- -
- 100%
- +
– А это что за пес? – указывает пальцем Черный Мужчина на рыжую собаку, забившуюся перед его приходом в темный угол комнаты, за комод. – Кто впустил?
– Оставь его! Не тронь! – кричит мальчик, – он бедненький… Я отворил ему дверь: ой, как холодно босыми ножками по полу!
Черный Мужчина подходит к рыжему псу и, наклонившись над ним, внимательно рассматривает его. Пес – сама покорность, само олицетворение послушания, но маленький человек, отлично знает, что это делается лишь для него. О, с какой бы радостью рыжий зверь бросился на Черного Мужчину, чтобы разорвать белыми зубами его горло, чтобы упиться кровью своего врага!
Но Черный Мужчина этого не понимает:
– Гм!.. Ирландский сеттер… Жаль, если найдутся его хозяева. Купить на выставке – рублей полтораста Чистая порода! Василида, сведи его в кухню и накорми.
– Папочка, милый, подари мне его, а я тебе подарю желтую денежку и ружье… Да… и ружье подарю тебе, оно еще не изломано.
Черный Мужчина гладит рыжего пса:
– Хорошо, клоп, хорошо!.. Если никто не придет за ним, он твой, только вот не кусается ли?
– Нет! – за ним не придут! – убежденно говорит маленький человек, – не бойся его: он добренький!
Пес одобрительно смотрит печальными человеческими глазами, похлопывая пушистым хвостом по полу.
Василида же приносит из кухни корочку хлеба, стоит в двери и манит:
– Ну, ну! Подь-ка сюды, собачка… Ну же! Эва, неслух какой, прости Господи!
Собака величественно поднимается с пола и, с гордо поднятой головой, идет на зов.
– Все-таки, Виктор, когда ты впустил этого пса?
Святая ложь, приходи на спасение!
– Утречком… Он плакал под окном, а я открыл ему двери… Да, я открыл ему двери… Он бедненький.
– Никогда больше не делай этого, Виктор. Ты можешь простудиться или впустить жулика, который убьет папу с мамой.
– А меня он тоже убьет?
– Тоже.
– Ножиком?
– Кто знает, может быть, ножиком.
– И неправда, ты врешь все: меня он не тронет – я маленький.
Рыжий пес у двери обертывается, ласково смотрит на мальчика и исчезает, вместе с красной нянечкой – Василидой.
Маленький же человек, уже окончательно одетый, подходит к окну. Вереницы белых, безглазых бабочек медленно и лениво совершают свой полет от дымно-серого неба до черной позднеосенней земли. Отныне на полях белая скатерть, отныне – холодная зима. Дед Мороз высоко взмахнет кузнечным молотом и закует в синюю броню звонкие ручьи, широкие реки, торфяные болота и многорыбные озера.
– Господи! Помилуй папу, маму и всех православных христиан! – молится мальчик, стоя на коленях перед кроткою Богородицей, робко выглядывающей из позолоченного кивота.
– Мамочка! а за собак можно? – вдруг озабоченно спрашивает он.
Отец улыбается, а мать нервничает:
– Ты всегда, Виктор, с шалостями! Я тебя в угол поставлю, подожди.
Но маленький человек упорен, тихо-тихо лепечет он детскими устами:
– Милый Боженька, помилуй и бедного Матроса!
Молитва кончена.
Уходят в столовую пить утренний кофе.
4
Комнаты растянулись в одну линию: чашку кофе до дна, иконке – поклон, и скорее к осмотру их.
Здравствуй, зеркало, висящее в промежутке окон гостиной! Все комнаты, все предметы отразились в тебе убегающей вдаль перспективой.
Угловато-унылые кресла – под орех, сиденья плюшевые…
Мрачный стол покрыт кружевною красною скатертью! Его давят, ему надоели чугунные пепельницы и кожаные альбомы с бронзовыми застежками.
Дряхлый рояль на слабеньких ножках хил и жалок. Старик! Твои клавиши пожелтели, а разбитая грудь дребезжит-кашляет. Круглые часы смотрят на тебя со стены с состраданием.
Лишь блестящие олеографии в позолоченных багетах весело смеются, цепляясь белыми снуркамн за медные гвоздики в коричневых обоях. Замки, лебеди, горы, мельницы и охотник, попадающий другому охотнику в ляжку.
А там, дальше, позади, виднеются – столовая с желтым буфетом и кабинет Черного Мужчины. В кабинете молчаливое кресло, крытое черною кожей, подсвечники из бронзы на зеленом письменном столе и хвастливая чернильница с мраморной подставкой.
Спальня же рядом с детской; в ней две никелированные кровати с блестящими шариками на спинках и мраморный умывальник.
Но комнаты не прельщают детского сердца. Вприскочку обойдены, мельком осмотрены. В памяти остаются только мелкие, казалось бы, не имеющие самостоятельного значения предметы – колесики у рояля, но не сам рояль, палочка сургуча в кабинете, но не кабинет.
В сенях – просторных, светлых и бревенчатых, маленького человека поражают лишь цветные стекла в окнах. Тут много хороших вещей – банки с вареньем, кадки с моченою брусникой, мешочки с сушеными яблоками и бутылки с клюквенным квасом: Черный Мужчина – домовитый хозяин, мальчик же лакомка; но внимание его приковано к разноцветным стеклам, через которые выпавший снег кажется то синим, то красным, то зеленым, то темно-коричневым. Нос посинел – в сенях холодно, а щечки порозовели – от волнения. Снег белый, а кажется красным, как зарево… Не страшно ли? Значит, солнце бывает зеленым? Значит, водятся голубые лошади, а люди, бродящие здесь и там, – кто знает, – не меняют ли по временам свою окраску?
Маленький человек садится на край кадки с моченою брусникой и растерянно озирается по сторонам. На его глазах повисают две светлые слезинки – тоскливо, скучно, хочется заплакать.
Случайно рука с розоватыми, коротко остриженными ногтями поднимает деревянный кружок, положенный на моченую бруснику, и глубоко погружается в нее, нащупывая что-то круглое, мягкое, и, вероятно, съедобное.
Яблоко! Моченое яблоко! Надо попробовать: пропажу так хорошо запрятанного плода нескоро заметят.
Раз! – Ого, мягкое…
Два! – И сладкое к тому же…
Три! – Но какая досада: от яблока осталась лишь жесткая сердцевина… Ну что же, придется ее обсосать, а остатки положить в карман для сохранения тайны.
Опять во рту пусто, а душе чего-то недостает.
Будь, что будет…
И снова:
Раз! – Такое же мягкое…
Два! – Слаще первого…
Три…
Рука с розовыми ноготками вновь погружается в кадку, осторожно нащупывая в прохладной и клейковатой влаге третье яблоко.
Ну-ка, ну-ка, вылезай на Божий свет. Да какое же миленькое!
Чавк! чавк! – зубы неутомимы: лень создана не для них.
И вдруг – угрызения совести: брать потихоньку нехорошо, тяжкий грех.
Но дело сделано, остается махнуть рукой.
В душе горькое отчаяние: всего, всего он перепробует – и яблок, и брусники, и малинового варенья!..
Преступный замысел приводится в исполнение: банка с малиновым вареньем развязана, а указательный палец ныряет в тягучую массу, вылавливая самые крупные, самые сладкие ягодки.
За малиновым развязывается красносмородиновое, за красносмородиновым баночка с поленикой, а за поленикой морошка и яблочный сироп.
Сладко, ох, как сладко, – но для души жгучий яд! Разрывается сердце от горести.
Однако, колесо, пущенное с горы, катится: маленький человек уже сидит на мешке с картофелем, печально прижимая к груди узкогорлую бутыль с клюквенным квасом и раздумывая, как откупорить неизведанный напиток.
Тужится, кряхтит, вытаскивая глубоко всаженную пробку, но ничего не выходит. Вдруг, треск, гулкое хлопанье, в потолок – жестокий удар, а в лицо – вспененные брызги; откупорившаяся бутыль выпадает из рук трепещущего мальчика и катится по белым половицам некрашеного пола.
Все погибло: – у этих бутылок гневные сердца; как бы не вздумали они заговорить все разом и уничтожить пробками грешника, берущего потихоньку запретное!
…Разверзается желтая пасть – дверь, обитая желтой клеенкой, – показывается лицо Черного Мужчины:
– Ты что тут делаешь, разбойник?.. А… бутылка…
И радуется своей силе:
– Василида!
Еще громче:
– Ва-си-лидушка!.. Принеси-ка веник.
Холоден, замкнут и торжествующ.
…Берет маленького человека за ухо, тащит через комнаты в жарко натопленную кухню. Мальчик плачет и упирается.
В кухне красная, коротконогая тетушка скоблит чешую с большой рыбы, лежащей на белом столе. Дрова под плитой весело потрескивают, а кот-Васька мяучит и, став на дыбы, точит коготки о ножку стула.
Но мальчик видит лишь белесый пузырь, валяющийся посредине кухни. Гадкий, скверный… Не наступить бы!
И, плача, силится высвободить ухо:
– Ой-о-ой!.. злюка…
В глазах отца перебегают еле заметные искорки.
– Василидушка! Веник дай. Ну-ка!
Красная тетушка подает отцу ссохшийся веник, листья которого шуршат и осыпаются. Корявое лицо бабы передернуто гримасой ужаса: с какою бы радостью она заменила своим деревенским телом слабенькое тельце ребенка!
– Я тебя, баловник! Спусти штаны, живо!..
Отец отпускает розовое ухо сына и выдергивает из веника длинные, хлесткие лозины.
Василидушка всхлипывает, утирая слезы концами синего головного платка, который делает ее похожей на ветхую покосившуюся избу с соломенной кровлей, потемневшей от осеннего дождика.
– Спусти штаны, тебе говорят. Н-ну!
Маленький человек повинуется и рыдает по смутному предчувствию, у бабушки его не секли. Что хочет делать с ним Синяя Борода? Какие пытки готовятся?.. И зачем понадобилось обнажать дрожащее тельце?
Отец сжимает шею мальчика коленами: сукно брюк шершаво, кожица нежна, а белокурая, рыдающая головка бледнее снега.
Три прута – голый, с сухим листком на верхушке, а один с маленьким сучочком на боку, – взвились и пребольно ужалили.
– Папочка!.. миленький, не буду больше, не буду… О-о-ой!
Но три прута – опять и опять: неслыханная мука и унижение.
…И уже нет слов – одни вопли, режущие сердце красной Василидушки.
Белое тельце вздрагивает, а ноги колотят стоптанными носками башмаков по полу, – так легче.
Крики усиливаются.
Краснолицая Василидушка ожесточенно бросает на стол нож, которым чистила рыбу, и брякается на пол:
– Баринушка, миленький! Не лютуй, сердца в тебе нет, небось, дитятко родное…
Ловит неуклюжими пальцами сапоги Черного Мужчины, чтобы поцеловать.
Из-под русской печки вылезает с глухим рычанием рыжая собака.
Но истязание уже кончено – три прута брошены в помойное ведро.
Поруганное тело ноет.
– И шалить буду, и потихоньку брать буду и всегда говорить неправду… – думает мальчик, теряя сознание.
Воцаряется тишина.
– Степан!.. Что это значит?.. Очнись, очнись, Витенька! – на мгновение разбивает тишину голос матери.
Слышен плач…
Вероятно, ее пальцы теперь сделались еще длиннее.
– Никогда не буду брать потихоньку, – думает мальчик: – пришла настоящая мамочка.
И опять теряет сознание.
Маленького человека переносят в детскую, на кровать.
5
Открывается царство неизмеримого.
Руки, маленькие детские руки, то вытягиваются далеко-далеко, до пределов отдаленнейших звезд, то втягиваются обратно, вглубь воспаленного тела. Белокурая же головка то вроде горы, палимой знойными лучами, то меньше незаметной песчинки.
Изнывает душа – тяжело бесконечно растянутыми пальцами ловить черную, неподвижную точку, но еще мучительнее двумя паутинками цепляться за каменные глыбы, тщетно стараясь сорвать их с места и закинуть далеко-далеко, в высокое, жаркое небо.
Подушка набита красными углями, а глаза – две железные гири…
– Оставь!.. Оставь меня… Больно, ой!
Рыжий пес вылезает из-под печки и рычит:
– От-то, вражий сын… А как кличут?
– Витею.
– Я тебя, люблю, Витенька, и не кусаюсь.
Откуда ни возьмись, зеленый охотник… Штаны красны, посапывает сизым носом, а на зеленой шляпе колеблется лебяжье перо. На стул усаживается и усы покручивает, вытянув ноги со звонкими шпорами:
– А стащи-ка, хозяин, сапоги мои длинные.
Кряхтит хозяин гостиницы, пот с широкого лба так и катится; фартуком, бедняка, утирается и от натуги багровеет. Вдруг – трах! – хозяин падает на пол, а нога в сапоге со шпорою осталась в его руке.
– Оторвал, шельмец, ну, тебе и расплачиваться!
– Ха! ха! ха!
– Хо! хо! хо!
– Хи! хи! хи!
Загоготали, застонали, захихикали. Рюбецаль-волшебник подпрыгивает на одной ноге, а его слуги, в красные платья одетые, заливаются сатанинским хохотом:
– Ха! ха! ха!
– Хо! хо! хо!
– Хи! хи! хи!
В комнату врываются узкогорлые бутыли с клюквенным квасом, пляшут, позванивают и кланяются вещему Рюбецалю:
– Не ешь моченых яблок, не ешь: папа розгами высечет. Не ешь!
Внезапно наступает тишина.
Маленький человек открывает глаза и видит над собою кроткую женщину с нежными чертами лица; среди русой косы – золотая звезда, а ресницы длинны и печальны.
– Это ты?
– Это я.
Уже ночь, уже ползают тени; где-то рядом – неровное дыхание матери. Зеленая лампадка освещает позолоченный кивот, в середине которого пусто, нет потемневшей иконки.
– Расскажи, Богородица, про белого козлика.
– Жил-был козлик у бабушки старой…
И целует:
– Не плачь, не плачь, моя крошка: волки серые не съели белого козлика… Он в серебряном домике, он увидит, увидит старую бабушку.
И медленно тает, как туман. В золоченом кивоте потемневшая иконка, вернувшаяся Богородица.
Синие глазки смыкаются. Нет дней, нет ночей, нет земли – одно небо. По синему небу, в волнах воздушного океана, реет смелая, быстрая ласточка… Ныряет, взлетает и устремляется к золотому, ликующему солнцу. И эта ласточка – он, маленький человек, претворенный в беспечную птицу.
Вверх, вниз! Как упоительно; как светлы просторы небесные!
Вдруг – треск, шум, грохот… Все завертелось в неистовом хороводе.
Щеки мальчика опаляет ледяное дыхание.
Глаза открываются…
Стоит древняя-древняя…
С железными когтями…
Рогатая…
В руке мутносветный фонарь.
Молчит.
– Холерища! – шепчет трепещущий мальчик; а она, древняя, наклоняется. Шарит костлявою ладонью по лицу маленького человека, отгибает край ватного одеяла, сжимает беленькое горло – душно, душно!
Но твердо и молчаливо подходит широкоплечий, загорелый матрос к древней великанше, и начинается жестокая борьба. Трещат кости, но стонов нет, и нет сожаления. Вот сплелись в темный, бесформенный клубок, вот покатились по полу детской, терзая и грызя друг друга острыми зубами. И вот пролилась капля, только капля темной крови, тягучей, как смола, и все разом наполнилось зеленоватыми огоньками… Кто-то вскрикнул протяжно и жалобно, где-то рядом бешено залаял пес.
Все затихло…
Зеленоватые огоньки потухли…
Рыжая голова пса заглядывает в кроватку, а широкий, добродушный язык ласково лижет личико маленького человека.
Тени слабеют; на дворе же, в сарае, важно и торжественно горланит петух, славословя и небо, и землю и пшеничные зернышки.
Мальчик тревожно засыпает.
Со стула поспешно поднимается мать и терзается:
– Не проспала ли?.. Боже мой!
Затем прикладывает холодную ладонь к голове сына:
– Жарок спал слегка… Градусов 38.
Рыжий пес лежит в углу за комодом и похрапывает.
6
Дни и ночи сменяются.
…Алые губы запеклись, а руки – две белые палочки.
Пахнет лекарствами: у кровати, на стуле, бутылки и банки с длинными топорщащимися рецептами у горлышек.
На лбу – резиновый пузырь со льдом.
Приходит доктор и уходит, а мать с отцом перебраниваются.
– Убийца! – говорит мать.
– Ну, ладно… потише, пожалуйста.
Отец смущенно наклоняется над кроваткой, грустно вглядываясь в бледное личико.
В доме торжественно и печально.
Быть может, по ночам в подполье вылезают из темных нор красные карлики с кирками и фонарями. Быть может, прикладывают пальчики к губам и шепчут:
– Молчите!
Гулкое эхо подполья громко им вторит:
– Молчите же!
Красные карлики прислушиваются к крадущимся шагам бодрствующих в доме людей и опять тревожно шепчут:
– Молчите!
Гулкое эхо опять им вторит:
– Молчите же!
Дни и ночи сменяются.
– Мальчик бредит цветами, черными, как ночь, и колючими, как шпоры волшебника-Рюбецаля, – мать же сидит у кроватки, ее длинные косы распущены, а руки с голубыми жилками бледны.
Будешь в золоте ходить,Чистым серебром дарит,Няням-мамушкам обносочки носить,А уж старым старичкам -По сафьянным сапожкам…– поет она и тихо плачет, раскачиваясь из стороны в сторону в такт песни. Часы в гостиной бьют с хрипотою: раз-два-три-четыре-пять, – рассвет приближается. Масло в зеленой лампаде перед Богородицей на исходе.
Мать опускается на колени и молится:
– Господи!.. Да Господи же!.. Сделай так, чтобы сыночек мой выздоровел…
И нет больше слов в ее разуме:
– Господи!
Ждет чуда, и чудо свершится: велика сила матери.
Головка мальчика подымается с подушки, а слабый голос весело позванивает, как стеклянный хрупкий колокольчик:
– Ты здесь, мамочка?
Медленно-медленно встает с пола мать, чтобы подольше насладиться великою радостью, и идет, счастливо улыбаясь, к первенцу.
– Здравствуй, Витенька… Не скушаешь ли яичко, сыночек мой?
Маленький человек улыбается.
– Ого, как!.. Всмятку?.. И беленькое?
– Да, да, всмятку и беленькое.
– Очень хочется, мамочка.
Тихие слезы струятся по впалым щекам матери, но звонче голосистого соловья поет измученное сердце: сынок выздоровел.
Мать зажигает спиртовую лампочку на стуле и терпеливо варит в синей эмалированной кастрюльке белое яичко.
– А я видел, будто ружьем играл. Дай-ка мне его, не сломалось ли?
Не зря, нет, не зря звучит тревога в голосе маленького человека: уже давно им подмечено, что игрушки, виденные во сне, наяву непременно ломаются. И боится он за деревянное ружье – целы ли курки и по-прежнему ли метко попадают пробками жестяные блестящие стволы.
Яйцо готово.
Мать нежно кормит детище с чайной ложки; она похожа на серую дроздиху…
…Накормив маленького человека, она приносит ему его ружье, а с своей груди снимает золотой образок на тонкой серебряной цепочке и надевает его на шею сына, в память счастливого избавления от болезни.
Мальчик радуется всему: и деревянному ружью, и белому яичку и догорающему огню в лампаде. Хорошо, все хорошо, все прекрасно!
Милые стены с голубыми обоями, милые шторы, пропускающие бледные полоски зимнего утра! Что за прелесть быть здоровым и смотреть на белый потолок!
– Мамочка, а ведьма есть?
– Глупенький!
– Это не она меня мучила?
– Нет… Ты болел нервною горячкой.
Но неправда, не было болезни, были муки – злая ведьма, рогатая Холерища, терзала маленького человека.
– Боюсь! Ой-ой, мама милая, боюсь!
Мать теряется, не понимая, что с мальчиком, а он всхлипывает, крепко сжимая исхудалыми руками деревянное ружье и вглядываясь в какое-то пятно на желтом полу:
– Мамочка… Ой, милая, боюсь! Боюсь!.. Мамочка! Капелька!..
– Какая капелька?
– Красная, красная… Ой, мамочка, милая!
Встревоженная мать крестит его дрожащею рукой и дает ложку брома.
Маленький человек понемногу успокаивается, засыпает.
Мать задумчиво перебирает его белые кудряшки, глубоко вздыхая. Затем поднимает щелистые шторы, – бледное солнце робко и стыдливо заглядывает в детскую, освещая спящего ребенка, деревянное ружье на сером одеяле и золотой образок на узенькой груди.
Мать беспокоится, гася ночник:
– Бред продолжается…
Но внутри ее кричат голоса:
– Здоров! Здоров он, сыночек мой!..
И она уже не падает на колени перед иконою Богоматери.
7
Выздоровление идет быстрыми шагами.
Лежать надоедает, от нечего делать запеваются нестройные песни:
– Поет петух! Поет петух! Поет петух! Красный петух-тух-тух-тух!
– Идет мама в длинном платье, идет мама в длинном платье-атье-атье-атье!
И смеется, и заливается звонким хохотом – ах! как ужасно весело!
В передней дребезжит звонок, кто-то раздевается и покашливает.
Отец! – один он умеет шагать так твердо, так по хозяйственному.
– Здравствуй, клоп!
Сердце бьет тревогу, не опять ли длинные розги?..
– Здравствуй, миленький папочка!
В руке отца сверток. Маленький человек усиленно втягивает в себя струи морозного воздуха, надеясь нюхом определить содержимое таинственного пакета.
Бумага – на пол:
«Водяные краски! Целый ящичек; две белые тарелочки для обмывки миленьких кистей.
Оловянные солдатики, – трубачи, конница и лихие пехотинцы с грозно поднятыми штыками…
И что-то круглое, нежное, серенькое…
Ага! Синяя Борода хочет быть добреньким».
– Что это?
– Мяч.
Волосатая рука с размаха бросает игрушку на пол.
– Злюка!.. у-у! Какая Холерища! – негодует маленький человек, кулачки работают, утирая горькие слезы.
– Да ведь он же не разбивается! – утешает отец, но всхлипывания не прекращаются.
Пусть серый мячик и не разбился, однако, ему больно, очень больно ударяться о грубый и холодный пол.
– Нянечка! – обращается мальчик к вошедшей с половою щеткой в руках Василиде, – сшей постельку для мячика, тепленькую, из ваты, ему холодно.
Красная Нянечка сияет:
– Миленький мой, экой выдумщик!
И берет с изразцовой лежанки черные чулки:
– Дай-ка-сь ноженьки, небось, соскучились, не ходя.
Вот отлично! – значит, прощай, опостылевшая постелька… Хорошо кататься на салазках, хорошо похлопывать руками в теплых варежках, еще лучше смотреть из окна, как вздымаются в метелицу лохматые снега.
Ноги – в чулки с заштопанными пятками, к пуговкам лифчика – славненькие синие штанишки, а на плечи – серую курточку с премиленьким кармашком на груди.
В путь! В далекие странствования! – к блестящему зеркалу, висящему в промежутке окон гостиной, к старичку-роялю и к стенным сварливым часам.
Маленький человек уже готов пробежать мимо отца, как вдруг слышит его сердитый голос:
– Виктор!.. А за подарками что следует?
Виктор останавливается, тревожно осматривая мяч, ящик с красками и коробку с оловянными солдатиками, – сокровища, бережно несомые к коврам гостиной, на которых так удобно играть.
– А за подарками следует благодарность… Н-да. Не будь уличным мальчиком.
В маленьком сердце зерно досады.
Зерно всходит и дает росток – возмущение: игрушки, за исключением мяча, летят на пол.
Отец круто повертывается на каблуках и уходит из детской, раздраженно захлопывая за собою белую дверь.
– И почто только, батюшка, хозяина прогневил? – беспокоится Василидушка, но по насмешливому оттенку ее слов маленький человек заключает, что обида его понятна. Экая славная нянечка!
Мальчик подскакивает к ней и пылко обнимает, заливаясь звонким хохотом, от которого голубые стены становятся еще радостнее.
– Ха! ха! ха!
Василидушка тоже хохочет:
– Ха! ха! ха!
Уж и весело же им – того гляди, слезы из глаз брызнут и заструятся по щекам светлыми струйками.
– Милушка мой! Мальчонок хорошенький! Да и люб же ты, соколик мой беленький! То-то поревела я, как в лихоманке увалялся!
Целует маленького человека в губы и, вспомнив, торопит:
– Ах, батюшки, в баньку! В баньку! Мамочка тамотка уж давным дожидается: хворь выпарить надобно.
В баню? – Это весело: ходить нагишом и плескаться в воде, сколько хочется.
– А ты, нянечка, пойдешь?
Кивает головой:
– Пойду, ласковый.
– Ого, как!.. Вот только мыло кусается.
Она улыбается:
– А ты закрывай глазоньки.
Идут в переднюю; в спальне на спинках кроватей – блестящие шишечки, а в кабинете на зеленом сукне письменного стола – красные палочки сургуча. Все по-старому.
Но зима, ведь, зима!.. Поверх башмаков – длинные гамаши со штрипками, поверх гамаш – теплые калоши, а на плечи – синенький тулуп, пахнущий овчиной; на белые же кудри – черная мохнатая шапка.
Няня берет в одну руку узелок с бельем, а другой ведет маленького человека; скрипит дверь, из сеней в переднюю врывается морозный пар.
«То» место… но ни кадки с брусникой, ни узкогорлых бутылей…
Мальчик неприязненно оглядывает опустевшие сени, цветные стекла уже не прельщают его – тусклые, в инее, в звездном и холодном снеге. Прочь! прочь! – на широкий двор, обнесенный чугунною изгородью.
Крыльцо высоко, ступени – каскадом в три стороны.
Дом же, как сирота, одинок, лишь вдалеке, за полем, чернеют постройки слободы. Против фасада – река, стесненная холодным льдом, и заливной луг, запорошенный скучным снегом. Но светло и весело за спящей Волгой, – там берег горист, там золотые маковки церквей.
Над кровлею дома – вышка, а на вышке скрипучий флюгер в виде петуха; то вправо, то влево он вертится, не зная устали, не боясь холода, – голова с красным гребнем горделиво задрана кверху.