Двадцать тысяч лье под водой
- -
- 100%
- +
– Это невозможно, – возразил я.
– Пусть их честь позволят мне докончить: если бы это случилось теперь, то господин Лессепс, который прорывает перешеек, был бы очень недоволен этим!
– Конечно, но, повторяю, подобный феномен невозможен в наше время. Сила магмы постепенно уменьшается. Вулканы, столь многочисленные прежде, мало-помалу угасают, внутренний жар уменьшается. Теперь можно даже вычислить, насколько снизилась температура внутренних слоев земного шара в течение столетия. Это составляет большой ущерб для нашей планеты, ибо теплота – ее жизнь.
– А солнце?
– Одного солнца недостаточно для этого, Консейль. Разве оно может оживить мертвеца?
– Не думаю!
– Следовательно, друг мой, и земля наша когда-нибудь уподобится охладевшему телу. Она станет так же необитаема, как необитаема Луна, которая уже давно утратила свою жизненную теплоту.
– А сколько для этого понадобится веков? – спросил Консейль. – Когда это может случиться?
– Через несколько сотен тысячелетий.
– Стало быть, – отвечал Консейль, – времени нам хватит, чтобы закончить наше подводное путешествие, если только Нед Ленд нам не помешает!
И успокоенный Консейль принялся снова наблюдать неровное дно, пользуясь тем, что «Наутилус» из предосторожности шел на средней скорости.
Там, на скалах вулканического происхождения, распустился целый цветник морских губок, голотурий, прозрачных как стекло, ктенофор-цидиппов, называемых гладкими, с красноватыми усиками и легким фосфоресцирующим блеском; ктенофор обыкновенных, известных также под названием морских огурцов, подвижных морских лилий-коматул, пурпур которых окрашивал воду, древовидных лилий-эвриалий красоты необыкновенной, длинноветвистых павоний, морских ежей, употребляемых в пищу, и зеленых актиний с сероватым стволом и коричневым диском, теряющимся в массе своих щупальцев оливкового цвета.
Внимание Консейля преимущественно направлено было на моллюсков и членистоногих, и хотя номенклатура их и страдает неполнотой, тем не менее, желая отдать должное доброму малому, я привожу его личные наблюдения.
Делая обзор моллюсков, он называет многочисленные семейства двустворчатых: гребневидных, лазурных спондилов, громоздящихся друг на друге; треугольных донаций; трехзубых стеклушек с желтыми плавниками и прозрачными раковинами; оранжевых плевробранхий; яйцевидок, усеянных зеленоватыми точками; аплизий, известных также под названием морских зайчиков; скоблюшек; мясистых ацеров-зонтичников, характерных исключительно для Средиземного моря: морских ушек-галиотис, раковина которых производит довольно ценный перламутр; морских гребешков, которых лангедокцы, говорят, предпочитают устрицам; кловисов бородавчатых, столь ценимых марсельцами; крышчатых гребешков с раковинами самых разнообразных цветов, углубившихся в свои норы морских фиников-литофагов, на вкус как бы приправленных перцем; морщиноватых сердцевидок с раковиной, выгнутой на верхушке и выпуклой по краям; цинтий, сплошь покрытых пурпурными пузырьками; карниарий, своей загнутой верхушкой напоминающих легкие гондолы; венценосных ферол; атлантов с раковиной спиральной формы; серых с белыми пятнами фетид, одетых в свои бахромчатые покрывала; эолисов, похожих на небольших слизней; каволин, ползающих на спине; аурикул, скалярий, кабашонов, пандор и многих других.
Членистоногих Консейль в своих записках совершенно правильно разделил на шесть классов, из которых половина принадлежит морю.
Ракообразные, в свою очередь, подразделяются на девять отрядов, и первый из них включает десятиногих, то есть животных, голова и грудь которых большей частью слиты, ротовой аппарат состоит из нескольких пар члеников и которые имеют пять пар лапок, служащих им для передвижения. Консейль, согласно учителю нашему Мильн-Эдвардсу, разделил этот отряд на три подотряда: короткохвостых, длиннохвостых и среднехвостых.
Названия эти звучат несколько дико, но они понятны и точны. Между короткохвостыми Консейль называет крабов-аматов, вооруженных двумя большими, расходящимися на лбу шипами, крабов-инахусов, неизвестно почему служивших грекам символом мудрости, некоторых видов шлемоносных ламбров, вероятно, случайно попавших в этот неглубокий район, ибо обыкновенно они предпочитают большие глубины. Он включил сюда также пилумний, зубчатых корнетов, эбалий, кораллин и других.
Среди длиннохвостых Консейль видел лангустов обыкновенных, мясо самок которых известно своим вкусом, или так называемую морскую саранчу, прибрежных гебий и многие другие виды употребляемых в пищу ракообразных, не упоминая, однако, о семействе обыкновенных омаров, или морских раков вообще. Наконец, среди среднехвостых он наблюдал дроцин обыкновенных, обживающих покинутые раковины раков-отшельников, порцелланов и других.
На этом работа Консейля остановилась. Он не успел пополнить класс ракообразных обзором ротоногих, разно– и равноногих, бокоплавов и других видов. А в дополнение к изучению морских членистоногих он должен был упомянуть и о кольчецах, которых, в свою очередь, пришлось бы разделить на трубчатых и на свободноживущих.
Но «Наутилус», миновав неровное дно Тунисского пролива, вышел в более глубокие воды и пошел, как обычно, очень быстро. С этих пор не видно было уже ни моллюсков, ни членистоногих, ни других зоофитов. Кое-где подобно теням мелькали огромные рыбы.
В ночь с 16 на 17 февраля мы вступили во второй бассейн Средиземного моря, наибольшая глубина которого достигает трех тысяч метров. «Наутилус», повинуясь рулю глубины, скользя наклонными плоскостями, опустился в недра морских вод. Здесь, как бы взамен чудес естественных, я увидел следы человеческих бедствий.
Мы находились в той части Средиземного моря, которая так обильна катастрофами. Сколько кораблей здесь потерпело крушений, сколько судов бесследно исчезло между берегов Алжира и Прованса! В сравнении с громадным бассейном Тихого океана Средиземное море представляется не более как озером, но озером капризным, с изменчивыми волнами. Сегодня оно благосклонно и ласково к хрупкому судну, скользящему как бы по воздуху между небом и водой, а завтра яростное, бурное, вздымающееся от шторма, разрушающее самые крепкие корабли частыми ударами без устали бьющих о них громадных волн.
Во время этой быстрой подводной прогулки сколько ужасающих картин разрушения представлялось моим глазам! Здесь на дне покоились различные обломки кораблей, одни уже опутанные кораллами, другие покрытые только ржавчиной – якоря, пушки, ядра, разные железные корабельные украшения, пароходные винты, обломки машин, разбитые цилиндры, котлы с выбитым дном, корабельные остовы, покачиваемые водой.
Все эти потерпевшие крушение корабли погибли при столкновении или разбились о подводные скалы. Некоторые затонули совершенно отвесно, с уцелевшими мачтами, с такелажем, окостеневшим от морской воды. Казалось, они стояли на якоре в этой огромной пристани и ждали сигнала к отплытию. Когда «Наутилус» проходил между ними, освещая их своим электрическим светом, чудилось, что вот-вот эти корабли будут приветствовать его и выкинут свои флага! Но нет, безмолвие и смерть царили в этой области бедствий!
Я заметил, что морское дно по мере приближения «Наутилуса» к Гибралтарскому проливу все более и более покрыто этими зловещими останками. Здесь берега Африки и Европы теснее сближаются между собой, и в этом узком пространстве столкновения судов случаются очень часто. Я видел множество железных остовов, фантастических развалин пароходов. Одни из них совсем опрокинулись, другие еще стояли, изображая собой каких-то приводящих в ужас животных. Один из таких пароходов, с пробоиной в борту, согнутой трубой, колесами, от которых остался один только обод, рулем, оторванным от ахтерштевня, но висящим еще на железной цепи, задним планширом, изъеденным морскими солями, представлял ужасный вид! Сколько погибших, сколько жертв принесло это кораблекрушение! Спасся ли хоть один матрос, чтобы рассказать об ужасном бедствии, или волны хранят роковую тайну? Не знаю почему, но у меня мелькнула мысль, что этот погруженный в морскую бездну пароход тот самый «Атлас», исчезнувший бесследно лет двадцать тому назад! Что за ужасное повествование получилось, если бы можно было рассказать о всех тайнах пучины Средиземного моря, этой необозримой могилы, где погибло столько богатств, где столько жизней обрели вечный покой!
Между тем «Наутилус» быстро и равнодушно мчался среди этих развалин. 18 февраля около трех часов утра он прибыл ко входу в Гибралтарский пролив.
Там находятся два течения: течение верхнее, известное издавна, несущее волны океана в бассейн Средиземного моря, и течение встречное, нижнее, существование которого доказано ныне научным путем. Действительно, уровень воды Средиземного моря, непрерывно пополняемый водами Атлантического океана и реками, впадающими в него, должен бы ежегодно повышаться, ибо одних испарений его недостаточно для сохранения равновесия. Естественно, следовало предположить существование нижнего течения, которое через Гибралтарский пролив несет избыток вод Средиземного моря в бассейн Атлантического океана.
Факт доказанный. Этим-то встречным течением воспользовался «Наутилус», быстро проходя через узкий пролив. Перед моими глазами промелькнули чудесные развалины храма Геркулеса, если верить Плинию и Авиценне, погребенного вместе с островом, на котором он был сооружен. Спустя несколько минут мы уже неслись по волнам Атлантического океана.
Глава восьмая
Залив Виго
Атлантический океан! Это необозримое громадное пространство воды, поверхность которой занимает двадцать пять миллионов квадратных миль, длиной девять тысяч миль, а шириной две тысячи семьсот. Море очень важное по своему значению, о котором, однако, мало знали древние, за исключением, может быть, карфагенян, этих голландцев Древнего мира, которые в своих торговых странствованиях объездили западные берега Европы и Африки! Океан, береговые извилины которого имеют громаднейший периметр. Водоем, в который впадают величайшие в мире реки: Святого Лаврентия, Миссисипи, Амазонка, Ла-Плата, Ориноко, Нигер, Сенегал, Эльба, Луара, Рейн, орошающие страны, как самые цивилизованные, так и самые дикие! Величественная водная равнина, несущая корабли всех наций, охраняемая силами всего мира и заканчивающаяся двумя ужасными точками, наводящими страх на мореплавателей, – мысом Горн и мысом Доброй Надежды!
«Наутилус» прошел около десяти тысяч лье за три с половиной месяца. Куда теперь мы направимся? Что ожидает нас в будущем?
Выйдя из Гибралтарского пролива, «Наутилус» вступил в открытый океан и всплыл на поверхность. Таким образом, наши ежедневные прогулки по палубе возобновились.
Я сразу поспешил туда в сопровождении Неда Ленда и Консейля. На расстоянии двенадцати миль неясно обрисовывался мыс Сан-Винсенте, который является крайней юго-западной точкой Пиринейского полуострова. Дул довольно сильный южный ветер. Океан бушевал, и «Наутилус» шел, переваливаясь с волны на волну. Оставаться на платформе было почти невозможно: ее каждую минуту захлестывало водой, обдавая нас морской пеной и брызгами. Мы снова спустились вниз, успев подышать свежим воздухом.
Я отправился в свою каюту. Консейль пошел к себе, но канадец, чем-то озабоченный, последовал за мной. Наш быстрый переход по Средиземному морю не позволил ему привести в исполнение свои планы, и он нисколько не скрывал своего неудовольствия.
Когда дверь моей каюты закрылась, он сел и молча стал смотреть мне в глаза.
– Друг Нед! – сказал я ему. – Я вас понимаю, но вы ни в чем не можете себя упрекнуть. При тех условиях, при которых «Наутилус» плавал до сих пор, думать о побеге было бы безумием!
Нед Ленд ничего не ответил. Губы его были сжаты, брови нахмурены.
– Послушайте, Нед, – продолжал я, – отчаиваться еще рано. Мы идем вдоль берегов Португалии. Недалеко от нас Франция, Англия, где мы легко можем найти убежище. Другое дело, если бы «Наутилус» по выходе из Гибралтара направился на юг, где нет материков, тогда и я разделял бы ваше беспокойство. Но мы теперь видим, что капитан Немо не уходит от морей цивилизованных стран, и через несколько дней, я полагаю, вы можете более или менее безопасно устроить…
Нед Ленд еще пристальнее на меня посмотрел, разжал губы и произнес:
– Сегодня вечером.
Я вскочил с места. Признаюсь, подобное известие стало для меня полной неожиданностью. Я хотел ответить канадцу, но слова замерли у меня на языке.
– Мы условились ждать удобного случая, – продолжал Нед Ленд. – Случай этот представляется. Сегодня вечером мы будем в нескольких милях от испанского берега. Ночь темная. Ветер с открытого моря. Вы дали честное слово, Аронакс, и я рассчитываю на вас.
Я все еще молчал, канадец встал, подошел ко мне и произнес:
– Сегодня вечером, в девять часов. Я предупредил Консейля. В это время капитан Немо запрется в своей каюте и, вероятно, ляжет спать. Ни механики, ни матросы не смогут нас увидеть. Консейль и я сейчас проберемся к центральному трапу. Вы останетесь в библиотеке, в двух шагах от нас, и подождете моего сигнала. Весла, мачта и парус в шлюпке. Я отнес туда немного провизии и достал ключ, которым можно отвинтить крепеж шлюпки. Стало быть, все готово. До сегодняшнего вечера.
– Море неспокойно! – сказал я.
– Согласен с этим, – ответил канадец, – но приходится рисковать. Это сто́ит того. К тому же шлюпка надежная, и несколько миль при попутном ветре не составят труда. Нечего откладывать! Кто поручится, что завтра мы не будем на сто лье в открытом море? Если все пойдет благополучно, к одиннадцати часам, может, пристанем уже к какому-нибудь клочку земли. Итак, до вечера.
Сказав это, канадец ушел. Я был ошеломлен. Я предполагал, что случай бежать представится не скоро, что я буду иметь время все обдумать и обсудить. Упрямый товарищ не давал мне на это времени. Да, в конце концов, что я ему могу возразить? Нед Ленд вполне прав. Представлялся случай, он пользовался им. Мог ли я, действуя в личных интересах, брать на себя ответственность за будущее своих спутников? Завтра капитан Немо разве не может выйти в открытое море?
В эту минуту довольно сильный свист дал мне знать, что резервуары наполнились воздухом и «Наутилус» погружается в океанские глубины.
Я не пошел в салон и остался в своей каюте, желая избежать встречи с капитаном и опасаясь, что не сумею скрыть своего волнения.
Так провел я томительный день, колеблясь между желанием получить свободу и сожалением, что покину этот чудесный «Наутилус», не закончив свои подводные исследования!
Покинуть таким образом океан, «мою Атлантику», как я любил называть его, не заглянув в его сокровенные недра, не вырвав у него ни одной из тех тайн, которые открыли мне Индийский и Тихий океан! Мой роман ускользал от меня с первого же тома, страница обрывалась на самом интересном месте, мои мечты прерывались в самый прекрасный момент!
Как мучительно тянулось время. Я то видел себя в безопасности на суше с моими товарищами, то желал, вопреки рассудку, чтобы какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешало осуществлению планов Неда Ленда. Два раза я заходил в салон, желая проверить по компасу, действительно ли «Наутилус» шел близ берегов Португалии или же отдалялся от них. Но нет, «Наутилус» продолжал держаться около португальских берегов, направляясь на север.
Как бы то ни было, но надо было готовиться к побегу. Багаж мой не был тяжелым: одни записки и более ничего.
А капитан Немо? Что он подумает, какие заботы, какой вред может причинить ему наш побег и как он поступит в случае, если этот побег не удастся? Конечно, у меня не было причин быть недовольным им, напротив, никогда гостеприимство не было более искренним. То, что я покидал его, не могло быть приписано неблагодарности. Никакая клятва не связывала меня: я даже не давал ему никаких обещаний. Он полагался не на нас, не на наше слово, а на силу обстоятельств. Но намерение держать нас пленниками на своем судне оправдывало искушение бежать.
Я не видел капитана со времени нашего посещения острова Санторин. Не сведет ли нас до побега какая-либо случайность?
Я желал встречи и в то же время боялся. Я прислушивался, не раздадутся ли шаги в его каюте, смежной с моей, но не улавливал никаких звуков. В каюте, видимо, никого не было.
Тут мне пришла мысль: а на борту ли таинственный капитан?
С той ночи, когда шлюпка отправилась для исполнения какого-то секретного поручения, я стал иначе думать о капитане. Теперь я подозревал, что у него сохранились кое-какие связи и с землей, и с людьми. Кто знает, может быть, он часто отлучается с «Наутилуса»? Случалось, что проходили целые недели, в продолжение которых я ни разу с ним не встречался. Что делал капитан Немо в это время, где был? Я раньше думал, что он страдает припадками мизантропии, но очень может быть, что он в это время был далеко, выполняя тайную миссию…
Но что это за миссия, чем он занимался? Подобные мысли осаждали меня. Поле для догадок при том странном положении, в котором мы находились, было обширно. Я испытывал мучительное беспокойство. Часы ожидания казались мне вечностью.
Обед мне подали, как и всегда, в мою каюту. Но есть я не мог и встал из-за стола в семь часов. Сто двадцать минут – я считал их – отделяли меня от того мгновения, когда я должен был присоединиться к Неду Ленду. Волнение мое возрастало. Пульс бился учащенно. Я не мог сидеть спокойно, ходил взад и вперед по каюте. Мысль о неудаче мало меня заботила, но при мысли, что наши намерения будут открыты раньше, чем мы покинем «Наутилус», что нас приведут к раздраженному или, еще хуже, огорченному капитану Немо, сердце мое трепетало.
Мне захотелось заглянуть в салон в последний раз. Я пришел в этот музей, где провел столько полезных и приятных часов. Я смотрел на все собранные здесь богатства, на все эти сокровища как человек, который завтра должен отправиться в вечное изгнание и никогда их более не увидит.
Я прощался с этими чудесами природы и произведениями искусства, около которых столько дней была сосредоточена моя жизнь, я должен был их покинуть, покинуть навсегда! Я хотел посмотреть на воды Атлантики, но иллюминаторы были герметически закрыты и ставни из листовой стали отделяли меня от этого океана, который мне был еще совсем незнаком.
Прохаживаясь таким образом по салону, я подошел к потайной двери в стене, которая вела в каюту капитана Немо.
К моему большому удивлению, дверь была полуотворена. Я невольно отступил от нее. Если бы капитан Немо был в своей каюте, он мог увидеть меня. Но все было тихо. Я подошел ближе – каюта была пуста. Толкнув дверь, я вошел внутрь и огляделся – все то же суровое жилище отшельника.
Несколько гравюр на стенах, которых в первый визит я не заметил, бросились мне в глаза. Это были портреты великих исторических личностей, всецело посвятивших себя служению человечеству. Здесь был и Костюшко – герой, павший с криком «Конец Польше!», Боцарис – Леонид современной Греции, О’Коннел – борец за независимость Ирландии, Вашингтон – основатель Североамериканского союза, Манин – итальянский патриот, Линкольн – павший от пули рабовладельца, и, наконец, мученик, боровшийся за освобождение негров, Джон Браун, вздернутый на виселице, – страшный рисунок в карандаше, выполненный Виктором Гюго.
Какая связь существовала между этими героями и капитаном Немо? Была ли возможность, исходя из этого собрания портретов, разгадать тайну его жизни? Был ли он защитником угнетенных народов, освободителем невольников? Участвовал ли он в последних политических или социальных волнениях нашего века? Был ли он одним из героев гражданской войны в Америке, войны прискорбной и памятной?
Вдруг часы пробили восемь. Первый же удар прервал мои мысли. Я вздрогнул и бросился вон из каюты капитана. В салоне глаза мои остановились на компасе. Мы все еще плыли на север. Лаг показывал умеренную скорость, манометр – глубину около шестидесяти футов. Обстоятельства, стало быть, благоприятствовали планам канадца.
Я вернулся в свою каюту, надел теплую одежду, морские сапоги, шапку из кожи выдры, куртку из биссуса, подбитую тюленьей шкурой, и стал ждать. Только стук работающей машины нарушал глубокое безмолвие, царившее на «Наутилусе».
Я напряженно прислушивался: вдруг услышу шум голосов, который мне скажет, что намерение Неда Ленда бежать открыто? Смертельная тревога овладела мной. Тщетно старался я обрести хладнокровие.
В девять часов без нескольких минут я приложил ухо к двери каюты капитана. Ни единого звука! Я снова отправился в салон, погруженный в полутьму и по-прежнему пустой.
Я открыл дверь в библиотеку. Та же полутьма, то же безмолвие. Затем я отправился к двери, выходившей к центральному трапу, и стал ждать сигнала Неда Ленда. В эту минуту сотрясения корпуса судна стали уменьшаться и, наконец, совсем прекратились. Почему мы остановились? Хорошо это или плохо для планов Неда Ленда?
Тишина нарушалась теперь лишь биением моего сердца.
Внезапно я почувствовал легкий толчок. Я понял, что «Наутилус» опустился на дно океана. Беспокойство мое усилилось. Канадец не подавал никаких сигналов. Я охотно отправился бы к нему и предложил отложить побег до другого раза, так как наше плавание совершалось теперь не в обычных условиях.
В эту минуту дверь открылась, и на пороге появился капитан Немо. Увидев меня, он любезно сказал:
– А я вас искал, профессор. Знакомы ли вы с историей Испании?
Можно основательно знать историю своего отечества и все-таки при том волнении, какое я испытывал, не ответить и растеряться. Так со мной и случилось.
– Что же? – продолжал капитан. – Вы слышали мой вопрос?
– Очень плохо, – отвечал я.
– Вот вам и ученые! – произнес капитан. – Садитесь, я вам расскажу любопытный эпизод из истории Испании.
Капитан расположился на диване, я машинально сел около него.
– Профессор, – сказал он, – слушайте меня внимательно. История эта заинтересует вас потому, что она вам ответит на один вопрос, который, без сомнения, вы еще не решили.
– Я вас слушаю, капитан, – сказал я, не зная, на что он намекает, и спрашивая себя, не относится ли этот случай к задуманному нами побегу.
– Профессор, – продолжал капитан Немо, – если вам угодно, мы начнем с 1702 года. Вам небезызвестно, что в это время французский король Людовик XIV посадил на испанский престол своего внука, герцога Анжуйского. Принц этот, царствовавший под именем Филиппа V, должен был вести войны с сильными внешними врагами. Еще в 1701 году царствующие дома Голландии, Австрии и Англии заключили в Гааге договор с целью отнять корону Испании у Филиппа V, чтобы возложить ее на голову одного эрцгерцога, которого они назвали Карлом III.
Испания была вынуждена бороться против этой коалиции. У нее почти не было ни армии, ни флота. В деньгах, однако, недостатка не было, если только испанским галионам, привозившим из Америки золото и серебро, удавалось входить беспрепятственно в порты. В конце 1702 года ожидался богатый транспорт, эскортируемый французской эскадрой из двадцати трех кораблей под командованием адмирала Шато-Рено. Конвой испанских судов объяснялся присутствием в водах Атлантического океана кораблей коалиции.
Транспорт ждали в Кадиксе, но когда адмирал узнал, что англичане крейсируют около этих мест, он решил войти в один из французских портов. Испанские капитаны воспротивились этому намерению: они потребовали, чтобы транспорт непременно ввели в испанский порт, если не в Кадикс, то хотя бы в гавань Виго, на северо-западном берегу Испании, еще не занятую неприятелем.
Адмирал Шато-Рено малодушно согласился на их требование, и испанский флот вошел в гавань Виго. К несчастью, эта гавань представляла собой открытый рейд, непригодный для обороны. Так что надо было быстрее разгружать суда до прихода вражеских кораблей. Времени было достаточно.
Но дело затянул ничтожный спорный вопрос.
– Следите вы за ходом событий? – спросил вдруг капитан Немо.
– Разумеется, капитан, – отвечал я, еще не понимая, по какому поводу мне давали урок истории.
– Я продолжаю. Вот что случилось. Кадикские негоцианты пользовались привилегией принимать все товары, прибывающие из Вест-Индии. А разгрузка судов с золотом в Виго означала нарушение их прав. Они обратились с жалобой в Мадрид, и слабовольный Филипп V отдал приказ, чтобы суда не разгружали до тех пор, пока из Кадикса не удалится вражеский флот.
Тем временем английские корабли подошли к бухте Виго. Это было 22 октября 1702 года. Адмирал Шато-Рено отбивался храбро, несмотря на превосходящие силы противника. Когда же он увидел, что вверенные ему богатства могут достаться врагам, он поджег и затопил свой флот, и все галионы затонули вместе со всеми несметными сокровищами.
Капитан Немо умолк. Сознаюсь, я еще не понимал вывода из всей этой истории.