Реквием по вернувшимся

Вероника Пристинская. Локальное пространство G00010496, 10-й день экспедиции

Вторая лежала в афелии, и «Колумбу» понадобилось пять стандартных суток, чтобы подойти к ней. Все эти дни Вероника места себе не находила. Было из-за чего переживать! По всем расчетам получалось, что выход на орбиту тютелька в тютельку выпадает на Вероникин день рождения. Тем самым этот ее личный праздник отменялся: сначала маневрирование, затем орбитальная разведка, обработка полученных зондами данных… И ладно бы обычный день рождения пропадал, а то юбилей, можно сказать! Тридцать лет.

Однако Круминь об этой дате тоже помнил. И накануне неожиданно выяснилось, что пяти суток кораблю не хватило, что до выхода на орбиту остается почти целый день. Правда, праздничный ужин придется заменить праздничным завтраком, но это такие несущественные мелочи!

Светлая полоса если уж начинается, то начинается. Вслед за Круминем позвонил Буланов, извинился и сообщил, что на застолье не попадает: как раз его вахта по графику. Да и посчитать оптимальный курс выхода на орбиту нужно. Вероника огорченно кивала, с трудом сдерживая восторженный вопль. Буланова не будет на ее дне рождения! Нет, против навигатора она ничего не имела. Наоборот, уважала и как профессионала, и как глубоко порядочного человека. Но… боялась. Под взглядом серых, спрятанных глубоко под кустистыми бровями глаз ей становилось стыдно. За развод с мужем, за то, что Мышонок по полгода с хвостиком мамы не видит. И вообще… необъяснимым, иррациональным стыдом было стыдно. Будто навигатор знал о ней что-то мерзопакостное и в любую минуту мог уличить. Так что после его звонка радость от предстоящего праздника если не удвоилась, то почти удвоилась.

Удержать внутри эту почти двойную радость Вероника не смогла. Едва Буланов отключился, взвизгнула от восторга и метнулась в соседнюю каюту – к Коцюбе.

– Ленка, что я сейчас скажу, ты не представляешь! – закричала, как только порог переступила.

Коцюба возлежала на кушетке, подперев спину подушкой. Слушала музыку. Улыбнулась снисходительно на радостный вопль подруги, сняла с головы обруч вилора, положила на тумбочку.

– Представляю. Круминь всех оповестил, что у нас праздник намечается.

– Да что Круминь! Буланов не придет! У него как раз утром вахта по графику. – Вероника плюхнулась на кушетку. – Фух! А я боялась, что завтра не до меня будет. По первоначальным расчетам мы же должны были утром маневрирование начинать.

– Стал бы Круминь тебе праздник портить! Он же тебя любит, такую ма-а-аленькую, хоро-ошенькую.

Коцюба придвинулась к ней и погладила по голове, словно котенка. Уши Вероники тут же вспыхнули.

– Перестань! Глупости какие говоришь.

– Почему глупости? Круминь, конечно, мужчина в возрасте, но весьма неплохо сохранился…

– Ленка!

– Да шучу я, шучу! – захохотала Коцюба, откидываясь обратно на подушку. – Я хотела сказать, что он тебя как дочь любит.

– Ой, перестань! Слушай, это ж если завтра утром… Это же пораньше встать нужно, приготовить все. Или лучше с вечера, как думаешь?

Елена закинула руки за голову. От размашистого движения полурасстегнутый комбинезон ее разошелся на груди. Майку она, как обычно, игнорировала.

– Ярослава просила предупредить, чтобы ты не суетилась с застольем. Она все приготовит и пирог испечет. Тот самый, который ты любишь.

– А это хорошо будет?

– Конечно, хорошо. Ты не умеешь пироги печь, и я не умею, а она умеет. Значит, все правильно, пусть печет.

– Нет, я не о том. День рождения у меня, а ей возиться.

– Она тебя тоже любит – как младшую сестру. Тебя все у нас на корабле любят.

– Угу, любят… Особенно Буланов.

– Ну ты сказанула! Чтобы Буланову понравиться, ты должна как минимум к мужу вернуться. Потом родить еще двух-трех и сидеть с ними, воспитывать.

– Нет, к Филиппу я не вернусь. Да он и сам не согласится. А дети… Думаешь, это так легко – родить?

– Дурное дело не хитрое. – Коцюба снисходительно скривила губы.

– Дурное?! Чего ж сама не попробуешь? Вы же с Андреем любите друг друга?

– При чем тут одно к другому? Да, мне с Андреем интересно – на Земле. Но работать-то я хочу в Космосе! Карьеру хочу сделать – в Космосе. Например, стать командиром нашего «Колумба» после Круминя, – не век же ему летать. Да мало ли! Здесь полно перспектив. Кем были Швейцер, Вилья, Колотов? Командирами косморазведки. А кем стали? Ого-го! Нет, Земля – это вчерашний день, оставаться там смысла нет. Да что я тебе объясняю! Ты же сама оттуда сбежала, даже Мышонка своего оставила, хоть как его любишь. На три года всего и хватило «радости материнства».

Вероника съежилась, словно от пощечины. И глаза сразу защипало.

– Зачем ты так… Да, знаю, я плохая мать… Но зачем напоминать каждый раз?

Коцюба опомнилась. Прильнула к ней, обняла.

– Ника, прости, прости, пожалуйста! Я иногда ляпну что-нибудь, не думая, по губам бить надо. Не обижайся, пожалуйста.

Вероника макнула тыльной стороной ладони выступившие слезинки.

– Я не обижаюсь. Я на тебя никогда не обижаюсь.

Пристинская решила, что станет космонавтом, еще когда в школе училась. Почему – и сама толком не понимала. Модная профессия. В истории человечества был век, когда все девочки мечтали выйти замуж за принца, и век, когда все хотели стать актрисами или моделями. Теперь наступил век космоса. Теперь стало принято думать, что Земля – это скучно и неинтересно, что будущее человечества – среди звезд.

Пока добраться до звезд удавалось далеко не всем. Но Вероника была девушкой умной и трудолюбивой, и раз повезло ей родиться в семье потомственных биологов, то это следовало использовать. Биофак она окончила с отличием, параллельно – курсы ургентной терапии, но с первого раза поступить в Академию Космофлота все равно не удалось. Вероника не сдалась, год отсрочки тоже постаралась обратить в свою пользу. Устроилась работать микробиологом на Лунную базу, туда, где вдали от Земли проходили двухнедельный карантин возвращающиеся из межзвездных экспедиций космонавты. И этот маленький дополнительный плюсик сработал!

С Еленой Коцюбой Вероника познакомились в тот день, когда увидела свою фамилию в списке зачисленных. Кроме того, что цели своей она достигла и отныне является курсантом академии, значила эта строчка в списке еще и то, что пора озаботиться жильем в Столице на ближайшие два года. Снимать квартиру на двоих дешевле и веселее. К тому же Пристинская прекрасно знала о своем секретном изъяне – она панически боялась одиночества. Ей обязательно нужен был кто-нибудь рядом, чтобы посоветоваться в трудную минуту. Да просто выговориться! Энергичная, решительная Елена на роль старшей подруги подходила вполне, хоть и была на год младше.

Они сняли уютную светлую квартирку в одном из самых тихих районов города. Здесь трудно было поверить, что вокруг бурлит жизнь многомиллионного мегаполиса. Как будто живут они где-то далеко-далеко от мира других людей. Особенно сильным это ощущение становилось длинными зимними вечерами, когда гасишь весь свет, кроме крохотного ночника, и комната погружается в полумрак, и такой же полумрак за окнами. И можно болтать о чем угодно, делиться мечтами, фантазировать…

А потом Вероника влюбилась. Влюбиться в собственную подругу – подумаешь, что в этом особенного? Не она первая, не она последняя. Просто не ожидала, что это случится с ней. В школе и в университете она слыла пусть не первой красавицей, но девушкой симпатичной, недостатка внимания со стороны парней не испытывала никогда. Некоторым отвечала взаимностью. Но там получалось все легко и понятно. А здесь…

Ленка была напористая и нетерпеливая, резкая и прямолинейная, самолюбивая и высокомерная, жесткая, иногда жестокая и несправедливая. Ленка была самой лучшей на свете! И слепой, как крот. Она не видела взгляды, которые украдкой бросала на нее подруга, не слышала вздохи и обмолвки. Она была полностью погружена в учебу и планы на будущее.

Вероника терпела долго. Сначала старалась выбросить эту блажь из головы. Когда поняла, что не блажь, – все равно терпела. Но перед окончанием курса, накануне выпускных экзаменов, решилась. В конце концов, что это за «односторонняя» любовь такая получается? Почему она должна стесняться своих чувств? Не в двадцатом веке живем!

Объяснения в любви не получилось. Несколько фраз, исподволь, издалека, и Вероника поняла – не было в обширных, далеко идущих планах Коцюбы места для возлюбленной. Там и близкая подруга едва умещалась.

И Вероника бросилась в омут любовных приключений – с кем попало, лишь бы забыть, лишь бы не думать! Как экзамены сдала, непонятно. Но когда дошло дело до распределения, выяснилось, что она беременна и ни о какой косморазведке речи пока быть не может. Потом – короткое невнятное замужество, потом…

А потом Коцюба вернулась из своей первой экспедиции и заглянула к ней в гости. Ничего не прошло и не забылось! И следующие семь месяцев – столько длилась вторая экспедиция Елены – стали для Вероники временем томительного, невозможно томительного ожидания новой встречи. И когда подруга улетела от нее в третий раз, она поняла, что не выдержит так. Что должна быть рядом с Ленкой, просто рядом, без всякой надежды на что-то большее. Пусть это подло и гадко, но Мышонок не смог удержать ее на Земле.

Пирог получился именно таким, какой нравился Веронике. Какой попробовала впервые год назад, когда приехала в большой белый дом на берегу моря – на «смотрины» к Круминю. Пышный, румяный, поблескивающий шоколадной глазурью. В этот раз его украшал целый лес разноцветных свечей. Вероника бросилась считать их, едва вошла в кают-компанию и увидела это чудо. Свечек было… восемнадцать.

– Маловато? – спросила она, неуверенно оглянувшись на гостей, толпившихся в дверях.

– Маловато?! – тут же возмутился Маслов. – Смотри, какой огромный!

– Свечей маловато!

– В самый раз, – качнул головой Степан. И тут же распорядился: – Дуй!

– Дуй! – поддержали все хором.

Вероника дунула что было силы. Пламя на свечах заметалось, погасло… На всех, кроме одной. Сердце нехорошо екнуло.

– Ой, одна не потухла! Счастья не будет…

Ярослава быстро шагнула вперед, наклонилась к пирогу, дунула, гася свечу:

– Это тебе показалось. Все погасли!

– Ну если так… Прошу за стол!

– Командир, а можно по такому случаю слегка нарушить сухой закон? – подмигнул Степан, вынимая сверток из-за спины.

– Если слегка, то нарушай.

Семейные праздники в косморазведке отмечали по-разному. На «Христофор Колумб» Круминь принес традицию праздничного застолья. А какое застолье без бутылочки хорошего сухого вина? Так что вопрос бортинженера был чисто риторический – для соблюдения субординации.

– Тогда подставляйте фужеры. Токай Фриулано шестого года, никто не возражает? Эй, Витек, ты куда свою посуду прячешь?

– Я не пью вино.

– Что, «патриот»? Сейчас расскажу анекдот в тему, слушайте. Однажды встретились Капитан Мереж и Капитан Хаген. Капитан Хаген и спрашивает: «Витольд, а сколько ты водки за экспедицию выпить можешь?» – «Не знаю, не проверял». – «Десять бутылок выпьешь?» – «Десять выпью». – «А двадцать?» Капитан Мереж задумался. Потом говорит: «Пожалуй, и двадцать». – «А сто?» – «Если экспедиция удачная, то и сто одолею». – «А по-взрослому? В галактическом, скажем, масштабе?» – «Нет, так я не могу!» – «Почему?!» – «Я же патриот! Пью исключительно “Старокиевскую”. Где ж ее в галактическом масштабе-то взять?»

– Ой, Степа, успеешь ты с анекдотами, – остановила его Ярослава. – Скажи лучше тост. Что-нибудь хорошее для именинницы.

– Это запросто и с превеликим удовольствием! Никочке я готов хорошее говорить не только по поводу, а хоть и каждый день!

Степан поднялся. Открыл было рот, но неожиданно засмеялся.

– Ты чего? – Коцюба подозрительно уставилась на бортинженера.

– Думал что-нибудь остроумное сказать, но ведь всегда успеется. Ника, будь вечно такой молодой и счастливой, как сегодня!

– Это тост? И всего-то? – презрительно скривилась Елена. Хотела выдать что-то особо язвительное, но не успела. Остальные дружно зазвенели фужерами.

– Спасибо. – Вероника улыбнулась. – Я постараюсь. Хотя не представляю, как это у меня получится.

– А что, здорово навсегда остаться молодой, – фыркнула Коцюба. – Я бы не отказалась! Вы представляете, это же вечная…

Дзан! – звон разбившегося хрусталя оборвал ее. Медведева виновато развела руками:

– Извините.

– Ничего, посуда бьется на счастье, – заверил ее Степан. И обернулся к Круминю: – Командир, я за второй бутылочкой смотаюсь, да?

– Не нужно за второй, работы впереди много. Нам рандеву с прекрасной незнакомкой предстоит, не забывайте.

– С Горгоной. – Все удивленно повернулись к пилоту, и Медведева поспешила пояснить свою реплику: – Имя для планеты.

Маслов хмыкнул удивленно:

– Однако мрачная у тебя фантазия.

– Я не настаиваю. Не нравится – не надо…

– Почему же? – остановил ее оправдания Круминь. – Имя как имя. Пусть будет Горгона.

Андрей Лесовской. Земля, пансионат «Сосны», 29 июля

Котлеты Белка не любила категорически.

– Опять эта гадость!

Андрей, успевший отправить содержимое вилки в рот, нерешительно пожевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям. Нет, все нормально. Котлета свежая, из натурального мяса.

– Почему гадость? Нормальная котлета и нормальные макароны.

– Именно поэтому! На этой неделе нас уже кормили макаронами с котлетой! И на прошлой, и на позапрошлой! И так далее!

– Нет, на этой неделе была котлета с гречневой кашей, а макароны были с ромштексом…

– Какая разница?! Все равно примитив. Тебе самому это есть не надоело?

Лена отковырнула кусочек от котлеты и отправила его в рот с таким видом, будто вынуждена была глотать личинок майского жука. Андрей настороженно огляделся по сторонам. Нет, за соседними столиками пока что не обратили на них внимания. Отдыхающие спокойно обедали.

– Мне котлеты нравятся, – миролюбиво пояснил он. – А макароны, они и на Луне макароны. Чего это ты так возмущаешься? Неужели на «Колумбе» какими-то изысканными блюдами кормят?

– Так в том и дело! Экспедиция есть экспедиция, там выбирать не приходится. Прилетишь на Землю, а тут то же самое!

Андрей неуверенно пожал плечами.

– Давай вызовем такси, слетаем в город, в ресторан.

Кислая гримаса на лице Белки стала еще выразительней.

– При чем тут ресторан?! Дело не в еде! Понимаешь, на «Колумбе» восемь месяцев полного однообразия. Одни и те же лица – туды-сюды, туды-сюды! В карантине – почти то же самое. В отпуск летишь, надеешься – там уж точно все по-другому будет! Ан нет – опять заточение. А мне на людей посмотреть хочется, повеселиться. Мне общество нужно.

Андрей опустил взгляд:

– Я думал, тебя мое общество устраивает.

Елена запнулась на полуслове:

– Андрюшка, извини. Я не хотела тебя обидеть.

– Это ты извини. Я так ждал тебя, надеялся, что, когда ты прилетишь, мы будем вдвоем. Только вдвоем! Не хотел тебя ни с кем делить.

– Андрюшка, я тоже по тебе соскучилась. Просто… человек я такой, понимаешь? Экстраверт.

– Да понимаю я.

На какое-то время за их столиком установилась тишина. Наконец Андрей отважился поднять глаза:

– Так что, летим в ресторан?

– А ну его. – Елена решительно пододвинула свою тарелку к мужниной и вытолкнула туда котлету. Пояснила: – Это не за так. Меняюсь на йогурт.

Андрей прыснул от неожиданного перехода.

– Разве белки любят йогурт?

– Еще как любят! Давай доедай скорее, и пойдем, о Горгоне дорасскажу. А вечером обсудим, куда дальше отдыхать двинем. А то мне эти «сосенки» в печенках сидят.

Андрей не понимал, как могли наскучить сосны. Высокими колоннами они обступали тропинку, тянулись вверх, переплетаясь где-то там кронами, и лишь редкие лучики послеполуденного солнца добирались до земли. Воздух казался густым от аромата смолы и хвои, и каждый вздох был словно большой глоток. Просто дышать, медленно, глубоко, и идти, никуда не спеша, по мягко пружинящей подстилке, ощущая в ладони пальцы любимой.

Белка величественной красоты леса не замечала. Увлеклась собственным рассказом о Горгоне:

– После недельной серии в северном океане я думала, что мы сворачивать будем экспедицию. Но Круминь сжалился над Никой, и мы две недели ныряли в южных. Это вообще мелочь, большие соленые лужи. Соленость воды, кстати, довольно низкая, тринадцать-пятнадцать промилле[7], я ожидала гораздо выше. Но водичка прозрачная-прозрачная и спокойная до невозможности. Вечный штиль – ни штормов, ни ураганов. Да там и ветров-то сильных не бывает. Прямо спящая красавица, а не планета. Когда мы первый раз приводнились посреди океана – берегов не видно, а внизу дно, как на ладони. Камешки разноцветные лежат, красиво. Даже не верилось, что до него почти двадцать метров. Но органики там тоже не обнаружилось. – Белка замолчала ненадолго. Добавила: – Ну, в общем, и все о Горгоне. Рассказала обо всех наших высадках в подробностях и с впечатлениями. Двадцать три недели полевых исследований, по одной в каждой точке высадки, в соответствии с инструкцией. Теперь доволен?

– Ладно, будем считать, что рассказала, – смилостивился Андрей. – Не очень удачная вышла у вас экспедиция.

– Почему это? Мы же обследовали планетную систему – согласно полетному заданию. И никаких ЧП.

– Это замечательно, что у вас без происшествий обошлось. Но для приключенческого романа такой сюжет не годится.

– Ну извини, что мы вернулись живыми и здоровыми! Надо, чтобы половина экипажа там полегла, да?

– Боже упаси! Но понимаешь, в глазах землян вы – косморазведчики, звездопроходцы, – вы все герои. А герои должны совершать подвиги, работа у них такая.

– А Круминь говорит: за подвигами только клинические идиоты гоняются.

– Правильно он говорит. Со своей точки зрения. Он начальник экспедиции, он за людей отвечает, ему эти подвиги – одна головная боль. Но в вашей профессии самая будничная работа в чем-то героическая. Честно говоря, я и пытался это уловить в твоих рассказах. Хоть что-то.

– Ага, а месяц на экваториальном плато – это тебе не подвиг? Сниться эти базальтовые плиты начали. Едва глаза закрываешь – красно-бурая каменная пустыня до горизонта, и миражи в раскаленном воздухе.

– Может, и подвиг, но какой-то он очень уж однообразный получился. Высадились, установили регистрирующую аппаратуру, собрали образцы… Рутина!

– Рутина, значит? Конечно, куда уж нам до вашей, полной интересными приключениями и подвигами писательской жизни!

Белка отвернулась, надула губы. Обиделась. Андрей прикусил язык – зачем ляпнул? И слово какое противное выскочило, «рутина». Где только выкопал такое?

Теперь они шли молча, почти в полной тишине. Только изредка хрустнет веточка, попавшая под ногу, да дятел где-то вверху выбивал раскатистую барабанную дробь. Краем глаза Андрей засек движение: рыжая белка разбирала упавшую на землю шишку. Заметила людей, застыла, повернув навстречу удивленную мордочку. И вдруг молнией взлетела по стволу, исчезла в ветвях. Андрей осторожно потеребил ладонь подруги.

– Ну чего еще? – недовольно буркнула та.

– Видела, как твоя родственница по деревьям скачет?

– Ой-ой-ой, остряк доморощенный! Сейчас я твоего родственника найду!

Она покрутила головой, но никакой живности больше не наблюдалось. Отчаявшись увидеть в густых ветвях хоть что-то, поинтересовалась ехидно:

– А какая это птичка поет?

– Дятел.

– Сам ты дятел! Прислушайся! Слышишь? Соловей?

– Нет, не похоже… Хотя… Нет, не знаю. Определенно могу сказать, что это не кукушка!

– Да уж, соловья от кукушки любой отличит. А я думала, ты по голосам птиц определить можешь.

– С чего бы? Я не орнитолог.

– Но ты ведь пишешь в своем романе: «Он услышал, как синички в кустах начали о чем-то ожесточенно спорить». А может, там совсем не синички были?

– Так то в романе!

– Вот так и верь вам, писателям! Я думала, пишут о том, что знают.

Андрей, протестуя, взмахнул руками:

– Нельзя же знать все!

– Да, все знать невозможно. Но то, чем занимаешься, нужно изучить в совершенстве. Я, например, знаю химию и планетологию. И косморазведку.

– Косморазведку и я знаю!

– Ха! Это ты о тех трех неделях на базе? Хорошее знание! Помнишь, как ты тогда шлюпку сажать учился? «Леночка, мы почему-то слишком быстро снижаемся!» Повезло, что я успела управление перехватить, а то так бы и пришел шлюпке трындец с капремонтом.

Возразить было нечего, инцидент имел место быть. Но сдаваться Андрею не хотелось, а лучшая защита, как известно, это нападение. К тому же Белка, кажется, забыла о решении обидеться на «рутину».

– Между прочим, госпожа косморазведчица, ты в своем рассказе о Горгоне кое-что перепутала. Вы там были не двадцать три, а двадцать две недели, если на каждую точку высадки ровно неделю тратили, согласно инструкции.

– Ага, ты лучше меня знаешь! Наверное, это ты там по экваториальному плато лазил.

– Считай сама. Первая высадка на южном полюсе. Затем архипелаг. Четыре высадки на полярные равнины. Два в прибрежных районах. Итого восемь. Семь высадок в горные районы. Четыре на экваторе. Итого еще одиннадцать.

– И что?

– И три в океанах. Получается двадцать две недели, элементарная арифметика.

– Стой, ты что-то пропустил. – Лена нахмурилась и начала сосредоточенно подсчитывать в уме. – Архипелаг считал?

– Разумеется.

– В горах… Да, не сходится. Это что ж, у меня старческий склероз начинается?

– Ладно, забудь, какая разница, позже вспомнишь.

Андрей не рад был, что затеял подсчеты. Попытался сменить тему разговора, но не тут-то было. Елена ни о чем другом больше и думать не хотела, раз за разом пересчитывала высадки, загибая пальцы. И наконец облегченно вздохнула:

– Северный магнитный полюс! Все правильно, двадцать три недели полевых исследований. Не путай меня.

– Я и виноват остался! Сама же забыла.

– Странно, но и правда, забыла. Это же наша последняя точка, Круминь почему-то решил на неделю задержаться… А, там какая-то аномалия была, он на снимках увидел и решил проверить. В районе магнитного полюса обнаружился кратер идеально круглой формы.

Леночка вновь повеселела, и Андрей успокоился. Спросил:

– И что там интересного, в этом кратере?

– Ничего, одни камни растрескавшиеся… – Лена замолчала. А закончила притихшим, каким-то осипшим голосом: – И «облако»…

Она вынула пальцы из ладони Андрея, засунула руки в карманы шортов, пошла вперед. Подивившись такой резкой смене настроения, Лесовской поинтересовался осторожно:

– Какое облако? Лена, что-нибудь случилось? Там, в этом кратере? Какие-то неприятности?

– Нет. Но странно – как я могла забыть? До старческого склероза вроде далеко. Что касается кратера, то ничего там экстраординарного не было, обычный метеоритный кратер. Но в центре его постоянно висело облако необычного цвета – алое, как артериальная кровь. Пробы показали, что это обычный туман – какие-то тектонические процессы, водяной пар сквозь разломы на поверхность просачивается и конденсируется. Что его в красный цвет окрашивает, мы определить не смогли. Да, еще в том месте – если смотреть с орбиты – видно, что кратер лежит в середине более темного, чем остальное плато, круга. И там, где круг касается горного хребта – прямо на границе, – тянется неглубокое ущелье. Мы его обследовали, но ничего не… – Она опять сбилась. Помолчала, затем выдавила едва слышно: – …только в последний день.

Андрей насторожился. С Леночкой явно что-то происходило, что-то непонятное.

– Что – «в последний день»? – переспросил.

– В последний день я нашла… Там пещера была, я спускалась в нее на лебедке. Я там увидела… – Она растерянно посмотрела на него: – Черт, а что я там увидела? Потом Маслов начал кричать в шлемофон. У них что-то случилось в кратере…

– У вас было ЧП?!

– Нет, не ЧП. Закончили высадку, вернулись на корабль. Как обычно.

– А что же…

Под ногу Андрею попала шишка. Взглянув на нее мимоходом, он снова повернулся к Белке. И застыл, чувствуя, как противный холод пополз по коже. Елена смотрела куда-то остекленевшими от ужаса глазами. Представилось вдруг ни с того ни с сего, что не в земном домашнем лесу они стоят, в ста метрах от человеческого жилья, а на далекой таинственной Горгоне.