Малыш

Его слегка согнутая фигура выражала желание заглянуть и под стол, покрытый длинной скатертью, окаймленной бахромой; но, одумавшись, он нажал кнопку звонка у камина.

Почти в ту же минуту появился лакей Джон, остановившийся неподвижно в дверях.

– Посмотрите, не упал ли мой портфель под стол, произнес лорд Пиборн.

Джон нагнулся, приподнял тяжелую скатерть и встал с пустыми руками.

Портфеля его светлости под столом не было. Брови лорда Пиборна опять сдвинулись. Где леди Пиборн? – спросил он. В своих покоях, – ответил лакей. А граф Эштон? Прогуливается в парке.

Передайте мой привет ее светлости леди Пиборн и скажите, что я желал бы иметь честь переговорить с ней как можно скорее.

Джон, быстро повернувшись – хорошо выдрессированному лакею не полагается делать поклона при исполнении своих служебных обязанностей, – вышел размеренным шагом из кабинета, чтобы исполнить приказание своего хозяина.

Лорду Пиборну пятьдесят лет – пятьдесят лет добавки к тем нескольким столетиям, которые насчитывает за собой его благородный, ничем не запятнанный род. Член верхней палаты, он искренне сожалел о прежних привилегиях феодализма, о прежних порядках судопроизводства, о предках. Все, кто был ниже по происхождению, или чей род был менее знатен, приравнивались им к мужику, простолюдину, хаму и рабу. Он маркиз, его сын граф. Баронеты, кавалеры и вообще люди более низкого звания, чем он, были, по его мнению, едва достойны находиться в прихожих истинной знати. Длинный, худой, с бесцветным лицом, потухшими глазами от привычки вечно выражать презрение, лорд Пиборн представляет тип величавых вельмож, удивительно напоминающих старые пергаменты, и которые начинают, к счастью, исчезать даже в аристократическом королевстве Великобритании и Ирландии.

Следует заметить, что маркиз Пиборн английского происхождения и что он нисколько не унизил свой род, женившись на маркизе, по происхождению шотландке. Их светлости были поистине созданы друг для друга и должны были произвести потомство наивысшего достоинства. Что ж вы хотите? Ведь эти вельможи воображают, что Бог надевает перчатки, чтобы встретить их при входе в рай.

Дверь открылась и, как это принято на больших приемах при входе важной особы, лакей доложил:

– Ее светлость леди Пиборн.

Маркиза, лет сорока, высокая, с длинными буклями по обеим сторонам пробора, со сжатыми губами, с аристократически правильным носом, плоской фигурой, не отличалась, конечно, никогда красотой, но что касается утонченности манер и знания этикета, то в этом отношении, конечно, лорду Пиборну никогда не найти бы себе подходящей жены.

Джон, пододвинув кресло с вырезанными на нем гербами, удалился.

Благородный супруг выразился следующим образом:

– Извините меня, маркиза, что вы из-за меня побеспокоились покинуть ваши покои, чтобы доставить мне честь поговорить с вами в моем кабинете.

Нечего удивляться, что их светлости обмениваются такими изысканными выражениями в своих интимных разговорах, так как это есть лишь доказательство высокого происхождения. И потом, они ведь были воспитаны в школе «пудры и париков» прежней gentry. Они никогда не согласились бы унизиться до фамильярной болтовни, прозванной в шутку Диккенсом «попугайской болтовней».

– Я к вашим услугам, маркиз, – сдержанно ответила леди Пиборн. – Что вы желаете у меня спросить?

– Я попрошу вас припомнить некоторые обстоятельства.

– Я слушаю.

– Маркиза, не выехали ли мы из замка вчера, около трех часов пополудни, чтобы отправиться к господину Лерду, нашему поверенному?

– Да, совершенно верно, вчера после полудня.

– Если я хорошо помню, граф Эштон, наш сын, ехал вместе с нами в коляске?

– Он ехал с нами, маркиз, и сидел впереди.

– А два выездных лакея на запятках?

– Да, как и полагается.

– Теперь вы, конечно, помните, продолжал лорд, – что у меня был портфель с бумагами, касающимися процесса, угрожающего нам со стороны прихода…

– Процесса несправедливого, в который приход имел дерзость нас вовлечь, – добавила леди Пиборн очень многозначительным тоном.

– Этот портфель, – продолжал лорд, – заключал в себе не только важные бумаги, но и банковые билеты на сто фунтов, предназначенные поверенному.

– Совершенно верно, маркиз.

– Вы знаете, маркиза, что произошло далее. Мы приехали в Ньюмаркет, ни разу не выйдя из коляски. Господин Лерд встретил нас у подъезда. Я показал ему бумаги, предложил на расходы деньги, но он заявил, что ему пока не нужны ни те, ни другие и что он сам явится в замок, когда надо будет дать ответ на требования прихода…

– Глупые требования, которые в прежние времена сочли бы за дерзкое посягательство на наши права!..

Говоря это, маркиза лишь повторила слова, не раз сказанные по этому поводу маркизом.

– Итак, я унес с собой портфель, мы сели снова в коляску и вернулись к семи часам вечера домой, когда уже начинало смеркаться.

Вечера стояли темные, потому что был еще только конец апреля.

– И вот, – продолжал маркиз, – этот портфель, который я, как отлично помню, положил в левый карман пальто, теперь мною не найден.

– Может быть, вы положили его по приезде на письменный стол?

– Я тоже так полагал, маркиза, и обыскал весь стол…

– Никто не заходил сюда со вчерашнего вечера?..

– Кроме Джона, никто. Но он вне подозрений.

– Никогда не следует слишком доверять людям, – ответила леди Пиборн.

– Возможно, что портфель выпал на сиденье коляски…

– Выездной лакей заметил бы это, и если только он не нашел нужным присвоить себе эти сто фунтов…

– Я готов пожертвовать в случае надобности этими ста фунтами, но фамильные бумаги, доказывавшие наши права против прихода…

– Прихода! – повторила, как эхо, маркиза.

В ее возгласе слышно было все презрение замка к какому-то приходу, требования которого были слишком непочтительны.

– Значит, – сказала она, – если бы мы проиграли этот процесс, несмотря на полную нашу правоту…

– И мы проиграли бы его, если бы не имели этих актов.

– Приход вступил бы во владение этой тысячью акров леса, примыкающего к парку и составляющего часть владения Пиборнов со времен Плантагенетов?..

– Да, маркиза.

– Это было бы возмутительно!..

– Возмутительно, как и все вообще, что угрожает феодальной собственности в Ирландии, – эта уступка земель крестьянам, это возмущение против лендлордизма!.. Да, мы живем в странное время, и если губернатор не восстановит порядка, повесив главарей аграрного союза, то я просто не знаю или, скорее, я прекрасно знаю, чем все это кончится…

В эту минуту дверь кабинета отворилась, и на пороге появился мальчик.

– А, это вы, граф Эштон? – сказал лорд.

– Маркиз и маркиза всегда называли сына по его титулу.

– С добрым утром, милорд, отец мой.

Затем он подошел к миледи, своей матери, и поцеловал у нее церемонно руку.

У этого юного четырнадцатилетнего джентльмена было удивительно правильное, но ничего не выражавшее лицо, которое не обещало и с годами стать более живым и умным. Это было вполне естественное произведение маркиза и маркизы, не затронутых течением современной жизни. Родовой инстинкт заставлял этого мальчика вести себя довольно прилично и оставаться до конца ногтей графом, несмотря на то, что маркиза очень баловала его и все слуги были обучены исполнять его малейшие капризы. На самом же деле у него не было ни одного качества его возраста: ни добрых порывов, ни восторженности, присущей молодости.

Это был молодой человек, привыкший, благодаря воспитанию, видеть во всех окружающих лишь низших людей, прекрасно изучивший все виды спорта: верховую езду, скачки, охоту, игру в теннис и крокет, но по образованию почти невежда, несмотря на полдюжины преподавателей, напрасно старавшихся над его развитием.

Число молодых людей высокого происхождения, обещающих быть совершенными болванами, но отличающихся изысканным воспитанием, теперь заметно уменьшается. Однако они еще не совсем исчезли, и в числе их был и граф Эштон.

Ему рассказали случай с портфелем. Он помнил, что милорд, его отец, держал портфель в руке, выходя от поверенного, и что он положил его не в карман пальто, а на одну из подушек сиденья при отъезде из Ньюмаркета.

– Вы уверены в том, что говорите, граф Эштон? – спросила маркиза.

– Да, миледи, и не думаю, чтоб портфель мог выпасть из экипажа.

– Следовательно, он должен был еще находиться там, когда мы приехали в замок?..

– Из чего следует заключить, что он присвоен одним из лакеев, – заметила леди Пиборн.

Граф Эштон был того же мнения. Он не питал ни малейшего доверия к этим хамам, которые всегда или шпионы, или воры и которых следовало бы иметь право сечь плетьми. Откуда он взял, что в Великобритании были некогда рабы? Он очень жалел, что маркиз не назначил ему особого лакея, лично для него, или по крайней мере хоть грума. Вот уж кто узнал бы, что значит господская рука…

Чтобы так рассуждать, согласитесь, надо было иметь в жилах чистейшую кровь Пиборнов.

В конце концов все пришли к убеждению, что портфель был украден, что вором мог быть лишь один из лакеев, что надо назначить следствие, и на кого падет хоть малейшее подозрение, тот будет тотчас же передан констеблю.

Затем граф Эштон нажал звонок, и через несколько минут управляющий предстал перед их светлостями.

Скарлет, управляющий, был настоящий тип ханжи и пройдохи, ненавидимый всей дворней замка. Всегда слащавый и лживый, он преследовал своих подчиненных мягко, не раздражаясь, словно гладя их когтями.

В присутствии маркизов и графа он имел самый покорный вид, точно кающийся перед священником.

Ему сообщили историю портфеля, который, положенный на подушку сиденья, должен быть найден на том же месте.

Таково было и мнение Скарлета, раз так думали лорд и леди Пиборн. При их прибытии в замок он хотя и стоял почтительнейше у дверцы экипажа, но темнота помешала ему видеть, находился ли портфель на указанном месте.

Скарлету могла бы прийти мысль, что портфель мог выпасть по дороге, но он не решился бы ее высказать. Поэтому он заметил только, что в портфеле должны были, без сомнения, находиться очень важные бумаги, раз он принадлежал столь важному лицу, как маркиз.

– Очевидно, что здесь произошло присвоение.

– Скажем, кража, если ваша светлость позволит так выразиться.

– Да, кража, господин Скарлет, и кража не только значительной суммы денег, но и важных бумаг, доказывающих преимущество наших прав перед приходом!

Кто не видел выражения лица управляющего при мысли, что приход мог отстаивать свои права против знатного рода Пиборн, – безобразие, немыслимое в добрые старые времена, когда привилегии происхождения были всеми чтимы, – кто не наблюдал за оскорбленной фигурой Скарлета с трясущимися руками, воздетыми к небу, и опущенными вниз глазами, тот не мог бы понять, до какой степени совершенства дошел этот лицемер в искусстве мимики.

– Но если кража совершена… – сказал он наконец.

– Как?.. Если она совершена?.. – заметила маркиза сухим тоном.

– Да простит мне ваша светлость, – поспешил поправиться управляющий, – я хочу сказать, что так как совершена кража, то она могла быть сделана…

– Лишь одним из наших слуг! – ответил граф Эштон, подняв хлыст, который был у него в руке.

– Вы потрудитесь, господин Скарлет, продолжал маркиз, – сделать расследование, чтобы найти виновного или виновных, и прибегнуть к судебной власти, раз я не имею более права распоряжаться в собственных владениях.

– А если расследование ни к чему не приведет, – спросил управляющий, – что желает тогда предпринять его светлость?

– Вся прислуга замка должна быть рассчитана, все без исключения, господин Скарлет!

Получив этот ответ, управляющий удалился, маркиза отправилась на свою половину, а граф в парк, к своим собакам.

Управляющий должен был тотчас же приняться за исполнение предписанной ему обязанности. Что портфель выпал по дороге из экипажа, для него не было сомнения, хотя это и доказывало невнимание лорда. Но раз его господа желали, чтобы была заявлена кража, он заявит… и если нужно найти вора, он его найдет…

Вся челядь: выездные лакеи, комнатные лакеи, повара, кучера, конюхи – все должны были предстать перед управляющим. Все они, понятно, утверждали, что не виноваты, и, хотя Скарлет был при особом мнении, он все же объявил им, что они будут переданы констеблю, если портфель не найдется. Были украдены не только деньги, но древние акты, доказывающие права его господина… Здесь мог быть подкуп для совершения этой кражи! Пусть только попадется этот негодяй – он будет сослан на остров Норфолк!.. Лорд Пиборн был слишком знатен, и обокрасть его было почти то же, что обокрасть члена королевской фамилии…

Скарлет повторял это всем, кто подвергся его допросу. К несчастью, ни один не захотел признать себя вором. Поэтому, окончив допрос, управляющий поспешил дать в нем отчет лорду Пиборну.

– Они все сговорились, – объявил маркиз, – и, вероятно, поделили между собой деньги…

– Я думаю точно так же, – ответил Скарлет. На все предложенные мною вопросы был получен один в тот же ответ. Это доказывает, что они сговорились между собою.

– Сделали вы обыск в их комнатах, шкафах, вещах, господин Скарлет?

– Нет еще. Ваша светлость согласится со мною, что лучше будет сделать это в присутствии констебля?..

– Это верно, – ответил маркиз. – Пошлите же человека в Кантурк… или лучше… отправьтесь сами. Я желаю, чтобы никто не отлучался из замка до окончания следствия.

– Приказание вашей светлости будет исполнено.

– Констебль должен захватить с собою несколько полицейских, господин Скарлет.

– Передам ему ваше желание, которое он не преминет исполнить.

– И передайте также моему поверенному, господину Лерду, что мне необходимо поговорить с ним по этому поводу и что я буду ждать его в замке.

– Сегодня же передам ему это.

– Вы отправитесь?..

– Сию же минуту! Я вернусь до вечера.

– Хорошо.

Это происходило 29 апреля, утром. Никому не говоря, зачем он ехал в Кантурк, Скарлет велел подать себе одну из лучших лошадей и собирался уже сесть на нее, когда у ворот раздался звонок.

Дверь открыли. Появился мальчик лет десяти.

Это был Малыш.