Варгас: Долг и собственность

Глава 3: Цена непослушания

Дни сливались в монотонный, отмеренный по секундам кошмар, бесконечный цикл, лишённый надежды. «Синие комнаты» перестали быть просто местом – они стали всей моей вселенной, аквариумом с идеально отфильтрованной водой, где я была экзотической, но бесправной рыбкой. Утро начиналось не с солнца, а с мягкого, но неумолимого щелчка замка, когда Ирина Петровна вносила завтрак и заодно – распечатанное на плотной бумаге расписание на день. Каждая минута была учтена.

С девяти до десяти – мадам Орсини. Холодная, как ледник, женщина за семьдесят, бывшая фрейлина какого-то европейского двора, с лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки. Она не преподавала этикет – она вдолбивала его, как забивают сваи. Часы я стояла с книгой на голове, отрабатывая походку: не слишком широкие шаги, не размахивать руками, взгляд прямо перед собой, но не вызывающий.

– Вы – не крестьянка на рынке, мисс, – её голос звучал, как скрип старого паркета. – Вы – будущая супруга Роберта Варгаса. Каждое ваше движение должно излучать недоступность и превосходство. Снова. От стула до окна. И не сутультесь! Позвоночник – это стержень. Без стержня вы – тряпка.

Потом – столовые приборы. Десятки вилок, ножей, ложек, разложенные на бархатной ткани. Её тонкие, в перстнях, пальцы брали каждый предмет с благоговением, будто это были священные артефакты.

– Рыбный нож. Запомните – он тупой и с широким лезвием. Им не режут, а отделяют мякоть. Вилка для устриц – это вот эти три зубца. Вы никогда в жизни не видели устриц, не так ли?

Я молча качала головой.

– Увидите. И должны будете есть их так, будто делали это с пелёнок. Ваше невежество, мисс, – это пятно, которое мистер Варгас намерен отбелить. И мы будем тереть до дыр.

После мадам Орсини – плавание. Бассейн находился в отдельном стеклянном павильоне, примыкавшем к дому. Вода была идеальной температуры, обеззараженной до стерильности. Тренер, мужчина с телом греческого бога и глазами бухгалтера, молча секундомером замерял мои дистанции.

– Ещё два круга. Брассом. Руки под водой. Вы создаёте слишком много брызг. Это неэстетично.

Я металась по воде, тратя последние силы, пытаясь загнать тело до изнеможения, чтобы хоть на время усыпить разум. Но мысли, как акулы, настигали меня у бортика, когда я, задыхаясь, хватала воздух: его лицо, его голос, произносящий «хозяин», его руки, сжимавшие мой подбородок. Вода не смывала этого. Ничто не смывало.

Он приходил вечером, иногда через день. Непредсказуемо. Это отсутствие режима было частью контроля. Я никогда не могла расслабиться, всегда ждала. Он входил без стука, занимал своё кресло у камина (который никогда не горел) и смотрел. Иногда приказывал: «Читай». И я читала вслух отрывки из книг по истории Возрождения или импрессионизма, которые он оставлял на столе. Его вопросы были острыми, как скальпель.

– В чём принципиальное отличие Моне от Мане?

Я, заикаясь, пыталась вспомнить заученные формулировки.

– Моне писал впечатление от света, а Мане… больше интересовался современной жизнью и её контрастами.

– Смутно и неконкретно, – отрезал он. – Завтра перечитаете главу. И если не поймёте – не получите ужин. Голод, я замечаю, оттачивает ум.

Он не кричал. Не повышал голос. Его ледяное молчание после ошибки было хуже любой брани. Оно заполняло комнату, давило, заставляло чувствовать себя ничтожеством, пустым местом, которое даже неспособно усвоить простые истины. Он изучал меня, как инженер изучает неудачный прототип, вычисляя слабые места, которые предстоит усилить, а ненужное – удалить.

Инъекцию контрацептива сделали на третий день. Ко мне приехал доктор Людвиг – сухощавый мужчина с умными, усталыми глазами за очками в тонкой оправе. Он говорил мало, только по делу.

– Препарат последнего поколения. Подкожный имплант. Эффективность – 99,8%. Побочные эффекты минимальны. Разрешите вашу руку.

Когда игла вошла в кожу выше локтя, я не почувствовала почти ничего. Физически. Но внутри что-то оборвалось с тихим, лишь мне слышным щелчком. Лежа и глядя в идеально белый потолок, я чувствовала, как последний, самый сокровенный кусочек суверенитета над собственной жизнью, над своим будущим, безвозвратно утекает. Он распоряжался не только моим настоящим. Он закладывал фундамент моего будущего, и в его чертежах не было места детям. По крайней мере, пока он сам не решит иначе.

Мысль о побеге родилась не как план, а как инстинктивный рефлекс загнанного в угол зверя. Сначала это были лишь смутные фантазии, вспышки в темноте: а что, если? Потом, подпитываемая его абсолютной, почти высокомерной уверенностью в своей власти, она стала навязчивой идеей, единственной соломинкой, за которую могло цепляться моё подавленное «я». Он был уверен, что сломал меня. Эта уверенность читалась в каждом его взгляде, в каждом снисходительном замечании. «Ты делаешь успехи, Эмили». «Сегодня ты не совсем безнадёжна». Эти фразы, которые должны были звучать как похвала, жгли, как унижение. И они же стали топливом для моего тихого, отчаянного бунта.

Я начала наблюдать. Не как жертва, а как заключённый, изучающий тюремный распорядок. Ирина Петровна была точной, как швейцарские часы. Завтрак – 8:00, обед – 13:00, ужин – 19:30. Дверь открывалась ровно на столько времени, сколько требовалось, чтобы внести поднос, забрать пустой и осмотреться беглым, но цепким взглядом. Окна были наглухо заблокированы, но балконная дверь в гостиной… она тоже не открывалась, но её замок был другим. Не электронным с панелью, а старомодным механическим: крепкая щеколда и верхний засов. Я разглядела его в один из дней, когда солнце падало под определённым углом. Если бы не сигнализация…

Сигнализация. Маленькие красные огоньки, похожие на светодиоды, горели на каждом оконном и дверном блоке. Но однажды, в середине дня, Ирина, исполняя указание «проветрить комнаты», открыла эту самую балконную дверь. Она сделала это особым образом: не распахнула, а лишь откинула створку на микро-проветривание, не более чем на десять сантиметров. И в этот момент я увидела: красный огонёк на раме погас. Значит, датчик был на самой раме, и реагировал на отдаление от коробки. Если открыть дверь, но не дать раме отойти от коробки, не разомкнуть этот контакт… Теоретически, сигнал не сработает.

План, созревавший в моей голове, был безумным, полным дыр и нестыковок. Что за забором? Куда бежать? Как связаться с отцом, который, вероятно, уже был где-то на краю земли под присмотром Роберта? Но это был ПЛАН. Действие. Мысленное движение. Это возвращало мне крошечную, но яростную крупицу ощущения, что я ещё не совсем апатичный труп, не полностью сломленная кукла.

Я выбрала ночь, когда Роберт уехал по делам. Он сообщил об этом утром за завтраком, даже не глядя на меня, глядя в планшет: «Меня не будет сегодня. Вернусь завтра к ужину. Выполняй расписание. И, Эмили, – он тогда поднял на меня глаза, и в них промелькнула та самая холодная уверенность, – не делай глупостей. Стоимость ошибки ты уже должна понимать». Его предупреждение, вместо того чтобы запугать, подстегнуло меня, как удар хлыста. Он так был уверен, что я уже не способна даже на мысль о сопротивлении.

Весь день я вела себя идеально. На занятии по этикету мадам Орсини даже крякнула одобрительно. Я проплыла все круги без единого замечания тренера. Я съела весь ужин. Я была образцовой пленницей.

Я дождалась глубокой ночи. В доме воцарилась та особая, давящая тишина большого, пустого пространства. Надела самые тёмные, невзрачные вещи из гардероба – чёрные спортивные легинсы и тёмно-серую толстовку с капюшоном. Сердце колотилось так громко и бешено, что, казалось, его стук эхом разносится по всем комнатам. Я подошла к балконной двери. Красный огонёк горел ровным, немигающим светом.

Первый шаг – засов. Я обхватила его пальцами. Металл был холодным. Медленно, с невероятной осторожностью, я начала тянуть его в сторону. Он поддался с глухим, скрипящим звуком, который в тишине показался мне оглушительным. Я замерла, прислушиваясь. Ничего. Лишь биение собственного сердца в ушах.

Щеколда. Она была туже. Я нажала на неё большими пальцами обеих рук, вложив всю силу. Раздался сухой, отчётливый щелчок. Я застыла, ожидая, что вот-вот завоет сирена, забегут люди. Но тишина лишь сгустилась.

Теперь самое сложное. Нужно было приоткрыть створку, не размыкая рамы. Я втиснула кончики пальцев в узкую щель между дверью и коробкой и потянула на себя. Дверь, тяжелая и упрямая, поддалась на пару сантиметров. Красный огонёк продолжал гореть. Адреналин ударил в голову сладкой, пьянящей волной. Ещё немного. Щель стала шириной в ладонь. Потом – в плечи. Я вдохнула – и в комнату ворвался поток ночного воздуха. Он пахнул не просто свободой. Он пахнул сыростью, хвоей, землёй – реальным, живым миром, а не стерильной атмосферой этой тюрьмы. Это был запах надежды.

Я протиснулась в проём, задевая плечом и бедром за раму. В этот самый момент красный огонёк на раме отчаянно мигнул несколько раз! Я застыла в полувывернутой позе, кровь стыла в жилах. Но тревога не завыла. Не загорелись прожектора. Может, это был глюк? Или я всё-таки не разомкнула контакт до конца? Или… или они просто наблюдали? Эта мысль была ледяной, но я отогнала её. Некогда было думать.

Балкон был маленьким, с коваными перилами в стиле модерн. Внизу, метрах в трёх, темнел безупречно ровный газон. Дальше – главное препятствие: забор. Высокий, каменный, увенчанный чёрными коваными остриями. Но за недели наблюдений из окна я заметила в дальнем углу сада, в тени гигантской голубой ели, старую, почти скрытую плющом калитку – должно быть, служебный вход для садовников.

Я перелезла через перила, повисла на руках на мгновение и отпустила. Приземлилась на мягкую землю, но неуклюже, подвернув левую ногу. Острая, режущая боль пронзила лодыжку. Я стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть. Адреналин притуплял ощущения, но хромать я теперь буду точно. Неважно. Я была на земле. СВОБОДНОЙ земле.

Я побежала, вернее, заковыляла, к тому месту у забора, прижимаясь к теням деревьев и кустов. Темнота была моим единственным союзником. Калитка, как я и надеялась, была старая, деревянная, посиневшая от времени, запертая на простой, здоровенный ржавый висячий замок. Я оглянулась, ища что-то тяжёлое. Неподалёку валялся обломок толстой ветви, отпиленный садовником. Я подняла его, вставила, как рычаг, в дужку замка и навалилась на него всем телом, повиснув, давя на больную ногу. Мускулы, натренированные за недели плавания, дрожали от непосильного напряжения. Сначала ничего. Потом раздался противный, скрипучий звук ржавого металла. Замок не открылся, но дужка его слегка погнулась. Ещё! Я снова навалилась, уже рыча от усилия. С треском, который в ночной тишине прозвучал как взрыв, дужка лопнула. Калитка дрогнула и отворилась на несколько сантиметров.

Я выскользнула в узкий, тёмный переулок, который тянулся вдоль стены владения. Сердце пело дикий, ликующий гимн. Я была снаружи! Пусть на пять минут, пусть на десять. Я побежала, точнее, поскакала, не разбирая дороги, только бы подальше от этого места. Нужно было найти людей, огни, хоть какой-то признак обычной жизни, полицию, магазин, что угодно…

Я свернула в ещё более тёмный переулок, который, как мне показалось, вел к просвету вдалеке – возможно, к улице. И тогда из тени, от стены, материализовалась тёмная, широкая фигура. Я чуть не врезалась в него грудью.

– Эмили, – раздался спокойный, до боли знакомый, лишённый интонаций голос. – Куда так спешно? Ужин уже закончился.

Я отпрянула, как от удара раскалённым железом. Передо мной стоял тот самый человек, что всегда сопровождал Роберта, – Глеб. Его лицо в слабом свете далёкого фонаря было невозмутимо, как всегда.

– Нет… – простонала я, и это было не слово, а стон умирающей надежды. – Это невозможно…

– Мистер Варгас предупредил, что вы можете попробовать что-то… неразумное, – сказал Глеб, делая шаг вперёд. – Мы наблюдали за вами с момента, как вы подошли к балконной двери. Камеры с ночным видением, мисс. И датчик на двери, конечно, сработал. Просто сирены не включили, чтобы не нервировать соседей.

Его слова падали на меня, как удары. Я была не умной беглянкой. Я была мышью в стеклянном лабиринте, за которым всё это время наблюдали.

– Пожалуйста, – зашептала я, отступая. – Отпустите меня. Я ничего не скажу. Я просто исчезну…

Он покачал головой, почти с сожалением.

– Не заставляйте нас применять силу. Мистер Варгас будет очень недоволен, если вы получите повреждения… от наших рук.

Из темноты позади меня вышли ещё двое. Они взяли меня под руки, не грубо, но с такой неотвратимой, машинальной силой, что любое сопротивление было бессмысленно. Моя больная нога отозвалась новой вспышкой боли.

– Пойдёмте, мисс. Домой.

Меня повели обратно. Не через парадный вход, не через чёрный ход. Мы обошли дом и спустились по узкой, крутой лестнице в какую-то приземлённую дверь, ведущую, как я поняла, в подвал. Внутри пахло сыростью, старым камнем и… чем-то металлическим, техническим.

Комната, куда меня ввели, была не похожа на пыточную из фильмов. Она была облицована гладким, серым камнем, хорошо освещена люминесцентными лампами. Посредине стоял массивный деревянный стол, пара стульев. На столе лежали какие-то бумаги. И он.

Роберт сидел на краю этого стола, откинувшись назад, опираясь на ладони. Он был одет в тёмные кашемировые брюки и простую чёрную рубашку с расстегнутым воротом. Рукава были закатаны. В его руках, между пальцев, он медленно, ритмично перебирал длинный, широкий ремень из тёмно-коричневой кожи с массивной, но простой стальной пряжкой. Его лицо было маской спокойствия, но глаза… В них бушевала не горячая, а холодная, сфокусированная, абсолютно рациональная ярость. Ярость хозяина, чью вещь попытались испортить, вынести за пределы его владений.

Его люди вытолкнули меня в центр комнаты и отступили к двери, встав по стойке «смирно».

– Всем выйти, – тихо, но отчётливо произнёс Роберт. – И не беспокоить.

Глеб кивнул, и все трое вышли. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Мы остались одни в этой ярко освещённой, холодной комнате.

Он не спеша соскользнул со стола, положил ремень на деревянную поверхность. Звук мягкой кожи по дереву был зловещим в своей обыденности.

– Подойди сюда.

Я не двигалась. Ноги были ватными, в горле стоял ком.

– Я сказал, подойди. К столу.

Я сделала шаг, спотыкаясь о собственную слабость. Потом ещё. Остановилась в двух шагах от него. Он пахнул ночным воздухом, дорогим табаком и тем холодным гневом, что исходил от него волнами.

– Ты получила мои правила? Они были донесены до тебя достаточно ясно?

Я молчала, глядя в пол.

– Первое и основное правило, Эмили? Повтори его.

– Не… не пытаться сбежать, – прошептала я, и голос мой дрожал.

– И что ты сделала сегодня ночью?

Я опустила голову. Слёзы уже текли по щекам, капая на каменный пол.

– Я спрашиваю: что ты сделала? – его голос оставался ровным, но в нём появилась стальная хватка.

– Попыталась сбежать, – выдавила я из себя.

– Правильно. Нарушение основного правила. Нарушение данного тебе доверия. Демонстрация не только глупости, но и прямого неповиновения. За это, как тебе и было объявлено, следует наказание. Ты это понимаешь?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Голосом! Ты понимаешь связь между проступком и последствием?

– Понимаю.

– Хорошо. Тогда исполнение. Сними штаны и трусы.

От этих слов меня бросило то в жар, то в ледяной пот. Весь мир сузился до этой комнаты, до его лица, до этого ремня на столе.

– Что? Нет… Роберт, пожалуйста… я поняла, я больше никогда… – я забилась в истерике, мои руки сами потянулись, чтобы умолять.

– Сними. Всё, что ниже пояса. Сейчас. Или я позову Глеба, и он сделает это за тебя. И поверь, – он наклонился чуть ближе, и его шёпот прорезал воздух, как лезвие, – после их помощи наказание покажется тебе в два раза суровее. Выбирай.

Руки мои дрожали так, что я едва могла нащупать пуговицу на леггинсах. Стыд, жгучий и всепоглощающий, заливал меня с головы до пят. Я спустила легинсы до колен, потом, отворачиваясь, стянула и тонкие хлопковые трусики. Я стояла перед ним, сгорбившись, прикрываясь руками, в позоре, от которого хотелось умереть на месте.

– Нагнись. Обопрись ладонями о стол. Шире.

– Роберт… прошу тебя… – я захлёбывалась слезами, голос срывался на визг. – Я не буду… я всё сделаю…

– Сейчас уже поздно для слов, – его голос не оставлял места для дискуссий. Это был приговор, который сейчас будет приведён в исполнение. – Нагнись. Это последний раз, когда я повторяю.

Я медленно, как в кошмарном сне, наклонилась, упираясь трясущимися ладонями в холодную, полированную поверхность стола. Моя спина, ягодицы, бёдра были обнажены, уязвимы и жалки. Я слышала, как он взял ремень, как сложил его пополам, захватив концы в кулак. Свист рассекающего воздух ремня я услышала за мгновение до того, как он обрушился на меня.

Первая полоса боли была ослепительной, белой, выжигающей все мысли. Я вскрикнула, впиваясь пальцами в дерево, ощущая, как кожа мгновенно вспыхнула огнём.

Второй удар пришёлся чуть ниже, параллельно первому. Боль наложилась, усилилась. Я закусила губу до крови.

Третий. Слезы хлынули ручьём, смешиваясь со слюной на столе.

Четвёртый. Я завыла, не в силах больше сдерживать крик. Это была не просто физическая боль. Это было уничтожение. Сокрушение всего, что во мне ещё пыталось быть человеком, быть личностью.

– Считай! – прозвучал над моим ухом его голос, твёрдый и неумолимый. – Я хочу, чтобы ты запомнила каждый.

– О-один… – всхлипнула я после следующего, пятого удара.

– Два… – вырвалось со стоном.

– Три… – я уже почти не чувствовала отдельных ударов, только сплошное море огня, в котором я тонула.

Кожа на ягодицах и верхней части бёдер горела, наливаясь невыносимым жаром. Каждый новый удар заставлял всё моё тело содрогаться и подпрыгивать. Я чувствовала, как что-то тёплое и липкое стекает по ногам – слёзы, пот, а может, и кровь. Я потеряла счёт, но он не терял. Его удары были методичными, расчётливыми, без лишней ярости, но и без малейшей жалости.

– Девять, – произнёс он, и следующий уряд был таким же сокрушительным. – Десять.

Последний. Я свалилась с опоры на каменный пол, рыдая в голос, трясясь всем телом, как в лихорадке. Боль пульсировала огненными, живыми волнами, каждая из которых напоминала: ты ничего не значишь. Твоё тело, твоя воля, твоё «я» – ничто перед ним. Стыд был сильнее физической агонии. Я лежала на полу, разбитая, побеждённая, уничтоженная. Не просто наказанная. Публично (пусть и перед ним одним) разоблачённая и сломленная.

Он молча положил ремень обратно на стол. Потом наклонился. Я инстинктивно съёжилась, ожидая нового удара, пинка. Но он лишь подхватил меня под руки и поставил на ноги. Я едва стояла, ноги не слушались, всё тело дрожало от шока и боли. Он поднял мои трусики и легинсы, с неожиданной, почти оскорбительной аккуратностью помог надеть их. Ткань, коснувшись разгорячённой, повреждённой кожи, заставила меня застонать.

– Молчи, – сказал он тихо, но уже без той ледяной ярости. В его голосе была каменная, безразличная усталость. – Теперь ты знаешь точную цену. Запомни её. Впусти в каждую клеточку. Это знание убережёт тебя от больших страданий в будущем.

Он поднял меня на руки, как мешок, без нежности, но и без особой грубости. Я безвольно обвилась вокруг его шеи, вся моя вселенная свелась к пульсирующей боли и глубочайшему унижению. Он вынес меня из подвала, поднялся по лестницам, прошёл через спящий дом в «синие комнаты». Положил меня лицом вниз на кровать.

– Не двигайся.

Он ушёл и вернулся через несколько минут с тазом тёплой воды, мягкими полотенцами и тюбиком какой-то мази. Я зажмурилась, когда он, стоя на коленях рядом с кроватью, осторожно, почти клинически, начал промокать кожу влажным, прохладным полотенцем. Потом нанёс мазь – она была холодной и липкой. Его прикосновения были теперь совершенно безличными, профессиональными, лишёнными как злости, так и сочувствия. Он просто устранял последствия инцидента, как механик чинит повреждённый механизм.

– Синяки и ссадины пройдут за неделю. Боль утихнет через пару дней. Это не должно повториться, Эмили. Никогда. В следующий раз я не буду так… милосерден. И последствия коснутся не только тебя. Ясно?

Я не ответила, уткнувшись мокрым от слёз и слюны лицом в подушку.

– Свадьба послезавтра. Ты будешь стоять прямо. И улыбаться, когда это потребуется. Поняла?

Я кивнула в подушку, не в силах произнести ни звука.

– Спи.

Он погасил свет и вышел. Щелчок замка прозвучал как финальная точка, как приговор, приведённый в исполнение.

Я лежала в темноте, и каждый пульс крови отдавался огненной волной в теле. Но физическая боль, даже эта, была ничто. Он сломал меня не ремнём. Он сломал тем, что продемонстрировал абсолютную, тотальную власть. Не только над моей свободой, но и над моим телом, над моим достоинством, над самой моей волей к сопротивлению. Он сделал так, что сама мысль о неповиновении, о бегстве отныне будет вызывать не надежду, а панический, животный ужас и живое, жгучее воспоминание об этой боли, об этом стыде.

Я проиграла. Не просто битву за побег. Я проиграла войну. Побег был детской, наивной авантюрой. А он… он был не просто хозяином. Он был системой, машиной подавления, палачом, способным на холодную, расчётливую, педагогическую жестокость. И теперь я принадлежала ему не только по контракту, не только по праву силы. Я принадлежала ему по праву завоевателя, сломавшего волю пленника до основания.