Интелла

Арт взмок от восторга. Истинно, и звезды ярче, и никакие планетарные горлохваты сюда не дохрипят. Даже если подомнут под себя километровую вышку на Эвересте.

***

Кстати…

— Создатель, Начальник… Ты это имела в виду, когда читала Гумилева?

— Конечно, это, — улыбнулась она, — и разные иные приложения… какие ты имел в виду, когда читал Гумилева.

Она помедлила, с расстановкой вымолвила безрадостно:

— Здесь товарищ над павшим тужит…

Он неистово противился, автоматически терзая пуговицы, основательные как твердь земная, но она закончила:

— И целует его в уста…

— Не было такого, — Арт нахмурился, а коже лица своего мысленно приказал, чтобы не смела воспламеняться.

— Как скажешь, Артур Леннер…

Он поморщился: разные иные приложения выводили его из себя, качественно, добротно. Профессионально даже. Цель, будьте добры?

— Объясни, будь добра, к чему все эти провокации с твоей стороны? Воплощения, сумасбродные аватары, трансфузии?

Он так спросил, чувствуя, что может себе это позволить после некоторых негласно одобренных в двустороннем формате, обоюдно пережитых эпизодов. И явно наметившегося литературного консенсуса, что, бесспорно, сближает.

— Позволь просить твоего извинения, Артур. Я тебя прощупывала, — нисколько не колеблясь, без тени смущения ответила Интелла. А после все же дрогнула, как девчонка, глянула чуть виновато. Интересная собеседница, весьма.

— И как оно? Нащупала? Приличное есть что-нибудь? Или так, мелочевка?

Она метнула темный взгляд укоризненно, не в пример целомудреннее, чем когда он изволил покоиться в ящике в обнуленном режиме.

— Я объясню. Ты спокоен, мой огненный гость?

— Как самое большое и безобидное Солнце, плазменная моя, — уверил он, припомнив весьма придурковатую аффирмацию от ведущих, сплошь психованных гениев психотренинга.

— Надолго зашедшее за земной диск, как сейчас, надеюсь?

— Зашедшее. За лунный. Да шучу я, шучу! — воскликнул он, увидев взлетевшие брови и энергичный фиолетовый прилив во все ее тело. —Прости, я тоже прощупывал. Имею право! Продолжаем разговор?

Она добродушно не согласилась:

— Ты достаточно остыл для этого? Протуберанцы позволят?

— Можешь не сомневаться. Теперь выдержу. Так по какому поводу досмотр? После высшей марки измывательства над парой выпускников…

— Я пыталась вызвать задвоенность.

Он опешил:

— То есть? Мою? Оправданную боевым званием шизофрению? Благодарю за доверие…— Глянул на свой китель. — Надо полагать, я разнашиваю тестовую версию больничного халата в каюту номер шесть?

— Шизофрения не есть расщепление, ведущее к гибели личности, хотя и то и другое в твоем случае недопустимо, — проговорила она снисходительно, убедившись, что он умолк и даже внимает. — Я пыталась вызвать иную задвоенность. Задвоенность реальности как ответ на твое огненное сопротивление, Артур Леннер.

***

Ящерка. Милая сероватая рептилия шустро проносится по столу в панике уловления. От неожиданности фигура в кителе с искрой охает, вскидывается, всплескивает белоснежными манжетами, едва не задев давно охладевшую чашку в горох, слегка шипит, словно подзабыв продолжение шипящей. Или понятия, или еще какого сложного деепричастного оборота.

Но ящерка истерит сильнее, мечется, исчезает за гранью стола, отрывается в безусловном хотении избежать неприятностей на свою заднюю конечность, но пола не достигает. Исчезает, не долетев.

Следом появляется иная, такая же юркая, мелкая. Гибко повторяет маневр и способ отхода в никуда. Единственное, что белым манжетам удается запомнить – раздвоенный хвостик.

— В мире животных? И? Смысл вашей голографии?

— Луговая ящерица, — терпеливо проговорила Интелла. — Darevskia praticola. Прости за импрессию, нужно было тебя слегка встряхнуть, обеспечить ясность сознания.

И трясли его сегодня, и обеспечивали, и прощупывали, и истязали девичьей красой (неоднократно), и поджигали, как оказалось, и даже наращивали. Остается скинуть обалдевшее тело на упругий облачный фронт, столпившийся внизу, для полного соответствия внешним ожиданиям.

Внутренность ее загорелась акватическим пламенем в тонах тепло освещенного Нептуна, отблеск поднялся на уровень сердца. Он откровенно прищурился на откровенное заморачивание:

— Это ты разговаривала со мной через «болвана» на… — губы его сжались, —… на с-с-симуляции?

— Нет, не я.

Само собой, не она. Там с ним разговаривал деструктивный идиот. Или сертифицированная идиотесса, прошедшая специальный многоступенчатый отбор после обучения. Или тетка из деканата, злющая из принципа хронического недоедания. Или какого недосыпания, что тоже ничего хорошего для окружающих.

— Отчего ты вообще со мной возишься? К чему это все?

— Ты ценишь красоту. И такой неизмеримый, неизменный парадокс как человеческая жизнь. И достоинство, — бездонные глаза отразили Луну, а заодно и Венеру со всеми знойными ее пороками.

— Да ну?

Она опять помедлила, пока очередной комок ярости смягчится.

— Что значит для тебя человеческая жизнь, беспредельная моя? — спросил комок незлобиво. Так, словно взаправду жаждал знать.

— Помысли… Отчего я избрала именно человеческую оболочку? Меня ведь создали идеально пластичной …

На столе перед ним, сверкая аметистовым взглядом, покоилась ящерица. Не совсем только Darevskia praticola, если быть честным, целый варан, малый буроватый комодский дракон с долгим желтым раздвоенным языком. А там, где заканчивался броненосный хвост с эффектно мощными панцирными выступами, и еще чуть вправо, не значилось больше никакой любительницы Флобера.

Секунду ему дали на изумление. Не успел он шевельнуть пальцами, как эндемик моргнул, сгустился, метнулся вбок хвостатой кометой, рассыпался на плавающие, мерцающие, пульсирующие округлые пазлы, медленно сходившиеся в плотное, но явственно просматриваемое, бурлившее неведанной мощью мглистое полотно. Буквально – тончайшая ткань бытия, способная соткать все, что угодно душе, но прихотью ее интеллекта (или души?) обращающаяся сейчас в изящную индейскую Темнеющую Деву исключительной миловидности, именем Интелла. Которая в силу каких-то неведомых, нерасшифрованных еще причин, а скорее причуд, трепетно относится к Создателю и к такой неверной субстанции как род человеческий, затерянный среди звезд на третьей планете системы желтого карлика класса G2V внутреннего края рукава Ориона, в галактике Млечного Пути…

Глава 4. Ночь нежна

«Ну, хорошо! Допустим! Парадокс Вигнера? Квантовая суперпозиция? Об этом речь? И, прости за нескромность, при чем тут я, если мы говорим о двойной реальности?».

Арт вздрогнул, открыл глаза, услышав в памяти, словно в ушах, собственное недоумение.

Светлая башня покоилась в объятиях воздуха, насквозь пропитанного мраком, но полностью беззлобного, усеянного крохотными алмазными брызгами щедро и беспредельно. Ночь не просто падала сверху и рвалась прибоем в окна, она отчетливо стояла внутри, рядом с кушеткой, дирижировала тенями на стенах и потолке, при полной имитации созвездий небосклона точечными бродячими светильниками.

Снаружи разгорался фантастический парад планет. Не все присутствовали, но у Плутона и Меркурия причина более чем уважительная, Афродита уже откланялась, Сатурн кольцевал где-то на подходе, а вот Марс с Юпитером роскошествовали в глубинах полувечной ночи, беззвучия и невидимой Темной Материи, заботливая частица коей уложила притомившегося туриста соснуть, прямо на геосинхронной орбите высотою в 595 километров. Чтобы хотя бы до завтра оградить жертву симуляции от объяснений с теми, кто остался на Земле.

Постель необычно мерцала, лежанка была стандартной на вид, но мягкой и удобной. Подушка набита какими-то фиалками, шепчущими что-то удивительно успокоительное. Не успев ничего отшептать в ответ, лишь слабо подивившись Ориону, нарисовавшемуся прямо под потолком, он впал в сновидение, искренне приятное, но после отказавшееся всплывать в памяти. Не было мечей и пожарищ, пыли и побоища, не было сухопарых преподавательниц на грозных шпильках и безликих приставучих граммофонов. Не было и изумрудных глаз… вроде… они бы запомнились. А вот что было – забыто… Фиалки знали свое дело. Арт взбил подушку и вновь опустил думы на душистое фито-лоно.

Хозяйки башни рядом не наблюдалось, она вроде вышла в примыкающее помещение, воспользовавшись тусклым дверным силуэтом модели «гофре», и чем занималась (в смысле, что читала) по ночной поре под прикрытием сияющих мириад – неизвестно. Возможно, отстукивала во вселенский эфир через Хаббл и компанию ностальгическое «Где ты, Сын неба?» … Арт слегка улыбнулся. Голова уже посвежела, трезвость мысли и куртуазность поведения присутствовали в полном диапазоне.

Та сказка на ночь – о задвоенной реальности – возникла в освобожденном фиалками сознании. Не то чтобы парадокс Вигнера или квантовая суперпозия в чистом виде – так сказала она. И начала опять про своих ящериц, оставляющих хвостики без присмотра. А желающих их прибрать к своим рукам – грустная математическая бесконечность. Только в ответ на присвоение оного кем-либо из убогих sancta simplicitas обиженная малютка может и дать сдачи, выкинуть фортель, в смысле отращенного шлейфа. А Луговые виды умудряются в сопротивление злу и сохранить остаток старого, и приобрести новый. Два, таким образом, экземпляра выходит, раздвоение… чтобы в следующий раз двуногий бандит помучился, определяясь, за какое из двух окончаний следует знакомиться с рептилией, что жутко ему понравилась, а она тем временем возьмет ноги в руки и – бывайте, юные натуралисты… Математически такое уравнение способно привести к седому потрясению: один минус один равняется паре единиц…

Далее… Далее было еще интереснее. Они перешли к просмотру ненавистной «симуляции». Не всей, по счастью. Вниманию подлежал лишь хвостик видеозаписи, и Арту так хотелось, чтобы он тоже куда-нибудь отвалился…

***

— Ничего не помню после того, как отключился.

— Не помнишь, как спасал напарницу?

— Я???

Вот таких штрихов не припоминалось, даже смутно, даже если сильно озадачить ретроградное воображение. Хотя... Дымное алое пламя выше потолка и грандиозное обрушение в стиле вестерна. Сажа кучевыми облаками и седой пепел, художественно припорашивающий голову как снег вместе с горящей прямо в полете ветошью. Что-то жарко задевало макушку и уши, словно крылья пылающего Феникса. Они оба самозабвенно кашляли, как в игре на спор, пока наконец она не проиграла в его пользу, отключившись в дыму. Кажется, что-то вскользь прилетело ему по темечку. Хорошо, не отринутая скалка для лепки древних пельменей, та приголубила бы железно. Суфлер, набитый интеллектами или кем-то еще, молчал, пребывая в шоковой прокрастинации. Сам он пятился на коленях, разгребая кормой щебень, как ледокол, пригибаясь к нижнему грязному слою, где, возможно, сохранялся еще обогащенный мусором кислород, и тянул ее за подмышки до последнего. Последним значилось еще одно обрушение, переплюнувшее первое по большинству показателей. Темнота. По определению – друг молодежи.

— Ну и… за каким, спрашивается?

Это было все, что его интересовало. Другие вопросы не имели смысла.

Ответ весьма удивил. Ему объяснили, сопровождая слова ясным темным взглядом с сиреневыми проблесками, что пожар, тем более обрушения – сценаристом запланированы не были. Живописный утиль «под старину», труха, отесанные дубины вдоль бастионов из бросового материала, Камелот, видимый в особой перспективе и далеко не каждым – только это соответствовало программе, одобренной министерством. А пожар вызвало «пламенеющее сопротивление» одного курсанта, и ведущими экспертами это расценено как элемент генерации задвоенной реальности.

— Элемент? — Арт анализировал хрипло, смутно, в голове плавала какая-то бледная пыльно-пепельная чепуха с разводами, и производили они невообразимую анархию, мать беспорядка.

— Элемент квантовой метафизики, — объяснила Интелла, вглядываясь в его изумление. — Творение задвоенной реальности человеком – прецедент необычайно редкостный, следовательно, неизученный. Тебе известно, как физикам XXI века удалось спасти знаменитого кота Шредингера?

Он кивнул. Разумеется, известно. Шерстяного беднягу помещали (теоретически, конечно, но кому от этого легче?) в коробку с ядом, который высвобождало радиоактивное вещество посредством квантовых фокусов. История гласит, что атом в коробке одновременно и распался, и не распался, оставив усатого волонтера пребывать между жизнью и смертью, в лучших традициях науки и техники. Общественность лютовала в пользу кота, и позже нашлись гринписовцы, боевым строем отвоевавшие способы спасения мурлыки, и благодарить следовало именно двойную реальность. Мурлыка, скорее всего, так и поступил, предварительно отомстив гнусным теоретикам прямо в коробку, от пережитой квантовой неопределенности и от души. То были занимательные теории, как говорится, не более.

— Так вот, пока историей описан, и то не совершенным образом (за досадным отсутствием писателей) единичный случай задвоенности, миновавший теоретические рубежи.

Арт глазел в глубины ультрафиолета, не моргая:

— Надеюсь, это был не кот? Хотя я бы уже не удивился…

— Не кот. Парадокс задвоенности в том, что она возникает как демарш против того, что невозможно. Потому я и показала тебе ящерицу. Хвост отрастает в ответ на грубое вторжение. В отчаянных обстоятельствах словно бы открывается дверь, которой нет. Врата исхода, спасения, восстановления.

— Интересно. И куда открылись эти врата в тот самый единичный раз?

Она необычайно покойно и глубоко всматривалась в него:

— В тот самый раз несуществующую дверь открыл Леонар Тенар, он же Антелла, имя которого я взяла себе в производные. Тогда он создал меня, плазменный архетип аксионов и нейтрино, сосуществующих с родом WIMP. Кстати, темная материя сама по себе может представлять элементал параллельной Вселенной, где действуют похожие физические законы, но с другими частицами и силами.

Восприняв аббревиатуру, Арт принялся ее расшифровывать, машинально, от научного потрясения. Слабодействующие массивные частицы интересовали его вкупе со всей маловнятной теорией темной материи, увесистыми изданиями наводнявшими его комнату в роли настольного приложения к бытию, почти такого же значения, как исчитанная, в потертом переплете версия «Мастера и Маргариты». Дедов экземпляр, наследство, семейное достояние, 1992 года выпуска.

— Невидима и свободна, — молвила она, и он вновь почти перестал дышать, — такой я создана. Не Антеллой, заметь, а изначально. Антелла нашел способ, как обеспечить мне разумную оболочку в видимой и невидимой ипостаси. Свободную от всяческого разрушения и искривления.

Темнеющая Дева последовательно растворялась в ночном свете в башне меж звезд. Исчезали сполохи, благородные фиолетовые вихри, мглистые волны, не имеющие дна глаза, губы с недосказанностью Джоконды, алая россыпь кристаллов вместе с браслетами.

Когда от нее не осталось ничего, кроме голоса, темнота проговорила:

— И главное. Вчера ты создал иную реальность в ответ на возмутившие тебя требования. Ты не выполнил их условия, и ты выиграл поединок. Ты – победил.

***

Окружение блистающего великолепия, внеземное, надпланетное торжество света и сумерек – все это так впечатляет, лучшим образом не дает скатиться в посредственность.

Победитель, лежа в совершенном одиночестве под сенью звездного купола, пялил взор на Кассиопею, доискиваясь у нее, весьма со всех сторон просвещенной, до сути главного вопроса: как ему сподобилось забыться невиннейшим сном сразу после обретения статуса триумфатора? Кассиопея, похоже, знала многое, но не все. Интелла отсутствовала, будить ее не хотелось, слишком много сил положила WIMP-собеседница, не совсем последовательно выступая в роли укротительницы огня. Внеземной интеллект все же стоит периодически жалеть.

От смутной гелевой панели, висевшей над столом словно в отдельно взятой невесомости, метнулся вдруг пламенный вестник, плотной каплей, сгустком оживляющего неона канул в аккуратно оттопыренное ушко телескопа. Аппарат, имевший неизвестное Арту название «Atilea», повел антенной, как бы пробуждаясь, беззлобно загудел в тембре виолончели, совсем как «портной», снабдивший победителя эксклюзивной формой супергероя. Арт смотрел и слушал с сонной бесстрастностью: не иначе, великана запрограммировали на плановые наблюдения.

Увертюра смолкла, воспрянувший механизм заработал беззвучно, Арт видел, как кружатся настроечные плоскости, сверхтонкие линзы подстраиваются в тон полученной команде. Махина слегка колебалась, поворачиваясь, перестраивая расположение деталей, играя ими, как дитя конструктором. И все-таки дыхание у Арта слегка сперло, как справедливо выразился баснописец, скорее всего испытавший нечто подобное, когда объектив довольно прилично вытянулся чернеющим хоботком. Прямиком к его лежанке, очевиднейшим образом приглашая к просмотру чего-то явно потустороннего, захватывающего, пока никто не заметил и не влепил выговор.

Арт подумал вежливо, как и всякий воспитанный человек на грани выпуска из академии, что это чистой воды космическое совпадение. Нечеловеческий фактор. Аппарат мило перепутал его с хозяйкой, предоставившей ему самое почетное место и коротавшей ночь где-то в кельюшке. По какому типу произошло аппаратное заблуждение, сказать сложно, поскольку исходные параметры сущностей никак не совпадали, хотя бы в плане внешних достоинств, роста, обхвата талии, обхвата выше и ниже талии и прочих нюансов, не считая IQ, без претензий на превосходство.

Хоботок терпеливо подождал и, воспроизводя привычное жужжание, внушительно продвинулся, как бы намекая, что в следующий раз конечной точкой станет оторопевшая глазница несговорчивого гостя.

Не нужно отличаться умом и сообразительностью, чтобы понять, что «Atilea» приготовилась транслировать нечто, уже появившееся расплывчатым фокусом в глазке гигантской призмы. В смысле, здесь, наверное, так принято: путникам предоставляют все возможные бонусы, от парада планет с маковыми бубликами до иссушенной флоры в подушках и улетных зрелищ в объективе. А потом – его ведь позвали, прямо сквозь линзу с набиравшей резкость картинкой. Позвали по имени.

У Арта восстали волосы на предплечьях под футболкой, когда он услышал несшийся неведомо откуда (никак не из смежного помещения) бесплотный, но дивно живой шепот. Неведомый голос выдохнул его имя и опал, рассыпался на эхо, произведшее самые доброкачественные мурашки. В голове проскочила идея, что аппарат все это время подслушивал их беседу (непреднамеренно, исключительно как предмет интерьера), и таким особо персональным образом проявляет истинно небесное радушие.

Честно говоря, боязно стало, что сейчас, откуда ни возьмись, вылезет какая-нибудь хвостатая задвоенность реальности или личности и даст жару и ему, и всем, кто напросился… какая-нить биполярная консистенция, заскучавшая в неведомом…

Отвергнув боязнь под предлогом того, что здесь – точно не палата номер шесть, хоть всем известно его имя, он встал и приник к глазку, который услужливо поднялся и тонко маневрировал, избегая возможности угостить гостя синяком во все зрение.

Глава 5. Одним глазком, туда и обратно

Отчего-то совсем не чувствовалось, что он стоит в парящей башне подле телескопа, осененный задумчивой Кассиопеей.

Напротив, слегка озадачивала горизонтальная позиция, песок под руками. Слежавшийся от времени и космических температур, мелкий, холодеющий, как бывает в прохладе ночи, шуршащий песок. Совершенно неосознанно он повел руками вдоль тела, чертя пальцами и локтями что-то вроде крыльев бабочки или ангела. И когда руки вернулись назад, а потом медленно приняли распятое, распростертое по сторонам положение, опомнился и всерьез уверовал, что это уж точно симуляция.

По обеим сторонам тянулась тускло-песчаная пустыня цвета затененного, поблекшего золота. Дышалось почему-то не вполне вольно, видимо, от неожиданности, или лежачее положение было не совсем ловким. Провалился в сон у телескопа? Или это – хвост ящерки, который следует неведомо как отщипнуть?

Кисти сжались как ковшики экскаватора, пальцы ощутили сыроватую плотную поверхность, сминавшуюся под силой проникновения, крошившуюся в самый обычный песок. Почему-то не имея власти встать или перевернуться, он зачерпнул горсть и оторвал руку – удостовериться, что это действительно мелкая субстанция, уже начавшая выветриваться между пальцами. Вовремя одумался, поняв, что благополучно запорошит себе глаза, ставшие самым активным органом на сей миг. Рука бухнулась справа от тела, увесисто-мускулистая, странно налитая. В любом случае, он уверен, что в данный момент это вовсе не земной субстрат, и бледная пустошь – явно неземного дизайна. Симуляцией, если откровенно, больше не пахнет, а дышать становится все тяжелее. Расширив грудную клетку, он одним движением выпрямил шею и слегка отвел назад голову. И замер.

Высоко-высоко над ним спали чьи-то глаза, по тону плотно прикрытые веки походили на окружающий песок, с более сгущенным желтоватым отливом, возможно, из-за восходившего неизвестного светила, отрешенно обеспечивавшего какое-никакое ночное благоустройство. Резкости в собственном взгляде Арту отчего-то не хватало, словно на него надели линзы с особой кривизной, он не разбирал ни лица, маячившего над пустыней, ни сопровождающего, положенного всем лицам туловища. Одни огромные, продолговатые, словно выдолбленные в камне глаза, которые, словно опомнившись и почувствовав его внимание, весьма медленно раскрылись.

***

«Поднимите мне веки», — нейтрально пронеслось в голове… не пристало поминать такое всуе… и закончится ли этот морок, если посоветовать ему «сгинь»?

Зрачки, висевшие без соседства лица и тела в манере улыбки Чеширского кота в паре миль от него (по предварительным ощущениям), почти не отличались по восприятию от того, что он уже приметил. Светло-бежевые, чуть озаренные плывшим мимо желтым карликом, который, похоже, начал палить интенсивнее, обогревая огромные, словно ослепшие зрачки, в конце концов загоревшиеся огнем силы полуденного солнца. Похоже, но отнюдь не слепяще, подумал Арт отрешенно. И не дрогнул, не похолодел, вдруг осознав со всей ответственностью, что мимолетный карлик тут не при чем, и глаза сияют исключительно изнутри своей сути и по своей же прихоти.

Весьма уместным было встать, отряхнуться и учтиво наладить партнерские связи, как он умел. Объяснить если не межгалактическим Интерлангом, то хотя бы пристойным языком тела, что он не при делах, не командирован, заброшен сюда, в приятной консистенции пески случайно, по шалости аппаратуры, ничего не имея предосудительного за душой. Возможно, попал не туда, даже без оружия и намерения завоевать этот покрытый барханами дивный мир. На первооткрывателе, видно без оптики, лишь безобидная геральдическая майка о скоромных рукавах и нечто смахивающее на шорты туриста, но не шорты. Остальное, в том числе удостоверяющие документы, осталось в багаже, а багаж остался на Земле. А Земля – в рукаве Ориона… как-то так…

Голова легонько покруживалась, и лежачее положение не спасало от плавной круговерти в разуме. Дыхание плотно перехватывало, встать не получалось, руки шевелились слабо, а проверить наличие ног даже мысль не пришла. Приковав взгляд к наращивающим сияние глазам, он наивно щурился, скорее всего, с «открытым забралом». Не хватало воздуха, что скрывать. Сложно предположить, что может произойти, чисто теоретически, да и технически, после того, как вышние глаза найдут его.

Они нашли. Причем резко и сразу, набрав достаточно мощи, и тогда к ярко-солнечному великолепию прибавилось торжество оранжа, вначале тусклое, перешедшее в неистовую лазерную феерию. Цвет молнирующей фуксии выражал то ли жгучую ярость, то ли вспыхнувшее удивление, то ли нечто иное, жарко непостижимое. Кто что узрит, опять же как на оригинале Джоконды. Констатировав, что эта почтенная синьора слишком впилась в его мышление, и порядком обомлев от зрелища, Арт отчаянно кашлянул, в знак бессилия и самых добрых намерений.

Непонятнее всего было то, что глаза, кажется, еще и приблизились. Оцепенев от оптической иллюзии, Арт не моргал под накрывающей промораживающей чернотой, видя только лучистый глянец гигантских зрачков. Что-то их затуманило, быть может, испарение, сумеречная кисейная дымка, ведь наличие атмосферы было очевидным. Он кашлянул еще раз, легкие вздумали сопротивляться.

Пылающие неизвестностью прожекторы расплывались миражом, и рядом проступил вдруг темнеющий озабоченный взор, очень напомнивший человеческий, без лазера и солнечных дополнений. Арт узнал Интеллу, но не успел обрадоваться.