали себя к нему. Это обмен. Мы кормим силой его, он – нас.

– Генетическая несовместимость? Ассимилироваться? Откуда такой богатый словарный запас?

– Я иногда живу здесь. Не именно здесь, вообще.

– Я поняла.

– Идем, твой отец ждет.

– Он ждет не тебя, а…

– Друга своего отца, все верно, – встал, забрал пакет, и пошел по дорожке к выходу из парка.

Милия вошла в квартиру вместе с ним. Отец был рад и суетился, стараясь обиходить гостя. В груди занозой сидела мелочная подленькая обида на отца за это гостеприимство, чай и ликер, но Влайд не знал всего. А обида все равно была. Поэтому девушка просто ушла, отговорившись тем, что не хочет портить мужскую компанию своим присутствием.

Она побродила по району, потом присела на скамейку напротив детской площадки. Детки были светленькие и радужные, особенно малыши. Они светились и излучали изумрудную радость, искрящееся золото восторга, разбрызгивали ультрамариновые капли любопытства и ярко фиолетовые обожания. Это было куда приятнее, чем лицезреть в квартире его.

О том, чтобы вернуться на Тер, она с отцом не говорила. А Влайд ждал. И чем напряженнее становилось ожидание, тем сильнее она стискивала зубы, чтобы слова не прорвались наружу и не разрушили маленький уютный серенький мирок. Она лишилась одной связи и спешно создавала другую, боясь, что времени быть рядом осталось ничтожно мало. Явление Мастера Иллюзий было тому подтверждением.

Девушка устроилась заменять по выходным продавца в газетном киоске. Работа была необременительной, и она даже радовалась, когда приходилось выходить чаще. Отец уверенно обжил квартиру, и порой Милия чувствовала себя родственником, который приехал на пару дней, а остался навсегда: домочадцы терпят, но вздохнут с облегчением, если гость уедет. Сегодня было воскресенье и киоск закрывался рано. Погода уже практически летняя и народ на улице радостно подставлял солнцу лица и плечи, улыбался. Хотелось не спеша пройтись, но новые туфли к прогулкам не располагали. Хорошо хоть до остановки было недалеко.

Перед выходом из автобуса девушка краем уха услышала обрывок про аномально сильные вспышки на солнце и сопровождающие это явление магнитные бури. Любопытство тут же принялось толкать на эксперименты. «А почему бы и нет», – подумала она и решилась.

Милия долго бродила по парку, выбирая достаточно открытое и безлюдное место, стояла под раскидистой кроной старого клена, наблюдая, потом осторожно вышла, продолжая оглядываться по сторонам. Солнце стыдливо прикрылось облачным лоскутом, отказываясь от участия в авантюре, и лужайка оказалась в тени. Девушка почувствовала себя глупо. Она торчала посреди лишенного деревьев пятачка с редкой травой и ждала, пока ветер не отнесет облако в сторону.

В кустах зашебуршались, потом оттуда выбралась девочка лет десяти в расстегнутой спортивной кофте, коротковатых линялых джинсах и старых кедах.

– Зачем стоишь? – глядя по сторонам, словно странная тетка ее совсем не интересовала, спросила девочка.

– Жду, пока солнце выглянет.

– А когда выглянет, то что?

– Хочу посмотреть, будет от меня тень или нет.

– Тебя вампир покусал? – серьезно спросила малявка и уставилась на шею Милии в поисках следов.

– Нет.

– Тогда будет.

– А вдруг нет?

– А так бывает?

– Иногда, – ответила девушка, в очередной раз посмотрела наверх, и свет затопил глаза.

Руки вскинулись сами собой, одеваясь в золотое сияние, потянулись в стороны узкие клинья сотканных из света перьев с серебристой кромкой. Рассмеявшись и забыв, что за ней наблюдают, Милия повернулась вокруг себя, свет завернулся спиралью и рассыпался, блестками опадая к ногами. Тени не было. Вместо тени была фигура, сложенная из нескольких вращающихся звезд с разным количеством лучей. Центром была она. На краю фигуры лучился восхищением маленький травчато-зеленый сполох.

Милия вздрогнула, вспоминая, что не одна. Грань восприятия сместилась, но боковым зрением девушка продолжала видеть и абрис крыльев, и золотые звезды под ногами. Девочка-сполох осторожно трогала мыском обувки край поляны.

– Э, я пойду, – проговорила девушка и направилась под спасительную кленовую крону.

– А я тебя знаю, – сказал ребенок и увязался следом. – Ты газеты продаешь. Я тебя там и увидела. Ты всегда красиво светишься, а сегодня прям вааще!

Милия споткнулась.

– Ты меня… видела?

– Ну да, думаешь, зачем я за тобой пошла?

– Зачем?

– Ты глупая? Ты же тоже меня видела, – девочка вздохнула, плечи поникли, она натянула рукава на кисти рук и обняла себя, потом пристально посмотрела на Милию. Зрачки серо-зеленых глаз сделались размером с маковое зерно, радужка налилась изумрудным.

– Беги домой, – глухим бесцветным голосом проговорила девочка. – Быстрее! Сейчас!

Милия влетела в квартиру, в два шага преодолела прихожую – мебель в зале была сдвинута, ковер грудой валялся в углу на баррикаде из стульев, пол покрывали литерные знаки, пересекающиеся меловые круги, лучи, изгибаясь разбегались из центра, в котором уже начал формироваться энергетический вихрь, и, казалось, вращались.

Отец появился из спальни в странной для этого мира одежде. Седые волосы в беспорядке, несколько прядей шрамами лежали на лице.

– Папа, – прошептала она, но Влайд услышал и поднял глаза – из них полынью смотрело отчаяние.

– Я должен, я больше не могу здесь, я не хочу стать тенью, – сказал он и ступил на фигуру, на чистый от знаков и линий промежуток пола, еще шаг, центр.

Дуги шевельнулись и приподнялись, отбрасывая на стены комнаты белые тени. Волосы отца разметало, он резко выдохнул и влил свою энергию в формирующийся переход.

Милия рванула на кухню. Там, между плитой и стеной лежала в полиэтиленовом пакете книга. Девушка торопливо вытащила запылившийся сверток, сорвала пакет, помогая себе зубами. Если он уйдет…

Вернулась. Линии на полу полностью пришли в движение. От скопившегося напряжения покалывало кожу, волосы липли к лицу. То, что формировалось сейчас там, внутри фигуры, походило на сжимающуюся пружину.

– Идем со мной! Формула моего отца! Она работает!– Влайд протянул руку Милии, придерживая другой лямку надетого на плечо рюкзака.

– Нет, ты попадешь не туда! – И Милия выставила перед собой книгу, как щит, щит с полустершимися знаками на темной обложке, первая страница без уголка, на третьей абзац обведен карандашом, обтрепавшаяся по краю закладка-тесьма приплавлена зажигалкой…

Отец улыбнулся, отчаянно и горько, достал из рюкзака такую же книгу, только обложка была не такая старая и потертая, прижал к себе и посмотрел прямо в глаза:

– Я замыкаю круг, – четко проговорил он. – Канаа́н ттаэ́ атʹте́н47.

И пружина разжалась.

15

Хуже всего было, когда приходили сны. Там были только голоса в пустоте. И невозможность прикоснуться, будучи рядом на расстоянии вдоха. Он делал этот вдох и просыпался. Вставал и шел работать. Иногда казалось, что свернув в знакомый коридор, он выйдет к странному разделенному на сектора залу, открыв дверь в кабинет, окажется в пустой классной комнате без окон, а ступив на ковер, увидит под ногами шершавый каменный пол, расчерченный линиями и кругами, и смутно знакомыми знаками, и рисунок будет дрожать и расслаиваться. Тогда приходилось закрывать глаза и делать еще один вдох. Он полюбил раннее утро, когда в окна смотрел розоватый сумрак, а шаги в коридорах гулко раскатывались из конца в конец, как рассыпавшиеся с нитки деревянные бусины, крашеные под жемчуг. У нее когда-то был жемчуг, розовый, некрупные бусины идеальной формы. Украшение продали в ювелирную лавку близ ремесленного кольца за треть стоимости спустя несколько недель после ее побега. Он выкупил обратно, не сам, но… Потом долго носил на запястье под одеждой, пока нитка не порвалась и бусины не рассыпались. Осталась досада и пустая нить основы. Альд остановился, поднял руку, поддернул манжет. На мгновение показалось, что жемчуг снова стягивает кожу на запястье, нить рвется и истекает призрачным золотым светом, как тогда… и потом… и еще…

– Так и знала, что застану вас здесь.

К эху шагов, уже обежавшему коридор в оба края, примешивались другие шаги, осторожные, почти крадущиеся.

– Опять без сопровождения, ваше величество? Как беспечно.

– Не беспечнее вашего феерического въезда в Сор-О в сиянии огня и славы, – Лия одета очень просто, волосы узлом на затылке, – горожанка, каких тысячи, пока не посмотришь в глаза.

– За огонь отвечали даррийцы, за сияние – ваш советник, его собратья по крови и прорва странных штук, за которые Леантар не расплатится с Сойлом еще лет десять, за славу – доблестный Ле́рек Ней Тали́н дан Верен, умудрившийся доставить малые королевские регалии, дворянские земельные списки и полумертвую раат Джен, когда сам едва дышал. А я так, просто мимо шел и меня всем этим сиянием и славой краем зацепило.

Они дошли до маленькой столовой, примыкающей к апартаментам Лии. Дан Глисса впереди, королева позади, тихо, только платье шелестит. В столовой, задрав ноги на стол, устроилась с Корали. Рядом стояла пузатая посудина с наском и несколько чашек, блюдо с закусками и хлебом.

– Силы небесные! В этом дворце полно комнат, почему сюда?

– И тебе светлого утра, сестра, – кривовато улыбнулся Альд, сбросил ноги женщины на пол, налил себе чашку наска и устроился рядом на свободный стул.