Кусатель ворон
- -
- 100%
- +
Это был Жмуркин. Не знаю, чем он грохнул, наверное, взорвал петарду. Во всяком случае, действие возымело, живописцы расступились, я поднялся, побитый.
– Так-так-так, – сказал Жмуркин и достал из кармана пистолет.
И тут я увидел в руках Жмуркина пистолет.
– Ну, что, рембранты, стоит вам отступить. И вон по той каменистой тропинке прямо под горку, под горку, там прекрасная чайная с бесплатным лимоном. Выпейте чаю, поспорьте о Малевиче, я оплачу…
Пятьсот рублей скомкал, швырнул в сторону рембрантов.
– Бегите, пока я добрый. А то как-то некрасиво, я в Дантесы не записывался…
– А мне кажется, мы сейчас надаем вам по морде. Пистолетик-то у тебя игрушечный.
– Игрушечный? Ну ладно, сейчас вот мы и посмотрим…
Жмуркин выстрелил. Невысокий художник в коротких шортах подпрыгнул и ойкнул, оранжевая пластиковая пуля укусила в ляжку.
– Я же говорил – игрушечный! – ухмыльнулся главный Ривейра. – Ну все…
– Стоять! Кто не хочет провести чудный вечер в обезьяннике – стоять!
Но их уже было не остановить, на меня кинулся ближайший, достаточно длинный и преисполненный ярости. Он вцепился мне в куртку и толкнул. И я в свою очередь вцепился в его карманистый жилет и потянул, и мы ухнули в черемуху и покатились по склону.
Такое часто показывают в кино – как кто-то кувырком летит по склону. Должен признать, что это не очень приятное занятие. Плёс – один из центров сноуборда и семейных горных лыж, – это неслучайно. Склоны здесь крутые и повсеместные, так что и мне и моему недругу пришлось несладко. Лично в мою спину то и дело вонзались всевозможные корни, камни и прочие неровности. Я попытался подтянуть к себе руки-ноги, чтобы не сломать, но скорость мы набрали уже приличную, так враскоряку и летел. Кусты пошли плотные, но скорость не снизилась, поскольку крутизна склона возрастала пропорционально, и вдруг кусты и трава кончились, нас подбросило в воздух, мы перелетели через забор и ухнули в бассейн.
Это получилось так неожиданно, что я не успел задержать дыхание, нахлебался воды и закашлялся. Бассейн был глубок, едва всплыв, я погреб к берегу, но враг мой схватил меня за пятку и потянул на дно.
Некоторое время мы дрались в воде и под водой, как настоящие ихтиандры, как гигантские креветки, но это оказалось делом неблагодарным и неудобным, так что мне пришлось сильно боднуть художника в живот и поплыть к берегу.
Художник поплыл за мной. Мы добрались до бортика почти ноздря в ноздрю, и тут нас ожидал неприятный сюрприз.
Недалеко от бассейна располагался особняк, построенный в стиле альпийских вилл, рядом с ним радовала глаз свежим бревном баня, между баней и бассейном расстилался газон, у края газона стояли, как мне показалось, игрушечные домики, небольшие такие, в метр. А потом из домика, весьма напоминавшего русскую купеческую избу, показался пес устрашающей наружности. И уверенно посеменил к нам. Я сразу передумал вылезать, художник же попытался, но быстро передумал тоже.
– Испугался? – спросил я.
– Нет, – ответил художник. – Просто не дурак. Я вылезу, этот цербер в меня вцепится, а ты пока улизнешь. Нетушки.
– А ты мыслитель.
Художник плюнул в приближающегося пса и отплыл к середине бассейна. Я тоже. В середине было глубоко, до дна мы не доставали, но в воде болтались спасательные круги, уцепились за них.
Пес сел на краю и стал смотреть на нас равнодушными глазами. Зевнул с челюстным скрипом.
– Мне кажется, это декоративная собака, – предположил художник. – Она неопасна.
– Вот и вылезай, – посоветовал я. – Поиграете в прятки.
– А может, и не декоративная… Проверять как-то не хочется. Что будем делать?
– Знакомиться, наверное, – ответил я.
– Ну, давай. Я Илья.
– Репин? – на всякий случай уточнил я.
– Нет еще… Но вообще собираюсь.
– Виктор.
Мы подводно пожали руки.
– И что дальше? – спросил Илья. – Кричать, что ли?
– Попробуй.
– А-а-а… – протяжно проныл Илья.
Собака неприветливо заурчала.
– Не годится, – забраковал я. – Ты его только злишь.
– Предложи свой план.
– Какой сегодня день?
– Вторник.
– Вторник… – я высморкался в бассейн. – В пятницу сюда приедут хозяева, загонят собаку в будку…
– Ты что, до пятницы ждать предлагаешь?!
– Можно еще жребий бросить. Камень-ножницы-бумага.
– Зачем?
– Тот, кто проиграет, выпрыгивает и отвлекает собаку. А победитель бежит вызывать «Скорую».
– Не нравится мне это, – помотал головой Илья. – Ерунда это. Хозяева здесь, в доме. Просто ушли.
– Ага, ушли. В Москву они ушли.
Я начал дрожать, вода в бассейне была достаточно прохладная, до пятницы не продержимся.
– А кто пса кормит тогда? – поинтересовался Илья.
– У него там в будке автокормилка. А воду он из бассейна лакает.
Илья тоже застучал зубами.
– Кто-то должен пожертвовать собой, – сказал я. – Так всегда в древности делали.
Илья промолчал.
– У тебя братья-сестры есть? – спросил я.
– Да…
– Вот видишь! В случае чего твой род не прервется. А я у мамы один, она пенсионерка…
– Одноногая, слепая и негритянка, – закончил за меня Илья.
– Почему негритянка?
Показалась девчонка в какой-то нелепой накидке, увидела нас, рассмеялась. Достала телефон.
– Привяжи собаку, – попросил я ее. – Мы не воры, мы хорошие. Вот он Репин, а я…
– А ты Петров-Водкин.
Девчонка проявила неожиданную эрудицию, не зря в Плёсе живет.
– Нет, я…
– Карам!
Пес свирепо зарычал.
– Мы честно не воры! – заверил я. – Он на самом деле Репин, а я Рагозин, мы тут оступились просто, отзови пса, а?
Девчонка не ответила, набрала номер.
– Папа, тут опять два дурачка в бассейн свалились, – сказала она. – Что с ними делать? Ружье, да? На стене в твоей комнате? Куда лучше стрелять? Ага, понятно, так и сделаю.
Девчонка помахала нам ручкой и направилась к дому.
– Шутит? – предположил Илья.
– Может, и нет. Сам знаешь, какие сейчас встречаются…
Тег «Времена и нравы».
– Давай вместе выскочим, – предложил Илья. – Побежим в разные стороны, он и растеряется.
– Он не растеряется.
Я поглядел на Карама. Не, такой не растеряется. Где Жмуркин? Ситуация напряженная.
– Надо его в бассейн заманить, – предложил я.
– Как?
– Не знаю. Заманить… У тебя штаны с ремнем?
– Да.
– Снимай.
Илья поглядел на меня непонимающе.
– Снимай, пока не поздно! – рыкнул я.
Илья снял штаны.
– Ремень!
Илья вытащил ремень, дал мне. Я продел ремень в пряжку, сложил петлю.
– Сейчас поплывем к бортику. Ты будешь его штанами дразнить, а я петлю разложу. Как он наступит, сдернем его в воду, а сами выскочим, ясно?
– Ясно.
– Тогда поплыли.
Мы поплыли к бортику. Верный Карам тут же устремился к нам. Поскользнулся два раза, хорошо. Я быстренько разложил на кафеле свернутую из ремня петлю, Илья стал ритмично потрясать штанами и говорить «бе-бе-бе-бе».
Как ни странно, сработало. Пес не ожидал такого коварства с нашей стороны, бросился на штаны и наступил в петлю. Я дернул. Петля удачно стянулась выше локтевого сустава, я уперся в бортик, поднатужился и стащил пса в воду. Как он ни упирался, человек все-таки царь природы.
Бульк.
Мы с Ильей выскочили из бассейна и кинулись к забору. Карам завыл.
Через забор перелезли быстро, оказались в зарослях, через минуту выскочили на улочку, погрязшую в розах, ну, или в диком шиповнике, в розовом цвете, короче.
Поглядели друг на друга.
– И что дальше? – спросил Илья.
– Наверное, ничего. Я пойду к себе, а ты к себе.
– Без штанов?
– Скажешь, что потерял их в бою. Или в кабаке заложил, Серов так всегда делал. Ладно, Репин, творческих успехов тебе.
– Да пошел ты… – как-то неуверенно ответил Илья.
А я поспешил к нашему автобусу. Мокрый, едва не загрызенный Карамом, побитый творческими работниками, глубоко разочарованный в жизни вообще и в человеке в частности.
Вот тебе и Плёс. А ведь все еще впереди. Всё Золотое кольцо. Суздаль, и Владимир, и Муром. Не говоря уж о Кологриве. Хотя Кологрив, кажется, в Золотое кольцо не входит. А там, между прочим, снежный человек.
Глава 2
Уроки акробатики
Тот день начался с пальца, что само по себе ничего хорошего не предвещало.
Палец ныл. Это была еще не полноценная боль, но уже ее неотвратимый предвестник, под ноготь медленно вползала безжалостная игла, ржавая и в придачу еще и раскаленная.
Я узнал ее даже через сон, и через сон же понял – вырваться не получится. Впрочем, сон к боли приложился вполне подходящий, снилось мне, что я иду через поле и наступаю левой ногой на ос, кусающих меня ровно в палец.
Это был знак.
Потом я проснулся окончательно и обнаружил на шторе саранчу – второй знак. Здоровенного, почти с кулак, зеленого кузнечика, вселяющего трепет и наводящего ужас, он прицепился к тюлю и задумчиво покачивался справа налево, не шевелясь, как ненастоящий. На тумбочке рядом с кроватью так же задумчиво сидел какой-то посторонний репейный кот, следивший за саранчой с гастрономическим интересом. Я шуганул кота и подумал, что все это наверняка неспроста. Саранча на занавесках просто так не бывает, наверняка… И кот.
Это нашествие. Вчера был хороший ветер, и в район занесло стаю саранчи, теперь под угрозой оказался урожай…
Я потер лоб, вспоминая, что вообще растет у нас в районе. Горох. Клевер. Овес. Сурепка. Интересно, что такое сурепка? Супер-репка, овощ нового поколения. Желтенькое что-то растет возле Усолья, наверное, это сурепка и есть… Лён! Интересно, саранча лён жует? По весне сорок гектаров льном засеяли, да не простым, а каким-то стратегическим, из него костюмы для МКС шить будут с повышенными свойствами, губернатор приезжал еще, сам за сеялкой сидел, обещания раздавал, наш лен – самый космический лен в мире, самый прочный, самый гигроскопичный, самый практичный.
А теперь это все сожрано саранчой!
Я сел в постели, снял со стены фотик, снял саранчу в макро. Ничего, пойдет. Потом пришоплю скафандр, вроде как она его поедает, статья что надо получится, и название можно придумать…
«Надежды не оправдались», «Пожранный космос», ну, или что-нибудь еще в духе инфернальной журналистики, как раз для пятничного выпуска. Может, и пропустят. Кстати, саранча сейчас в тренде, вчера во «Времени» показывали, на юге настоящее нашествие, жгут огнеметами, давят асфальтоукладчиками.
Я встал, потянулся, на всякий случай поймал саранчу в банку и отправился умываться. Надраивая зубы старомодным зубным порошком, я размышлял – предложить ли статью про саранчу Кузовлеву или сразу повесить ее на сайте? Для сайта она была слишком постная, для Кузовлева слишком жареная, вот если бы саранча съела, допустим…
Что еще можно съесть саранче, я не знал и на всякий случай включил радио. И порадовался во второй раз за утро – в местных новостях с гордостью сообщали о пробке, возникшей возле моста, на котором умудрился застрять ракетоносец с «Тополем». В результате сего неприятного события на работу опоздали несколько сотен граждан, в пяти цистернах скисло молоко, и вообще, транспортный коллапс приобрел районные масштабы. Поэтому я бестрепетно отринул завтрак, захватил камеру, диктофон, запрыгнул на мопед и погнал к мосту.
То, что увидел, превзошло самые смелые мои ожидания. Ракетоносец действительно застрял, причем нелепо – снес деревянные перила и вывесился с моста передними колесами, перегородив движение вмертвую, в результате чего на обоих берегах скопилось изрядное количество транспорта.
Цистерны с молоком пытались перебраться через реку вброд и тоже застряли, пара грузовиков и джипов скучали в воде рядом, водители загорали на крышах. На склонах теснились легковушки, автобусы и даже несколько автокранов, машины гудели, люди свирепели, я вздохнул с удовольствием и начал снимать.
Остановился через полтора гигабайта. Репортаж получился неплохой, отчасти даже отличный. Я был доволен.
Вот кадры.
Разгневанные автомобилисты пытаются линчевать незадачливого солдатика.
Инспектор ГИБДД растерянно падает в воду.
Водители молоковозов сливают молоко в реку.
Катастрофен, однако. Назовем «Если завтра война».
Никакого развития ситуация не предполагала, ракетоносец мог вытащить только другой ракетоносец, а его обещали лишь к вечеру. Я немного погудел мопедом, поддерживая недовольную общественность, и направился в редакцию «Речника» писать статью про дыру, возникшую в обороноспособности державы.
Я прокатил через весь город, перебрался через ж/д линию и остановился возле здания типографии, в котором по совместительству располагались газета «Речник» и студия юных журналистов «Окуляр». Поднялся на второй этаж, в зной, в пыль и тоску провинциальной журналистики, хотел прошмыгнуть в свою каморку незаметно, но не получилось.
– Витенька, – прочирикала недреманная секретарша Марина. – А загляни-ка к Петру Сергеевичу.
– Сейчас?
– Угу, – Марина поглядела на часы. – Через пять минут. Садись пока.
Я сел к стене, к приятно прохладной батарее, понюхал каланхое, любимый цветок моей матушки, он от всего, Марина поглядела на меня и спросила:
– Витенька, а это правда, что ты можешь с ходу любому человеку кличку придумать?
– Правда, – сказал я правду. – Могу.
– А мне?
– Тебе я давно придумал. Ты – Незабудка.
На самом деле просто Будка, но лучше Марине про это не знать.
– Незабудка… – Марина мечтательно закрыла глаза. – Интересно как. А вот Сарапульцева, допустим? Ну, та, что полы в клубе моет? Какую бы ты ей придумал кличку?
– Сарапульцева – это и так кличка.
– Да? А я и не знала… Ей подходит. Ну вот, а, допустим…
Марина оглянулась на портрет губернатора.
– Не надо впадать в крайности, – посоветовал я. – Ты знаешь, что любого человека можно прослушать через мобильный телефон? Органы начеку, все пишут.
– Какой ты скучный, Бенгарт… – зевнула Марина. – Слушай, а вот ты эти ролики интернетные делаешь, ты за них сколько денег…
Сработал интерком, непредвещающий голос Кузовлева велел мне заходить. Я зашел.
В кабинете было, как всегда, накурено, возле стены стояли пыльные сапоги главреда – Кузовлев с утра объезжал окрестности для рубрики «Вести с полей». Хотя лично я предлагал делать «Вести с полей» проще – брать позапрошлогодние вести и всего-навсего менять даты. Все равно их никто не читает. Но Кузовлев так не мог, добросовестный человек, олдскульный.
А сейчас Кузовлев сидел на своем месте, печально ел рыбу из фольги.
– Здравствуйте, – сказал я.
Кузовлев кивнул, тут же подавился костью и принялся ее доставать двумя пальцами, я пожалел, что не взял скрытую камеру, отличная быдлеска бы получилась. «Рыба Хе Хе», так бы назвал.
– Может, «Скорую»? – предложил я. – А вдруг умрете?
Но Кузовлев изловчился и постучал себя кулаком по спине, выбил кость, выплюнул на стол и сказал:
– Виктор, ты мне очень надоел.
После чего достал папку и блюкнул ее на стол. Красная прозрачная папка с пуговицей и резинкой, я ее специально заказывал по Интернету – для солидности, для стиля. В папке статья, перечеркнутая таким же красным, даже сквозь обложку видно.
– Виктор, – Кузовлев редакторски насупил брови и постучал по пластику. – Виктор, это что?
– Статья.
– Статья…
Кузовлев снял резинку с пуговицы, вынул лист, помахал им в воздухе.
– Статья, значит… «Пила-3»?
– Да.
Кузовлев почесал лоб. Трудно быть главным редактором, подумал я. Большая ответственность. Не то напишешь – и раз, уже не главный редактор, а пунктом приема клюквы заведуешь.
– Это смешно, – Кузовлев стал щелкать ручкой. – Я вполне понимаю твою иронию…
– Но она на самом деле пила, – возразил я. – Причем в третий раз за полгода. И задержали ее в третий раз, между прочим, это официальная информация, мне ее пресс-секретарь в ГИБДД предоставил.
– Она работает в казначействе, – сказал Кузовлев.
– И что? Ей можно нарушать правила? Вот у Круглова папка всего один раз косой выехал, да и то в лес, а его на год лишили…
– У тебя студия какая? – терпеливо спросил Кузовлев.
– Какая? – не понял я. – Юношеская…
– Юношеская, верно. Ты должен писать про что?
– Про что?
Кузовлев хлопнулся в кресло. Я зевнул про себя, но лицом сделал так, как будто не понял.
– Про лагерь отдыха, – Кузовлев указал пальцем в окно. – Про конкурс молодых талантов. Про лосеферму. Про питомник хасок. Про лесной патруль. А у тебя «Пила-3».
– Про лосеферму я тоже писал.
– Ну да, как же, помню, «Лось барану не товарищ».
– Я не виноват, что они на лосеферме вместо лосей баранов втихаря разводили…
Кузовлев стукнул пальцем по столу.
– А что? – спросил я. – Это же правда, все знают…
– Я устал от твоей правды, Бенгарт. Каково население нашего города?
– Около сорока тысяч. Если верить последней переписи…
– Около сорока тысяч, – кивнул Кузовлев. – А безобразий как на Нижний Новгород. На лосиной ферме недокармливают лосей, властная элита злоупотребляет полномочиями, художники культивируют дегенеративное искусство…
– А вы были на выставке этнодадаизма? – неосторожно перебил я.
– Был! – крикнул Кузовлев. – Был. И ничего ужасного я там не увидел! Нормальное этническое творчество! Возрождение самобытной культуры…
Я промолчал. Не хотелось спорить, чего прошлое ворошить? Этнодадаисты уже успокоились, подарили мне свой альбом, и я листал его перед сном и постепенно привыкал к этим их каракулям и начинал видеть в них какой-то и смысл.
– А про отопительный сезон?! Я поручил тебе про подготовку к отопительному сезону написать, вскрыть проблемы, указать на недостатки. А ты что?
– Я вскрыл.
– Вскрыл?! «К январю сдохнем» – это, называется, вскрыл?!
– Это мне сам Лапин из «Теплоэнерго» сказал, – попробовал оправдаться я.
– Да мало ли что тебе Лапин брякнул! Ты знаешь, что мэр, как это прочитал, полдня по стенам бегал! «К январю сдохнем»! И это на официальном сайте! Хорошо, вовремя убрали!
– Но ведь это правда…
Кузовлев схватил сифон – у него старомодный сифон – нацедил себе в стакан, выпил. Еще нацедил и выпил, с удовольствием, мне тоже пить захотелось, но со мной главред, конечно, не поделился, субординация-с.
Напившись, он уселся на свое место, закурил и чуть успокоился.
– Мне нравится, как ты пишешь. – Кузовлев проникновенно погладил мою папку. – В этом есть самобытность, в этом есть воздух. Стиль у тебя тоже вполне. Но твой подход…
Кузовлев поперхнулся дымом, закурил еще.
– У тебя гиперкритический взгляд. Я, конечно, понимаю, максимализм, возраст и все такое… Но ты ведь не видишь ничего позитивного. Так нельзя. То есть совсем нельзя…
– Это потому, что моего прадедушку собаки покусали, – вставил я.
– Что? – не понял Кузовлев.
– Моего прадедушку покусали овчарки, – повторил я. – С этого и началось. Я не виноват. А мой прапрадедушка и сам был…
– Не знаю, не знаю… – Кузовлев сделал знак, чтобы я замолчал. – Надо это перерастать, Бенгарт. Возвышаться. А пока…
Зазвонил телефон. Не мобильный, обычный, на столе. Кузовлев неприветливо взял трубку.
– Да?!
Дальше он молчал.
Молчал и поглядывал на меня. А иногда что-то записывал в ежедневник, кусал ус, и левый, уже обгрызенный, и правый, еще более-менее целый.
Я ждал. Минуты через три Кузовлев сказал:
– Хорошо. Я понял. До свидания.
И положил трубку.
После чего смотрел еще некоторое время уже в окно, потом все-таки очнулся.
– Ладно, – сказал он. – Я еще подумаю.
И притянул папку со статьей к себе.
Интересно, подумал я. Кто это ему сейчас?
– Что стоишь? – Кузовлев поглядел на меня неприязненно, как отец родной.
– Статью переделывать, что ли?
Кузовлев произвел головой неопределенное движение.
– Значит, пойдет в номер?
– Ты иди, работай, – главред махнул рукой. – Напиши…
– Можно про Жохова? – перебил я.
– А что опять Жохов? – страдальчески спросил главный.
– Вы же знаете, Жохов обещал перестрелять всех собак в городе.
– Ну, знаю, – осторожно кивнул начальник.
– А батюшка Илларион на прошлой неделе привез из Канады новых маламутов, он хочет здесь гонки проводить.
– Гонки… – Кузовлев снова кивнул, но уже неуверенно.
– Гонки на собачьих упряжках, – пояснил я. – Международное первенство, все такое. А какие гонки, если Жохов их всех перестреляет? Мне кажется, в нашем городе назревает межконфессиональный конфликт.
Кузовлев почесал голову и задумчиво поглядел в окно.
– Ты вот что, Виктор… Ты про собак пока не пиши ничего, я сам узнаю в епархии…
– Батюшка Илларион настроен решительно, – напомнил я. – Сказал, что не потерпит расцвет сектантства и сатанизма. Что воздымет паству…
– Иди, – перебил Кузовлев. – Потом, потом про паству. Воздымет… Ты где таких слов понабрался, Бенгарт?
– Классику читаю, – сказал я.
– «Му-му»?
– «Житие протопопа Аввакума».
Кузовлев посыпался, а я пошел.
В конце коридора располагалась дверь с зеленой табличкой «Студия юного журналиста «Окуляр». Раньше тут никакой студии, само собой, не было, а была кладовка, в которой размещались старые подшивки газет и журналов, подшивки эти пребывали в полном хаосе, стояли от пола до потолка пыльными столбами. Я так думаю, эту каморку мне не случайно выделили, а в надежде на то, что я тут приберусь. Но я не стал этого делать, мне нравилось и так, расчистил у окна небольшое пространство для стола и двух стульев, протянул положенное мне по гранту оптоволокно и стал единственным в нашем городе независимым журналистом.
Торчал в своей комнатке с утра до вечера, пропитывался запахом старой бумаги, пил крепкий чай, сидел на подоконнике. Когда иссякала журналистская мысль, протягивал руку и наугад вытягивал из стопки журнал, читал. Старые журналы вдохновляли, в них все было наивно и одновременно серьезно, и если журнал «Здоровье» призывал лечиться брусничным листом, то четко указывал, от каких именно болезней это стоило делать. Вот почитаешь «Здоровье», и на душе легче и спокойнее.
Сегодня, впрочем, «Здоровье» меня не очень успокоило, скорее наоборот, расстроило, попал на статью про шпоры. Про те, которые заводятся в пятках и мешают жить. Мне почему-то стало казаться, что у меня в левой пятке образовалась такая, и теперь без хирургического вмешательства не обойтись, хотя шпоры не было, так, скучный ювенальный артрит, и не на пятке, а на пальце.
Посему забросил я «Здоровье» за батарею, решил подумать про саранчу и знаки, но тут дверь отворилась со скрипом и неожиданно показалась Лаура Петровна Скрайнева, заместитель главы Департамента образования, супруга директора гимназии № 1, мать Паши Скрайнева, остолопа. Много, однако, званий, тяжек крест матери.
– Двери у тебя скрипят, что не смажешь? – неприветливо буркнула Лаура Петровна.
– Гоголь не велит, – ответил я.
– Ну-ну…
Лаура Петровна брезгливо осмотрела помещение.
– Уборку так и не сделал… Тоже Гоголь не велит?
– Так да, он же. Знаете…
– Не знаю и знать не хочу, – еще неприветливей перебила Лаура Петровна. – Развел свинарник, а тебе помещение выделили, а в Доме детского творчества, между прочим, негде плавательной секции разместиться.
Нашей плавательной секции уже три года негде разместиться, с тех пор как новое здание ДТЮ забраковала комиссия. В нем собирались создать спортшколу, секции плаванья и прыжков в воду, тренера пригласили, квартиру ему дали, автомобиль, освоили средства. А бассейн и не открыли. Обещали к зиме открыть, а все ребята, кто записался, стали так тренироваться, посуху.
С тех пор минуло три года.
Так что наша городская сборная по плаванью – самая уникальная в мире: ни разу воды они не видели, пловцы-теоретики, так сказать. При всем при этом многие каким-то чудом имеют разряды, вот, к примеру, сын Лауры Петровны, Павел, второй юношеский. А тренер получил звание заслуженного. А бассейн к зиме откроют, это точно. «Гребем по-малому», так я про них написал. И фотографии залил, как наши пловцы тренируются – сидят на полу, к рукам резинки привязаны, гребут. Конечно, не опубликовали, но в блоге я выложил.
– Чем занимаешься? – поинтересовалась Лаура Петровна. – Какую-нибудь гадость опять пишешь?
– Я? – удивился я. – Ну что вы, какие гадости. Про земснаряд вот думаю.
– А что тебе земснаряд? – насторожилась Лаура Петровна.
– Да как-то странно он работает. Копает-копает, копает-копает, пятый год на одном месте копает, а у копщиков на берегу речки особнячки, особнячки…
Лаура Петровна прищелкнула языком. Это явно означало следующее – «не жалеешь ты свою мать, Виктор».
– Оставим земснаряд, – отмахнулась Лаура Петровна. – У меня к тебе дело.