Невысоклики. Морская пена

Помощник Гуго Грейзмогла тоже крался в одиночку, заглядывая в редкие освещённые оконца. Шпионить за припозднившимися согражданами стало его любимым развлечением и работой одновременно. Согласитесь, большая редкость, когда и то и другое совпадает.

Кид был холост. Да и кому захочется жить с таким, в полном смысле этого слова, нелицеприятным субъектом.  Свободного времени у него хватало – хоть отбавляй. У невысокликов ходила байка, будто бы бабка Кривого Кида согрешила с лешим, а сам внучёк может навести порчу на кур и поросят.

Соглядатай нервничал весь вечер. Наутро Грейзмогл потребовал от своих подручных представить отчёт за неделю, а провинившихся, как назло, никак не удавалось выявить. Переселенцы словно сговорились вести себя прилично и не нарушать устоев. А тут такая удача!

Пересилив страх, весь липкий от пота Кид двинулся за приведением, бормочущим себе под нос какие-то странные ругательства.

Загробный Брю на чём тот и этот свет стоит костерил бестолковых обитателей Норного посёлка, вешающих где попало, на чём попало и совсем не вешающих табличек с именами проживающих в домах-норах. Брюгай же, знавший где живёт Уткинс, выбился из сил и едва не падал с ёлки от усталости.

– Чтоб мне в кружке утонуть, подавись ей мурена! – громче обычного возмутился Брю, останавливаясь у очередной таблички.

На привязанной к палке старой разделочной доске было выжжено: "Пока живу здесь, но надеюсь, что перееду. А ещё я пою. Дальний Бибус".

– Я и Ближнего-то почти не знал, засоси его в ракушку! – негодовал призрак. – А его родственнички уже тут как тут – новыми хойбилонцами заделались. Надеюсь, Уткинс, протухни его селёдка, не подался в плясуны. Тьфу!

Брю забыв, что он нематериален, попытался сплюнуть, но тщетно. Только маленькое облачко, похожее на трубочное колечко, отскочило от головы и растворилось в воздухе.

"Чтоб меня! – зажмурил единственный глаз Кривой Кид, но поборов страх, на цыпочках, зашагал дальше. – Уткинс, значит… Так вот с кем водит знакомство любитель экзотических птиц!"

Проскользив улочку почти до конца, то и дело останавливаясь и чертыхаясь, покойный паромщик добрался до норы с кучей надписей прямо на двери. Среди прочих образцов хозяйской фантазии типа: "Все Дрыглы здесь" или "К глухому Тэду не стучать" значилось: "Уткинс. Прошу покорнейше. Третья направо с окном".

Отыскав указанное окошко, призрак просочился в форточку. К хождению сквозь стены Брю Квакл никак не мог привыкнуть.

Папаша Уткинс не спал. Проводив недавно гостя, одного из дальних родственников, он собирался "глотнуть чайку". Каждый раз перед сном пожилой невысоклик перечитывал заветное письмо от дочурок, пил чай, вздыхал и, надеясь на лучшее, засыпал. Только-только чайник стал издавать призывные звуки, как в нагретой комнате враз похолодало. Недоумённо пожав плечами, Уткинс хотел идти за дровами, но за спиной кто-то хрипло хихикнул.

– Что, старичина, приморозило? Иди-иди, подкинь дровишек-то, рак-отшельник.

На кровати сидел давний, ещё с детских лет, приятель – Брю Квакл.

Вот только вид у него был весьма необычный. Скорее вида никакого и не было, только одна светящаяся прозрачность, как будто Брю вылепили из лунного света.

– Куда же ты подевался? – воскликнул папаша Уткинс, прежде чем удивиться или испугаться.

– У-умер я-я! – загробным голосом торжественно взвыло привидение.

Уткинс, открыв рот, опасливо отступил в дальний угол.

Брю всё больше и больше нравилось пугать смертных, и с этим он ничего не мог поделать. "Издержки состояния, – как-то пояснил ему призрак человека, зарезавшего своего брата из-за наследства. – Это не лечится".

Насладившись впечатлением, паромщик успокоил старого друга:

– Да не дрейфь, салага! Убили меня в морской баталии, закопай её морж. Я теперь, понимаешь, дух, три венка мне на шею. Да, кстати, тебе привет от твоих девчонок.

Услышав эти слова, Уткинс в момент забыл, что говорит с привидением и попытался пуститься в пляс.

– Мои доченьки, мои лапоньки! – восклицал он.

– Да тише ты, танцор ракушечный, – шикнул Брю, – соседей разбудишь! Вы тут прямо рехнулись все. Дальний Бибус поёт, а ближний Уткинс пляшет. Цирк, да и только!

Паромщик бросил взгляд на открытую форточку, и она тут же захлопнулась. Кривой Кид под окном только хрустнул зубами с досады. Но и того, что он уже увидел и услышал, хватило бы для приговора к пожизненной маршировке на плацу десяти Уткинсов.

Тем временем Брю продолжал:

– Я явился с того света не для того, чтобы приятелей вразумлять. У меня важное сообщение для вашего Совета, трап ему под ноги, только вот как его сообщить – не знаю. То ли самому на Совет явиться, то ли тебя послать доложить Магистру невысокликов.

При этих словах паромщик поправил ранец, в котором лежало убившее его ядро. Волшебный ранец придумала Тина, и покойный был бесконечно признателен ей за это. Ядро появлялось по желанию, когда дул ветер и призрак собирался передвигаться без посторонней помощи. То же самое происходило и в воде, при течении или волнах. Дело в том, что привиденческие свойства Брю немного отличались от свойств его, так сказать, товарищей по цеху. Он был не на все сто нематериален, а немного меньше. Видимо, из-за того, что хоть и не всегда, но носил защитный медальон. При штурме Ласиоты паромщик по-стариковски просто забыл его надеть. Потому и погиб.

Накануне Брю и Брюгай совершили целое путешествие, облетев для начала южное побережье от Дидуина до реки Из. И не зря. На плато у моря они обнаружили то, что искали – лагерь уклистов. Пронесясь у "синих сутан" над головами, разведчики подметили самое главное – Горха среди них не было, а значит, его надо было искать у морков.

– Полунд-р-р-а, воры! – закричал Брюгай, подлетая к Гарденхаллу. На его ещё дымящихся руинах во множестве копошились чёрные фигурки. В стороне от поверженной крепости виднелось стойбище Орды и шатры ханов. Снизившись, попугай приземлился в ближайшем перелеске.

Теперь требовалось проникнуть во вражеский стан. Вызвав ядро в ранец, загробный Брю осторожно двинулся к лагерю морков. Cтоит сказать, что чугунный снаряд, которым пользовался паромщик, Тина тоже сделала невидимым, так как он имел усмариловое происхождение. Но легче ядро от этого не стало. К тому же так получилось, что пользоваться Брю мог только предметом, который его и угробил. Другие он даже приподнять не мог, только зацепиться за что-нибудь.

Призрак двинул прямиком к ханским шатрам. Опасаться было нечего – только начинало смеркаться. Да и чего опасаться привидению среди живущих, пусть даже они и морки? Тем не менее паромщик осторожничал: «А вдруг заметят?»

Морки жрали мясо. Сырые волокнистые куски они рвали чёрными, острыми как бритва зубами. Икая и чавкая, тысячи жутких созданий поглощали новые и новые порции. Мясо раздавали десятники. Брю поразило, что при таком огромном количестве съедаемого не было видно следов забоя животных. Шкур, копыт и костей вокруг не страдающих опрятностью морков не наблюдалось.

"Провалиться мне в трюм, если тут не обошлось без волшебства", – подумал убиенный и вдруг увидел, как один из десятников капнул из фляги красной жидкости и что-то пролаял. Перед ним из воздуха появился внушительный кус красной бескостной мякоти, который он сразу же стал полосовать кривым мечом. "Да эти черти кривоногие во всю закусывают усмарилом! – ужаснулся Брю. – Судя по всему, Горх здесь должен пользоваться авторитетом. Чему ещё он научит этих тварей, колоти их тунец? И кстати, где его беглое величество?"

Подойдя к самому большому по размерам шатру – обиталищу Мохрока, призрак просунул голову сквозь сшитое из шкур сооружение. Хорошо, что Брю не различал запахов, а то точно бы умер во второй раз. Зловоние было катастрофическим.

Все ханы, кроме Зруюка, сидели здесь. Между ними стоял котёл, в котором что-то булькало. Мохрок, Туркан и Глут, поджав под себя ноги, сидели на полу и глодали кости, явно человеческого происхождения. В руке у Мохрока был дымящийся череп, из которого он кривым когтистым пальцем выковыривал варёный глаз.

За трапезой братья похвалялись захваченной добычей и потешались над Зруюком, оставшимся, по их мнению, с носом. "Заморский чародей ищет то, чего нет, – гоготали ханы, – а Зруюк лижет ему пятки, плавая вокруг Верченой". Горха в шатре не было.

Исходя из услышанного, Брю заключил, что "заморский чародей" находится там же, где и Зруюк.

Покойный совсем забыл, что в полумраке шатра его станет видно. Туркан первым заметил выросшую из стены светящуюся голову Брю. Подавившись на полуслове, он тупо уставился на привидение. Глут с гневным воплем выхватил меч, а Мохрок, не долго думая, запустил в паромщика черепом. Брю в ужасе выдернул голову и бросился наутёк.

Поднялась невообразимая суматоха. Морки метались как очумелые и искали "белого гнома". Само слово "гном", брошенное Мохроком, заставляло их глаза гореть яростным жёлтым огнем. Мало того что обнаглевшего лазутчика требовалось изловить, его потом разрешалось съесть, но после допроса, преподнеся ханам лучшие куски. Гномье мясо для морка, как известно, деликатес.

Ветер дул как раз в сторону перелеска. Брю "облегчил" ранец и, подхваченный воздушным потоком, взмыл над землёй. Когда призрак поравнялся с верхушками сосен, его подобрал Брюгай, взяв курс на север.

Пока папаша Уткинс, открыв рот, слушал рассказ потустороннего гостя, Кривой Кид бросился на поиски второго подручного Грейзмогла – своего напарника Боба Горшечника. Тот, как всегда, спал на складе провианта, который, как считалось, он сторожил. В этот раз Боб его сторожил вместе с архивариусом Клюклом, любимым делом которого было наведываться на склад "для проверки наличия". Пью Клюкл никогда не уточнял, наличие чего ему приспичило поверять, но после того как он окончательно излечился от водного недомогания, случившегося у него после осеннего купания в водопаде, резерв вина в погребе перестал быть величиной постоянной. Та же история происходила и с ветчиной.

Когда Кривой Кид растормошил подельников, те сами чуть не приняли его за привидение. Весь перемазанный грязью, с единственным вытаращенным от возбуждения глазом и всклокоченными редкими волосами, выглядел он не лучшим образом. Недолго думая, схватив пустой мешок и верёвку, два невысоклика и человек бросились на улицу.

Брю как раз перешёл к тому, как и где они с Брюгаем обнаружили Горха, но тут в комнатёнку папаши Уткинса влетел красноносый архивариус и взвизгнул: "Хватайте меня!" При этом указав на хозяина. Его спутники оторопело переглянулись. Поняв, что сморозил что-то не то, Клюкл попытался исправиться: "Нас! Да не меня, олухи – с них! Тьфу! Это самое…". И ткнул пальцем в хохочущего паромщика.

– Скисни твой ром, Клюкл, – веселился Брю, наблюдая, как Кривой Кид подступает к нему с мешком, – есть же ещё слова: "вас", "мы", "всех"…

Архивариус мелко затрясся и замахал руками, сбив с комода подсвечник.

В свалке, которая происходила в полной темноте, никто не заметил, как папаша Уткинс по-молодецки юркнул под кровать, а архивариус оказался в мешке с жабой во рту. С какой стати Клюклу понадобилось глотать жабу – загадка. Только в невысокликовских норах эти обитатели не редкость. Бывает, и поквакивает какая-нибудь в дальнем уголке.

– Тащите его скорее к Грейзмоглу! – крикнул загробный Брю, подражая голосу архивариуса. – А я пока Уткинса арестую!

Горшечник и Кид потащили брыкающегося и мычащего "призрака" на улицу.

– Ловко ты скрылся, медуза тебе под мышку! – похвалил старого приятеля паромщик, выныривая из-под подушки. Уткинс шёпотом запричитал:

– Теперь мне крышка. Грейзмогл меня со свету сживёт, и я никогда не увижу своих дочурок!

– Рано в панику впадаешь, папаша! Этим полипам нас не сожрать, не будь я Брю Квакл, залягай меня баклан! Теперь надо найти кого-то, кому члены Совета доверяют не меньше чем себе.

– Я знаю, знаю! – Уткинс хлопнул себя по лысине. – Это Рыжий Эрл!

Покинув жилище через окно, приятели направились в крепость.

– Ты иди, – сказал вдруг призрак Квакла, – а я догоню. Подую на Клюкла для верности.

Нехитрому привиденческому приёму паромщика обучил Мурс, дав вдобавок несколько ценных советов.

Подкараулив подручных Гуго в придорожных кустах, Брю дунул на мешок. Мешок засверкал морозными искорками и заскулил. "То-то, Клюкл, рак болотный, – удовлетворённо хмыкнуло привидение, – это тебе не чернила изводить, скелет тебе на камбуз".

Грейзмогл аж вспотел от злости, когда Кривой Кид и Боб Горшечник вытряхнули из мешка замороженного архивариуса. Скукоженный, покрытый инеем Пью Клюкл с торчащими изо рта жабьими лапами, как полено повалился на пол.

– Свиньи! Остолопы! – кричал Гуго на ничего не понимающих ловцов привидений. – С каких пор этот бумажный червь возомнил себя призраком?!

Одноглазый невысоклик и тщедушный губастый человечек только ошалело переглядывались и разводили руками.

– А где Уткинс, сбежал? – топал Грейзмогл. – Поймать негодяя! Стоять! Сначала этого растопите!

Стража разбудила рыжебородого ратника на самом интересном месте. Ему снилось, что он удит рыбу в небольшой речушке. Клева почему-то долго не было, и тут так дёрнуло, что удилище чуть не сломалось. Эрл, зайдя по колено в воду, начал выуживать, как вдруг из реки высунулся медведь. Пограничник попытался выхватить меч. В ответ медведь возмущённо покрутил лапой у виска и, превратившись в странную рыбину с остроконечным кожаным плавником, весело заверещал и уплыл.

– Ну кого там принесло? – забурчал Эрл, поднимаясь с кровати под впечатлением ото сна.

– Там? Невысоклик по фамилии Уткинс. То есть я здесь, а не тут и не там. И один прозрачный тип. Говорит, что с того света!

– Этого ещё не хватало! – вздохнул пограничник, на всякий случай беря меч. – То медведи на удочку, то призраки…

Рыжий Эрл вышел к воротам и увидел перед собой папашу Уткинса в весьма возбуждённом состоянии и нечто, явно кого-то напоминающее.

– Здорово, Уткинс! Птица твоя больше не прилетала? А кого ты в этот раз приволок?

Папаша Уткинс поспешил объяснить.

– Это Брю Квакл, только он уже умер. А птица – его.

– Вот так встреча! – Рыжий Эрл изумился ещё больше. – Да это же хойбилонский паромщик! Как там на том свете, хоть поспать-то дают?

– Кхе! – кашлянул Брю, и из его рта вылетело маленькое облачко. – Это смотря где… Я там одного ростовщика встретил, едят его рыбы. На нём уже триста лет воду возят. Так он последний раз спал, когда помирал. Грехи не дают, искупи их камбала. А другим воля – спи не хочу, да только от безделья сбрендить можно. Одно слово, тот ещё свет!

– Да… – протянул пожилой стражник, – невесёлая перспектива.

Вдруг захлопали крылья, и с криком "Суши весла!" под ноги Уткинсу шлёпнулся Брюгай.

– Никак не привыкнет. Хотел опять мне на плечо сесть, забодай его кальмар, – хихикнул Брю.

– Катастр-р-рофа! – подтвердил попугай и принялся за свои перья.

– Мы того-этого… – начал папаша Уткинс.

Рыжий Эрл усмехнулся.

– Вот и мне сдаётся, чтобы бродить по ночам с говорящей птицей и привидением, нужны веские причины. Пошли ко мне. А вы, – он посмотрел на высунувшихся стражников, – никого не видели. Ясно?

Но пограничникам можно было и не говорить. Хоть и изумлённые увиденным до крайности, они знали цену молчанию.

Вкратце обрисовав ситуацию, загробный Брю почти ничего не рассказал об Олли и приключениях его команды. Зато поведал то, о чём не успел рассказать папаше Уткинсу.

Брю и Брюгай подлетели к Верченой уже в сумерках. Чтобы покойный не отсвечивал в темноте, попугаю пришлось его проглотить. Желудок летящей птицы – не самое уютное место на свете, поэтому, когда паромщик покинул своё убежище, ему показалось, что затхлый болотистый воздух пьянит его. Хотя он, по всем призрачным правилам, не мог этого ощущать.

В стане Зруюка царило оживление. Десятники под присмотром нескольких уклистов раздавали усмариловое мясо. Те, кто набивал своё брюхо, принимались лакать какое-то пойло, шатаясь и горланя на чёрном наречии что-то невообразимое. Это можно было бы назвать праздником, но морки не знают праздников и не в состоянии что-нибудь отмечать. У них такое называется по-другому – предхапосный жор.

Собираясь в серьёзный набег, чёрное племя сжирает и выпивает всё что можно, таким образом справляя по себе поминки. На этот раз обычай "подкармливал" Мазлус Горх, дав орде младшего хана пойла больше, чем нужно, хотя представить окончательно насытившегося морка невозможно.

Ханский шатёр стоял на южном склоне, чуть ниже верхней точки Верченой, а чуть поодаль, врастая тыльной стеной в скалу, возвышался небольшой замок, построенный по всем правилам крепостного сооружения. "Усмариловый, разлюби его минога", – сообразил Брю, в очередной раз выпрыгивая из попугайского желудка и влезая в фонарь идущего к воротам уклиста. Синесутанник прошёл мимо охраны и стал подниматься по винтовой лестнице. Войдя в трапезную, где сидели двое, уклист не гася повесил фонарь и поклонился.

В зале за длинным столом друг напротив друга сидели Горх и Зруюк. Младший из ханов, собрав к переносице и без того косившие глаза, рвал зубами внушительный кусок жареной оленины, слизывая фиолетовым языком текущий по рукам жир. Мазлус, брезгливо наблюдая за косматым и вонючим морком, жестом показал вошедшему на свой кубок и опустошённую чашу хана размером с небольшое ведро. Уклист молча взял черпак и направился к деревянной бочке с вином. Вино, похоже, нравилось Зруюку. Делая чудовищные гулкие глотки, он отдувался и смачно порыгивал.

– Завтра выступаем, – наконец сказал хан, и глухой лающий голос отразился эхом под сводом залы. – Ты обещал новое оружие. Много.

– Я дам столько, сколько воинов сможет его носить, – в тон ему ответил Горх. – Сколько туда ходу?

– Два дня по воде. Плыть быстро. Потом земля и хапос.

Хапосом морки обычно называют заключительную часть набега – захват добычи. Но Горху не нужен был переводчик, он понимал любую речь.

– Мы договорились, что все маломерки мои. Твои – остальные. А до хапоса надо ещё крепость взять.

Зруюк заржал, вывернув губы и обнажив жуткие кривые клыки.

– Это Гарденхалл был крепостью!

Морк, наконец, захмелел. Похлопав себя по отвратительно раздувшемуся животу, слегка покачиваясь и косолапя, хан направился к выходу.

Горх что-то тихо приказал уклисту. Тот, взяв фонарь, последовал за Зруюком.

Загробный Брю, улучив момент, вытек из фонаря и змеёй скользнул в высокую траву, слившись с ночным туманом.