Право в истории русской философии

Специфика кантовского «республиканизма» состояла в дистанцировании от исторически реальных форм республиканского устройства с тем, чтобы внедрить три его вышеназванные черты в монархические государства, реформируемые тем самым «сверху» в направлении политического либерализма. «Государственная мудрость», надеялся Кант, «вменит себе в обязанность при настоящем положении вещей провести реформы, соответствующие идеалу публичного права…»[8].

Первое и вместе с тем окончательное выражение кантовская философия права получила в его последнем фундаментальном труде «Метафизика нравов» (1797). Если в предшествующих сочинениях Канта его метафизические размышления о «практическом разуме» имели только этический смысл, в который иногда вкрапливалось правовое содержание, то теперь этот разум был представлен в двух различных, хотя и взаимосвязанных ипостасях: юридически-правовой и этически-моральной. Первая часть «Метафизики нравов» была озаглавлена «Метафизические начала учения о праве», а вторая – «Метафизические начала учения о добродетели». С учетом этой терминологии Канта точнее было бы говорить о конституировании им в рассматриваемом сочинении «метафизики права».

Но углубление в контекстуальный смысл кантовского термина «метафизика» показывает, что он называл «метафизическими» свои философские размышления о сверхчувственных основаниях права, под которым имелись в виду основания чисто рациональные, коренящиеся в самом разуме, а не выводимые из опыта, не являющиеся эмпирическими по своему происхождению, это не апостериорные, а априорные основания (таковыми, априорно-рациональными Кант считал и основания морали). В обоих случаях Кант усматривал глубинное «законодательство разума» («практического»), а различие видел в том, что в области морали дело ограничивается «внутренним законодательством», под которым имелось в виду внутреннее убеждение людей в императивности нравственных норм, тогда как в области права необходимо еще и «внешнее законодательство» вкупе с социально-государственным принуждением к обязательному исполнению его законов. Предмет «учения о праве» Кант определял как «совокупность законов, для которых возможно внешнее законодательство…»[9].

Обосновывая необходимость философско-метафизической трактовки права наряду с чисто юридической, Кант указывал, что на вопрос «Что такое право?» правовед-эмпирик может дать лишь бессмысленно-тавтологический ответ: это совокупность наличных законов, принятых в государстве по повелению властей. Но этого правоведа ставит в тупик следующий важный вопрос: соответствуют или не соответствуют праву эти законы? Согласно выражению Канта, лишенное философского подхода «чисто эмпирическое учение о праве – это голова… которая может быть прекрасна, но увы, не имеет мозга»[10].

Наряду с понятиями «априорное» и «апостериорное», «умопостигаемое» («интеллигибельное») и «чувственно воспринимаемое» («сенсибельное»), Кант вводил в свою философско-метафизическую концепцию права также целый ряд других ключевых понятий, появившихся в его «критической философии» с самого начала, «вещи в себе» и «явления», «ноумены» и «феномены», «синтетическое суждения» и «аналитические суждения» и т. п. Насыщение кантовской «метафизики права» такого рода терминами способствовало ее достаточно органичному вписыванию в систему «критической философии», делая важной составной частью этой системы. Так происходил переход от исконных и постоянных размышлений философов о праве к конституированию «метафизики права» в качестве особой и существенно важной философской дисциплины.

Под философско-метафизическим углом зрения Кант переосмыслил главные правовые понятия и проблемы.

Принимая деление права на «положительное» и «естественное», Кант наполнил последнее понятие новым, специфичным для его философской системы смыслом. Он понимал «естественное право» как «покоящееся на одних только априорных принципах» практического разума, что было антитезой натуралистическому взгляду на это право. Положительное право Кант характеризовал как вытекающее просто из воли законодателя[11].

Это, по сути дела, априорно-рациональное по своему источнику право Кант трактовал далее как имеющее общественный характер, т. е. реализующееся в человеческих сообществах. Представление о «естественном состоянии» как доброобщественном Кант отвергал, считая обоснованным рассматривать его лишь как догосударственное, что означало различение им общества и государства. Общественно-государственное состояние Кант назвал «гражданским», в связи с чем проблема выхода из «естественного состояния», имевшая первостепенное значение в социальной философии нового времени, мыслилась им как переход не просто к общественному состоянию, а к гражданскому обществу. Кант настаивал на том, что «естественному состоянию противоположно не общественное, а гражданское состояние», и что «в естественном состоянии общество может существовать, но только не гражданское…»[12].

«Естественное право» в понимании Канта подразделяется на «частное» и «публичное».

Кант включал в сферу «частного права» присвоение людьми «внешних предметов», становящихся в результате этого индивидуального, частного владения – «моими» и «твоими». Он подчеркивал, что «несомненно владеет предметом тот, кто может утверждать, что имеет вещь как свое…»[13]. В «метафизическом» пояснении указывалось, что «рассматривать и трактовать каждый предмет моего произволения как объективно возможное «мое» и «твое» – это априорное предложение практического разума»[14]. Подразделение Кантом предметов «моего произволения» на «телесные вещи вне меня», «произволения других» и «отношения других ко мне» он характеризовал как произведенное «согласно категориям субстанции, причинности и общения (взаимодействия) между мной и внешними предметами – по законам свободы»[15].

Вследствие этого необходимо отметить, что хотя намерение владеть «внешними предметами» как «своими» трактовалось Кантом как исходящее от чистого разума в его практической ипостаси (в этом смысле именовалось априорным), фактическое, «физическое владение этими предметами он характеризовал лишь как «эмпирическое» и «феноменальное» («владение лишь в явлении», владение «лишь как явление»)[16].

Такое владение рассматривалось Кантом как неполноценное и непрочное вследствие отсутствия его достаточно надежной защищенности от притязаний на присвоение другими индивидами. Размышления Канта на этот счет находились в русле разработки социальной философией XVIII в. проблемы возникновения института частной собственности, которая была особенно остро и глубоко поставлена Руссо. Вся социально-политическая философия Канта, включая ее правовой аспект, соотнесена с руссоизмом.

Исследователи единодушны в признании, во-первых, значительного влияния Руссо на Канта, а во вторых, творческой самостоятельности последнего, выразившейся в его несогласии с целым рядом важнейших положений руссоизма, которым были противопоставлены содержательные антитезы и альтернативы[17].

Исторически первым «присвоением вещи» Кант, как и Руссо, считал установление частной собственности на землю. Но полемично по отношению к Руссо настаивание Канта на том, что «первая обработка, проведение границ или вообще оформление какого-нибудь участка земли не дают никакого надежного основания для его присвоения…»[18]. Согласно Канту, только в правовом состоянии можно по-настоящему «иметь что-либо внешнее своим», а для «правового состояния» он считал обязательным наличие государственной власти, устанавливающей принудительно действующие законы, к которым в первую очередь были отнесены те, что устанавливали право частной собственности. По терминологии Канта, общество, в котором учреждена государственная власть, находится в «гражданском состоянии, и потому он заявлял, что «иметь что-либо внешнее своим по праву можно лишь при наличии власти, устанавливающей публичные законы, т. е. в гражданском состоянии»[19]. Правовое владение внешними предметами Кант, с точки зрения своей «метафизики права», квалифицировал как «априорное» и «ноуменальное», чисто «интеллигибельное», сверхчувственное – в том числе, что оно может иметь место и без физического владения[20].

Приведенные положения означали, что «частное право», в строгом смысле этого термина, может реально существовать лишь при наличии «публичного права», настоятельно требуя появления последнего. Из этой имменентно-правовой потребности, которая была представлена как имеющая априорно-нуменальное, т. е. «метафизическое» основание, Кант выводил саму необходимость перехода человеческих обществ из «естественного» (догосударственного) состояния к гражданско-правовому состоянию. «Из частного права в естественном состоянии, писал Кант, вытекает постулат публичного права: ты должен при отношениях неизбежного сосуществования со всеми другими людьми перейти из этого состояния в состояние правовое…»[21]. Цитируемое утверждение Канта может рассматриваться как одно из «предельных» выражений «юридического мировоззрения».

Кант определял «публичное право» как «совокупность законов, нуждающихся в обнародовании для того, чтобы создать правовое состояние», под которым имелось в виду юридически оформленное общество с государственной властью. Кант подчеркивал, что публичное право является «волей», объединяющей в народ «множество людей», и что «именно такое состояние отдельных индивидов в составе народа называется гражданским (status civilis), а их совокупность в отношении собственных членов – государством (civitas)…»[22]. В этих и других положениях кантовской «метафизики права» выражен такой взгляд на первичность права по отношению к государству, который в применении к концепции «общественного договора» в принципе принимавшейся Кантом, может быть назван «правовым идеализмом». Кант писал, что «акт, через который сам народ конституируется в государство, это, собственно говоря, лишь идея государства, единственно благодаря которой можно мыслить его правомерность – первоначальный договор…»[23].

Если идея государства первична, то по отношению к ней первичны правовые основоположения. По Канту, именно «правом определяется форма государства вообще, т. е. государство в идее, – такое, каким оно должно быть в соответствии с чистыми принципами права…»[24]. Сами же эти принципы рассматривались кантом, как вытекающие из «практического разума». Этот смысл имело утверждение, что «все правовые положения суть априорные положения, так как они суть законы разума»[25]. Даже экономически основополагающие для «гражданского общества» законы частнособственнического присвоения внешних предметов трактовались Кантом как «сами собой вытекающие из понятий права вообще»[26].

«Публичное право» Кант разделял на 1) государственное; 2) международное и 3) «космополитическое». Под последним имелось ввиду право каждого человека «пытаться вступить в общение» со всеми людьми в мире» и с этой целью посещать все страны на земле», встречая там не враждебное, а гостеприимное обхождение с иностранцами. «Право гражданина мира» рассматривалось Кантом как необходимая статья договора о вечном мире. Для него это не просто «человеколюбивая идея» этического характера, но один из фундаментальных «правовых принципов»[27].

Кантовская трактовка «государственного права» представляет собой, в сущности, определение того, какое политическое устроение общества следует считать соответствующим принципам права и потому имеющим право на существование в современных условиях, когда последнее начинает определяться философски просвещенным разумом. В отличие от французских просветителей, Кант отказывался руководствоваться при оценке государственного строя утилитаристскими и эвдемоническими критериями, находя их сугубо эмпирическими. С точки зрения рационализма, Кант заявлял, что совершенство (благость) государства означает «не благополучие граждан и их счастье», а «высшую степень согласованности государственного устройства с правовыми принципами, стремиться к которой обязывает нас разум – через некий категорический императив[28].

Такого рода согласование Кант мыслил как обязанность государства уважать и культивировать три «правовых атрибута» граждан: «основанную на законе свободу каждого», «гражданское равенство» и «гражданскую самостоятельность»[29]. Через эти атрибуты и последующие конкретизации, кантонское понимание государства, соответствующего своей правовой идее, оказывалось в содержательном отношении аналогичным воззрениям на «государство разума» французских и других европейских просветителей XVIII в.

Особенно отчетливо это проявилось по вопросу о гражданских правах и свободах, имевшему важнейшее значение в политической философии XVII–XVIII вв. Используя аргументы, специфичные для своего стиля мышления, Кант выразил категорическое несогласие с государственно-правовой концепцией английского философа Томаса Гоббса (1588–1679), согласно которой при договорном конституировании государства индивиды лишаются свободы, присущей им в естественном состоянии, переносят все свои права на главу государства, который в результате этого становится абсолютным властелином.

Суть понятия права Кант усматривал «в возможности сочетать всеобщее взаимное принуждение» (посредством устанавливаемых в государстве общеобязательных законов) «со свободой каждого»[30]. Кант, как и Руссо, считал, что при образовании «гражданского общества» имеет место двуединый процесс отчуждения свободы и снятия этого отчуждения, нового, более надежного обретения свободы: в соответствии с «общественным договором» «все в составе народа отказываются от своей внешней свободы» только для того, чтобы «снова тотчас же принять эту свободу» в ее правовом оформлении как члены образованного ими государства, и потому ошибочно утверждение, будто «человек в государстве» пожертвовал своей прирожденной свободой. В действительности этот человек оставил лишь «дикую, не основанную на законе свободу, для того чтобы вновь в полной мере обрести свою свободу вообще в основанной на законе зависимости, т. е. в правовом состоянии, потому что зависимость эта возникает из его собственной законодательствующей воли»[31].

Кантовская трактовка «правового состояния» приобрела не свойственный ей ранее демократический оттенок в следующих заявлениях: «законодательная власть может принадлежать только объединенной воле народа», поскольку, «объединенный народ… сам есть суверен». Эти заявления сопрягались с концепцией политического либерализма о необходимости разделения власти на три ветви: законодательную, исполнительную и судебную, что обосновывалось Кантом «логикой практического разума – это «как бы три суждения в практическом силлогизме»[32].

Кант назвал деспотическим направление, при котором монарх, помимо подобающей ему исполнительной власти, является также главой законодательной и судебной властей. Вместе с тем, Кант утверждал, что даже монархическое направление можно считать сущностно республиканским, если в нем проведено разделение трех названных властей. Тем самым Кант с метафизическо-правовой точки зрения обосновывал необходимость перехода от абсолютной монархии к монархии конституционной, что в условиях феодально-абсолютистской Пруссии выражало радикальную философскую оппозиционность. В «Споре факультетов» Кант с полным осознанием этого факта назвал философов, обсуждающих социально-политические проблемы, «оппозиционной партией» и отнес их к левому крылу «парламента ученых», правое крыло которого, считал он, представляют юридические факультеты.

Кант с гордостью писал о философском факультете как единственном, который «имеет дело не только с учениями, принимающимися не по приказу какого-нибудь начальника» и который выносит по обсуждаемым вопросам решения автономно, сообразуясь с принципами самого мышления и тем самым подчиняясь «только законодательству разума», а не «законодательству правительства»[33]. Такова была позиция самого Канта, которую он стремился представить как общую для всех университетских философов своей страны.

Рассуждения Канта об имеющей правовое оформление «идее государства» характеризовали, собственно, его политический идеал, должный претвориться в действительность. Ясно понимая, что наличный политический строй Пруссии является совершенно иным, Кант в известном смысле примирялся с королевским абсолютизмом и даже производил его философско-правовую легитимацию, категорически осуждая попытки привести его в соответствие с идеалом действиями «снизу», по французскому, революционному образцу. Монарх, находящийся у власти, характеризовался Кантом как «законодательствующий глава государства, который «в отношении подданных имеет одни только права и никаких обязанностей», т. е. обладает абсолютной властью. Кант, в противовес революционному демократизму Руссо, заявлял, что против любых действий такого монарха «нет правомерного сопротивления народа», нет «права на возмущение», восстание и на предание свергнутого монарха суду и осуждению на смерть, как это имело место в отношении английского короля Карла I и французского короля Людовика XVI. Попытка присвоения таких революционно-демократических прав по отношению к монархам квалифицировалось Кантом как «государственная измена», правомерно караемая смертной казнью[34].

Но по своим убеждениям Кант не был роялистом и абсолютным консерватором. Напротив, он был убежденным республиканцем и прогрессистом, хотя и весьма умеренным в вопросе о методах соответствующих преобразований, обосновывая правомерность только реформистского, мирного, осуществляемого сверху решения назревших социально-политических задач. Согласно Канту, производить необходимые изменения «существующего государственного устройства» правомочен лишь сам являющийся сувереном, т. е. носителем высшей власти, монарх, делая это сугубо постепенно, причем в направлении реализации идеала «чистой республики»[35].

Вектор разумно-правового развития человечества определяется Кантом как несомненно республиканский и даже демократический. Он подчеркивал, что «всякая истинная республика… не может быть не чем иным, как представительной системой народа, граждане которого обеспечивают свои права через избираемых ими уполномоченных (депутатов)». В более или менее близкой исторической перспективе Кант считал осуществимой реализацию республиканско-демократического идеала, когда сувереном становится сам «объединенный народ», Возможность последующей реставрации монархий, в особенности абсолютных, Кант считал неправомерной, заявляя, что «в основанной отныне республике нет уже больше надобности выпускать из рук бразды правления и возвращать их тем, кто держал их прежде и чей абсолютный произвол мог бы опять уничтожить все новые построения»[36].

Серьезного внимания заслуживает тот факт, что при всей резкости осуждения Кантом революционного свержения монархий он, вместе с тем, производил осторожную легитимизацию политических устройств, созидаемых победившими революциями. Кант писал, что «если революция удалась и установлен новый строй», то подданные обязаны быть лояльными ему и повиноваться новому правительству[37].

Установка на анитабсолютистское реформирование сверху социально-политического строя Пруссии дополнялась мерами антифеодального характера, предложенными Кантом. Он, во-первых, обосновывал правомерность отмены «наследного дворянства», в котором видел «пустое порождение мысли, не имеющее никакой реальности»[38].

Во – вторых, Кант отрицал правомочность дворянского, церковного и даже княжеского землевладения, заявляя, что «рыцарские владения и церковные… могут быть без колебаний отменены», а верховный повелитель не может иметь доменов, т. е. земельных угодий для частного пользования (для содержания своего двора)»[39].

В – третьих, Кант выступал против клерикализма как сращения церкви с государством, давая правовое обоснование необходимости их разделения. Попутно подтверждалось право народа на реформирование своего вероучения[40], что было уже осуществлено в XVI–XVII вв. посредством принятия лютеранской версии христианства в северо-немецких землях, в том числе на территории Пруссии.

Свое критическое свободомыслие Кант считал вполне соответствующим истинному «гражданскому состоянию», мыслимому как по самой своей природе обеспечивающему гражданам свободу мысли и слова, включая свободу публичного обсуждения философами политико-юридических вопросов. Кант мечтал о скором наступлении времени, когда именно философы, а не теологи или правоведы, станут советчиками властей. Кант был убежден, что философское свободомыслие в отношении государственного права «будет лучшим средством для достижения целей правительства, чем его собственный абсолютный авторитет»[41].

Что касается международного права, то в его сфере Кант сохранил приверженность идее вечного мира. Правда, к 1797 г. пацифистские надежды Канта значительно поблекли по сравнению с 1795 г., когда ему казалось, что договор о «вечном мире» будет вот-вот заключен. Теперь, в обстановке продолжающихся войн на европейском континенте, Кант считал, что хотя идея вечного мира представляет «конечную цель всего международного права», она все же неосуществима из-за невозможности создать всемирное конфедеративное государство и мировое правительство. Но, заявлял Кант, вполне осуществимо развитие таких международных связей, которые «служили бы постоянному приближению к состоянию вечного мира»[42].

Вопрос более не в том, реален или нереален вечный мир, – рассуждал Кант, – а в том, должны ли мы стремиться к запрещению войн и содействовать всеобщему миру. Важно понять, согласно Канту, что неустанно действовать в этом направлении – это наш долг. Предельно возвышая морально-правовую значимость идеи вечного мира, Кант писал, что становление всеобщего и постоянного мира составляет не просто часть, но конечную цель учения о праве в пределах одного только разума. По Канту, правило пацифистского долженствования априори заимствовано разумом из идеала правового объединения людей под публичными законами.

Таким образом, Кант утверждал, что нет ничего метафизически более возвышенного, чем идея вечного мира, которая в смысле ее всеобщей значимости может быть призвана обладающей абсолютной реальностью.