Мои Каракумы. Записки гидростроителя

В 1954 году я окончил гидромелиоративный факультет Ленинградского Политехнического института. Наших выпускников распределяли в Северо-Западном регионе: Ленинград, Прибалтика, Новгородская область, Карелия. А мы, «дальневосточники», решили проситься домой. Почему? Это разговор отдельный.

Мы – это Владилен Парфенов и я – из Южно-Сахалинска и Павел Голубев – из-под Читы. Поехали в Москву в Министерство. Там нам сказали, что в Сахалинской области, уже есть три гидротехника и это в два раза перекрывает местные потребности. А вот в Средней Азии гидротехники нужны, например, в институте ирригации САНИИИре в Ташкенте или на Каракумском канале. Мы выбрали канал: очевидно, сказалась закваска тех лет, ведь и факультет наш как гидромелиоративный был преобразован из гидротехнического с прицелом на «великие стройки коммунизма», как тогда говорилось.

– — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – — – Примечание. Книга написана до 2007 года, куда следует относить ссылки на время типа «сейчас» и подобные

Нам назвали сотрудника, недавно побывавшего в Туркмении, мы с большим трудом отыскали его в громадном здании Министерства сельского хозяйства у Красных ворот. Мужик оказался откровенным. Сказал, что практика, конечно, отличная, но условия жуткие и честно описал всякие каракумские страсти. Мы выслушали, поблагодарили, и… пошли оформлять направления на Канал.

О канале

Здесь же в министерстве собрали мы информацию о Каракумском канале. Смотри карту №1 (далее – К1 и т. д.)

Оказалось, что первые инженерные исследования по трассе ККК проводились еще в 1849—1850 годах. В дальнейшем они повторялись многими экспедициями. Дело в том, что на юге Туркменистана в долинах рек Мургаб, Теджен, Атрек и в Прикопетдагской равнине пустует более 2,2 миллионов гектаров земель пригодных для возделывания, но воды для их полива нет. В древности здесь процветали могучие государства Маргиана и Парфянское царство. В их гибели, кроме исторических коллизий, роковую роль сыграло истощение водных ресурсов региона. Здесь до 265 солнечных дней в году и без полива нет земледелия.

В наше время реки юга Туркмении никуда не впадают, их полностью разбирают на орошение. А на северо-востоке Туркменистана протекает самая большая река Средней Азии – Амударья. Идея использовать её воду для орошения этих земель висела в воздухе. Но для этого надо было пробиться через сотни километров пустынных песков Юго-Восточных Каракумов. Проектирование Каракумского Канала началось еще в 30-е годы, но из-за войны начало строительства откладывалось. В 1952 году был утвержден проект первой очереди канала Амударья – Мургаб длиной 396 километров. Уникальность проекта состояла не только в масштабах, но и в том, что вода из реки забиралась самотеком, а не насосами. Основным разработчиком проекта был ашхабадский Туркменгипроводхоз. Конечно, работа велась в содружестве со многими научными и проектными организациями Москвы, Ленинграда, Ташкента, Киева.

Тут уместно уделить несколько слов географии. (К1). Если взглянуть на карту Туркменистана, то видно, что на юго-востоке его граница образует перевернутый треугольник с вершиной внизу, на юге. Здесь – Кушка, самая южная точка бывшего Союза. А северное основание этого треугольника от Керки на реке Амударье через Мары на реке Мургаб до Каахка это, приблизительно, трасса Каракумского канала. Далее на северо-запад вдоль подножия хребта Копет-Даг она идет к Каспийскому морю.

Участок от Амударьи до Мургаба протяженностью около 400 км – это первая очередь ККК. Она идет почти строго в широтном направлении и пересекает Южные Каракумы

Головной водозабор расположен в 50 км от Керки вверх по Амударье. Канал строился с двух сторон: с головы от Керки – с водой и со стороны Мары – посуху. Стык – на 250-м километре. Первые 30 километров трассы – это уширенное русло Басага-Керкинского канала, а затем 20 километров по трассе сброса и далее совпадает с цепочкой Келифских озер в русле древнего Узбоя. Со 105-го километра канал идет по целинным пескам.

Линейная схема 1-й очереди ККК

Первые впечатления

В Керки я приехал в сентябре 1954 г. Товарищи мои были уже где-то на трассе, и я попросился туда же. На работу меня принимал Владимир Иванович Курылев – тогдашний начальник Керкинского СМУ. Он много не разговаривал, распорядился направить в контору номер три в Час-Как.

И вот я в кузове грузовика, верхом на своем, порядком намучившем меня, чемодане – ведь в нем добрая половина забита книгами. Дороги практически никакой, множество отдельных следов машин то разбегаются, то собираются вместе. Пески. Вроде немало кустов и травы, но ни единой зеленой былинки. Все серо, выжжено. Жарко, а в Ленинграде сейчас непременно моросит дождь и все в тумане.

Не раз машина буксовала в песке. Вначале я всполошился: как выберемся? Но выход оказался простым. Ни один водитель не едет в пески без пары «шалманов», жердей длиной метра три и диаметром сантиметров пятнадцать.

Чуть разгреб песок, всунул шалман между спаренными задними колесами, – вот и слань, по которой выберется машина. Вскоре стемнело, ведь транспорт в рейс шел только ночью, по летнему расписанию, и перед фарами замелькало бесконечное однообразие одинаковых картин: поворот колеи, песчаные обрывчики обочин, кусты, песчаные бугры, пожухлая трава и снова все то же.

Навсегда запомнился наш водитель. За рулем сидел могучий богатырь, голый по пояс. Ему было явно тесновато даже в кабине ЗИСа. Особенно поражали правильные пропорции крупного лица и огромные ручищи, в которых баранка казалась игрушечной. Не сразу и разгадаешь, что этому бронзовому Геркулесу уже немало лет. Это был дядя Федя Осокин, глава семейства кубанских механизаторов. Позже я хорошо знал двух его сыновей, механизаторов «на все руки», удивительно непохожих друг на друга. Спокойный, даже степенный Саша – основательный в работе, живущий на трассе со своей семьей, копия отца, только поприжимистей, пожалуй. И лихой в работе и в жизни громогласный Володя, «рубаха-парень», готовый в считанные дни спустить все, что заработал тяжелым трудом, и, не унывая, «пахать» снова. Даже на лицо они были такие же разные. У Саши – правильные черты округлого лица, а у Володи – огромные глаза, «лошадиная» челюсть, крепкий нос. Вылитый Фернандель.

«Шалман» в деле. За рулем Саша Осокин

Глубокой ночью приехали мы в поселок Час-Как на берегу одноименного небольшого озера в цепи Келифских озер. Вода сюда попадала от сбросов Басага-Керкинской оросительной системы на левобережье Амударьи. На самом берегу изготавливали сырцовый кирпич для первых построек, чуть дальше от воды несколько землянок «старожилов» и большой барак-сарай: стены обшиты досками, крыша – камышитовы маты по обрешетке. Внутри – три ряда деревянных нар, углы огорожены занавесками – там «квартиры» семейных. Моя первая жилплощадь – 4-я нара справа от входа в первом ряду. Правда, долго я тут не задержался.

Первое задание

Начальник отряда – Николай Арсентьевич Беляев, коренастый седовласый мужчина с тяжелым волевым подбородком и маленькими серыми глазками. Он определил меня мастером. Оклад – 800 рублей, с каракумской надбавкой – 1200, отпуск – 45 дней. И уже на следующий день мой многострадальный чемодан утопал в тучах пыли в ковше скрепера, который перегоняли к моему (и его, скрепера) месту работы. Задача: возвести оградительные дамбы по левому борту цепи озер в Келифском Узбое. (К2). Здесь пройдет канал и уровень воды значительно повысится. Там уже работал Вадим.

Это был один из семи первых на Канале новых скреперов. Именно на скреперы и экскаваторы возлагались тогда большие надежды. Да и всяческие нормативы отводили тогда бульдозеру роль вспомогательную: вскрыша карьеров, планировка, разравнивание отвалов экскаваторов, а скреперы применялись на разработке выемок-котлованов, каналов и т. д. Однако с первых же практических шагов в Каракумах стало ясно, что сухой барханный песок просто «вытекает» из ковша скрепера пока он двигается к месту отвала. В таких несвязных грунтах бессмысленна была и укатывающая функция скрепера на насыпях. Зато бульдозер – машина более легкая, маневренная, использующая кратчайший путь к месту забора грунта – задним ходом. Сам скрепер несравненно сложнее бульдозерного ножа. Бульдозер как бы сам себе устраивает дорогу в сильно пересеченной местности. Мастерством лучших бульдозеристов был освоен метод разработки канала глубокими (до 3 м) поперечными траншеями. При этом срезанный грунт не осыпается по сторонам, нож свободно «плывет» и не требует регулировки лебедкой, а количество перемещаемого грунта – максимальное, отвечающее предельной мощности двигателя. Тут бульдозер оказался незаменим, а метод разработки легко усваивался молодыми или неопытными механизаторами.

Но вернемся к оградительным дамбам. Работы там оставалось немного. Жильё – топчан на бархане, прикрытый навесом из камышовых матов.

Я удивился, что за веревки натянуты над водой? Оказалось, ребята наладили настоящий рыболовный промысел. Веревки – это переметы над водой, привязанные к пучкам камыша. К перемету крепятся поводки с крючками, на них – нанизанная за хребет живая приманка. Рыбка трепещется у поверхности, на неё отлично идет сом. К концу недели у берега на куканах уже было несколько огромных сомов размером до полутора метров и больше. В ночь на воскресенье их грузили в кузов машины, перекладывали камышом, обливали водой и к утру живёхонькими доставляли в Керки на воскресный базар. Товар шел нарасхват.

На волнах в песках

По закоулкам проток и озер

Через пару недель лагерь снялся и перебазировался к Час-Каку, а мне эти дамбы остались памятны как место первой рационализации, или «рацухи», как мы называли. Дело в том, что по проекту следовало построить одну дамбу и на правобережной стороне. А как через воду гнать технику? Если в обход, – это десятки километров своим ходом до моста, а потом работать на том берегу за водой.

Мы с Вадимом осмотрели место и сообразили, что если дамбу вообще не делать, то вода все равно не уйдет вправо, а заполнит ограниченное понижение, замкнутое барханами. Начальство одобрило, дали команду скреперы перебазировать своим ходом на Час-Как, а мне надо было выполнить геодезическую съемку, подтверждающую нашу правоту.

У ребят быламалюсенькая лодочка-плоскодонка, но она казалась настолько хлюпкой, что решили весь груз – нивелир, теодолит, рейки, колышки поместить на плот из «шпальной вырезки», то есть не просмоленных заготовок шпал, и буксировать его лодкой. Там же на плоту должен был находиться и второй член «экспедиции». Так и сделали. Течение в протоке, на берегу которой мы базировались, было довольно энергичное, ничто не вызывало сомнений.

Со мной отправился Балыш Тойлиев, или Боря – веселый крепыш, смуглый и удивительно кучерявый. Если он не был обрит наголо, то красовался прямо-таки папуасской шевелюрой. За плечами у него был детдом, 10 классов школы и даже один год в сельхозинституте, где он и познакомился с геодезией. Лучшего помощника было не найти.

Под веселые напутствия провожающих взгромоздились мы на свои плавсредства и двинулись! В самый последний момент сунули нам два здоровенных куска сахара, у нас была буханка хлеба – вот и всё продовольствие: ведь мы рассчитывали за один день справиться. В качестве компенсации за услугу по перегону его лодки, хозяин этой посудины дал нам в дорогу свое ружье и штук пять патронов.

Сразу по протоке нас понесло так лихо, что приходилось заботиться не о движении, а о торможении и следить, как бы плот не ударил лодку. Было тепло, солнечно, мимо проплывали песчаные обрывистые берега узкой протоки, вода сама несла нас по всем извилинам и поворотам. Благодать! Нигде ни живой души и полная свобода! Ну, как тут было не запеть во все горло! Балыш подозрительно косился на меня: что за чудак?

Здесь пройдет Канал

Но быстрая протока привела нас к большому разливу, кругом все заросло высоким камышом, определенного русла нет и течения не заметно. Пришлось подналечь на весла. Тут выяснилось, что наш гибрид плота и лодки обладает не лучшими мореходными качествами. От хорошего гребка лодочку бросало вперед, но в этот момент натягивался буксир и на нашу посудину обрушивался рывок сзади. Было такое впечатление, что мы больше двигаемся назад, чем вперед. Много сил и сноровки пришлось ухлопать, чтобы хоть как-нибудь справиться с этим необъезженным «тяни-толкаем». Но, главное – куда же плыть? Сунулись в одно-два места и уперлись в берег. Где выход из озера? Пришлось выбраться на ближайший высокий бархан и с него убедиться, что выход из озера отнюдь не напротив входа в него. Еще несколько километров по протоке – и мы опять оказались в западне. Долго бы нам досталось блуждать в нем, если бы мы не использовали уже освоенный метод «берегового дозора»: это оказалось озеро непроточное, образованное заполнением береговой котловины. Здесь стояла тогда артель рыбаков. Только с большого бархана мы увидели, что забрались в тупик. Теперь уж мы определенно разделили обязанности – я на веслах, а Балыш с берега выглядывает направление.

Позже Вадька рассказывал, что именно с этого места слышал, как я где-то далеко горланил нашу «фирменную»:

Берег, принимай обломки,

Черепа морских бродяг!

Но до меня, как до тетерева на току, докричаться было невозможно.

Свидание с дамой из юрты

В обед съели полбуханки хлеба и половину сахара и только к концу дня добрались до места съемок. Здесь на пологом левом берегу стояла юрта. Балыш пошел и выяснил, что это пастухи казахи пасут в этих местах верблюдов. Сейчас мужчин никого нет, скоро будут. На хозяйстве осталась одна молодая женщина. Мы решили тут переночевать: за время этого путешествия натощак вымотались мы изрядно, да и времени до темноты совсем мало осталось. Взял я ружье, съездил на лодке и в два счета подстрелил утку, благо их кишело кругом, хотя стрелял-то я едва ли не первый раз в жизни. Отдали утку той женщине и уже через часок мы втроем дружно сидели перед мисками со свежей утиной шурпой. Утка быстро исчезла за приятной беседой, которую вел Балыш с дамой. Он задавал неторопливо дипломатические вопросы – когда вернутся мужчины, сколько всего их здесь народу, здоровы ли все, как себя чувствуют верблюды? А мужчин все нет. После ужина мы поблагодарили, посидели недолго и деликатно вышли из юрты «подышать свежим воздухом». Балыш говорит: «Пока мужчины не вернулись, неудобно в юрте оставаться». А надо сказать, после трудового дня и плотного ужина нас основательно разморило. Ладно, решили, что пока устроимся на плоту. Кое-как приладились, но тесно, жестко, а главное, комары грызут – спасу нет. Развели костерок на берегу, под дымом комарья меньше, а прилечь нельзя: плоский берег был влажным от солончака. Приляжешь на плоту, опять комары грызут, да и прохладненько.

Часа два так промаялись, пошел Балыш на переговоры. Нет, никак не пускает, говорит, надо хозяина дождаться. Никакие уговоры не действуют. Так еще пару раз повторялось, а ночь темнющая, холодно. Мы впотьмах то топливо собираем, то у костра жмемся, то для согревания танец дикарей исполняем. Наконец, окончательно осатанев от холода, снова пошли на штурм. Долго слышалось балышевское «апа! апа!» (женщина) – в юрте стояло гробовое молчание. Я стою, дрожу в стороне. Может, там уже нет никого? Вдруг – леденящий душу вопль, я не сразу сообразил, в чем дело. Оказывается, Балыш, отчаявшись, полосонул ножом по веревочным «запорам» на двери юрты. После такой реакции мы больше не отважились даже близко подойти к юрте.

Продрогнув до рассвета, мы переправились со всем нашим хозяйством к месту работы. По пути пытались еще поохотиться, но без толку потратили все оставшиеся патроны. Зато поднялось солнце и мы быстро «оттаяли». День прошел в работе – замкнули теодолитный ход, пронивелировали. Ясно было, что наши предположения подтвердились, настроение улучшилось, но кушать-то хотелось. Опять съели половину оставшегося хлеба и сахара. Вот когда пригодилась бы дичь, но… увы. Нам хорошо было видно, что к юрте на том берегу так никто и не подъехал за целый день. Решили туда и не соваться. К вечеру набрали побольше сушняка, на сухом бархане развели большой костер, потом очистили это место, навалили веток гребенчука и сравнительно комфортно провели ночь на этом ложе с подогревом.

Хмельной чал

и последнее испытание

Утром поплыли дальше вниз, но очень скоро перебрались в лодку вдвоем, туда же взяли инструмент, а плот бросили. Наше судно дало опасную осадку, но зато стало более устойчивым и быстроходным. Питание наше, если это можно так назвать, продолжалось по системе 1:2, то есть половину остатка делили пополам. В середине дня, когда у нас оставался ломтик хлеба с пол-ладони, на берегу опять показались юрты чабанов. Я стал толковать Балышу, что у меня есть деньги, и надо что-нибудь купить поесть. Он промолчал. В окружении кучи ребятишек под оглушительный лай огромных собак-алабаев мы подошли к юрте. Слава богу, здесь глава семьи оказался на месте, он пригласил нас войти. На кошме появилась миска с кислым верблюжьим молоко – чалом, лепешки. Мне казалось, что вкуснее я ничего раньше не едал. Все исчезло в нас до неприличия быстро. Балыш угостил хозяина «Беломором», а к пачке потянулась вся малышня. Они расхватали папиросы как конфеты. Когда мы шагали к лодке, я к изумлению своему чувствовал, что меня покачивает: явно захмелел от чала!

К концу дня мы благополучно выбрались в озеро Час-Как, но тут нас подстерегало еще одно испытание. Подул крепенький встречный ветер. Вон она видна эстакада около кирпичного цеха, давно бы пора добраться, а мы все гребем и гребем, и уже приходится усердно вычерпывать воду из лодки… Этот отрезок пути казался бесконечным. Мы вымотались до полного изнеможения, особенно досадны были финишные несколько десятков метров: нас заждались, ребята высыпали на берег, орут, приветствуют, а нас сносит, хоть караул кричи. Надолго нам запомнился этот финиш!

Да, многому сразу научило это маленькое путешествие! Не на словах, а на деле стало ясно, что с природой надо обращаться «на Вы», иначе можно жестоко поплатиться, что элементарная предусмотрительность просто необходима, что кроме премудрых институтских знаний очень полезно иметь еще крепкие руки и ноги, что уклад и обычаи местных жителей надо знать и уважать.

И все-таки это было чудесное приключение. Незабываемо чувство полной свободы и вольности, мы были молоды и почти без отдыху горланили песни на всю пустыню.

Изыскания под Келифскую ГЭС

Не знаю, было ли это следствием нашего «геодезического фокуса», но следующее задание я получил на ту же тему. Дело в том, что наш главный начальник Семен Константинович Калижнюк предложил построить на Келифских озерах гидроэлектростанцию. В районе озера «Туркменское» предполагалось перегородить русло и подпереть воду для ГЭС. (К2). Экспедиция Туркменгипроводхоза выполняла изыскания на правом берегу. Сроки, как всегда, поджимали, и нетерпеливый Семен Константинович пригласил из Ташкента своего старого знакомого геодезиста-пенсионера Глеба Васильевича Федорова. Он должен был выполнить изыскания на левом берегу. Вот в его распоряжение меня и послали.

Еще к нам прикомандировали молодого гидротехника Язы Джумаева – высокого тощего парня с веселыми смышлеными глазами. Тяжеловатый подбородок намекал на крепенький характер, что впоследствии и подтвердилось. Мы все встретились в Керки в управлении. Глеб Васильевич оказался стариком огромного роста в полотняной толстовке и панаме на лысине, обрамленной седыми локонами.

Никак не верилось, что этот довольно полный ухоженный седовласый пожилой человек барственного вида способен от зари до зари провести на ногах, отмахать по пескам много километров да еще с инструментом на плечах. Однако вскоре мы в этом убедились. Команда состояла, кроме нас троих, из нескольких детдомовских пацанов-реечников и одного мужичка-повара. Поселились на полпути от Керки до Час-Кака на самом берегу протоки в двух передвижных домиках-вагончиках: в одном жили мы с Г. В., там же контора, склад; в другом – 6 человек рабочих. Надо было наметить положение левобережной дамбы предполагаемого водохранилища. Ориентировочно протяженность дамбы должна была составить около 40 км. Ежедневно Г. В. выходил на рекогносцировку, выбирал трассу или 2—3 варианта, закреплял ее вешками. Затем надо было связать эти участки общим теодолитным ходом, а потом занивелировать. Первое время шли с инструментами двумя группами – Г.В. и я, так сказать, «в четыре руки», но потом Г.В. стал доверять мне работу самостоятельно. Это была великолепная практика свободного владения инструментом, которая очень пригодилась в последующие годы работы. На всю жизнь сохранил я благодарность этому спокойному мудрому человеку, который в совершенстве владел своим делом и щедро делился опытом и знаниями

Ближе к природе

Утки-лебеди

Всё наладилось и шло своим установившимся порядком, хотя наш полевой сезон явно затянулся. Был уже октябрь. Пришла холодная осень. Озера рядом с нами кишели от перелетной птицы. Лысухи, утки, нырки, гуси плавали в таком количестве, что буквально не было видно чистой воды. Иногда, потревоженные чем-то, поднимались на крыло огромные стаи, просто не верилось, что эти темные тучи состоят из отдельных птиц. Несколько раз видел перелет пеликанов. Поражали стремительность и изящество этих огромных птиц, которые на земле в клетках кажутся такими неуклюжими.

Но самое незабываемое – лебеди. Когда я услышал название соседнего озера – «Лебединое», то совершенно не придал этому значения. Однако именно там я увидел этих великолепных птиц на воде. Мы работали на трассе, когда пацаны-реечники указали мне на озеро. Через окуляр нивелира они казались почти рядом, громадные белые красавцы. Как-то странно было видеть их на открытой воде дикого озера, казалось вот появится прогулочная лодочка с отдыхающими, а чуть в стороне – домик-жилище этих птиц. Но это были настоящие дикие лебеди. Долго я не мог оторваться от этого зрелища, и мои сорванцы-помощники с азартом тянулись посмотреть «в трубку». Вдруг вся стая забеспокоилась, поплыла быстро в одну сторону, потом все птицы шумно и как-то бестолково захлопали крыльями, но долго-долго не могли оторваться от воды, молотили по ней лапами. Наконец, с видимым большим трудом оторвались, и… кончилось всполошное хлопанье и хлюпанье, оборвался шум и гам и в такт плавным и мощным движениям огромных крыльев вдруг послышался мелодичный свист. Мы остолбенели: вот так чудо! Вот тебе и Каракумы! А лебеди уже выстраивались в порядок и летели куда-то в сторону, но удивительно долго еще можно было различить упоительный свист их крыльев. Не раз потом мне доводилось слышать эту музыку, и почти всегда она опережала появление самих птиц.

Верблюды

А вот еще одна встреча там же. Работал я на трассе один: шел теодолитным ходом по установленным вешкам. Стою на «станции» (точка, с которой ведется съемка), налаживаю инструмент. Вдруг замечаю: недалеко несколько верблюдов идут в мою сторону. Раньше я уже видел их здесь, но на очень приличном расстоянии. А верблюды шагают, меня им хорошо видно, но не сворачивают. У первого брюхо как дирижабль, а морда такая свирепая, страшнее тигра: ноздри раздуваются, нижняя губа отвисла и обнажила огромные желтые зубы. Ну, что же делать? Караул кричать бесполезно, никто не услышит, бежать, так от него разве убежишь, вон ножищи какие! А он прёт прямо на меня! Ухватился я за треногу с теодолитом, хоть что—то в руках есть, буду обороняться. А у самого душа уже в пятки ушла. Эта громадина – вот она, на морде пена, шерсть клочьями висит, вонища от него пронзительная, аж в голове мутно! Ну, держись, Володька! А он проплыл в двух шагах от меня, даже голову не повернул. И остальные за ним тем же порядком. Уф-ф-ф! Тут только я узрел, что со своим инструментом я чуть не оседлал хорошо протоптанную верблюжью тропу. Шли они по своим делам, а моя персона их абсолютно не интересовала. А я-то страху натерпелся! И смех, и грех .