Расплата из прошлого

Многие совершают такие поступки, о которых потом жалеют. Но не все понимают, что к ним вернулось то, что они однажды бросили в пространство. На вопрос «За что мне такое? Живу, ничего плохого никому не делаю?!» есть ответ — зло всегда возвращается. Вы уверены, что честны перед самим собой? Подумайте, может, чего и вспомните. Конечно, заполучить порчу можно и случайно. Но так ли это? Ничего не бывает случайно, поверьте. И «чужая» порча становится вашей, потому что к этому были предпосылки. Возможно, эти рассказы помогут не совершать ошибок, чтобы потом не уворачиваться от виражей бумеранга, которые очень непредсказуемы. В книге описаны реальные истории реальных людей.

Не верите в колдовство? Это не значит, что его нет. От всей души желаю вам, дорогие читатели, чтобы ваши пути с колдовством никогда не пересекались.

Из рассказа «Букет из преисподней»

«У преисподней всегда одно условие — жертва за это наказание — жизнь „исполнителя“, вырастившего эти розы. Но нередко преисподняя принимает откуп — подмену, замену. Это значит, что вместо себя „мститель“ может продать душу своего кровного родственника. Это могут быть: сын, дочь, внуки сестры, братья, мать, отец и так далее — потомки. „Продают“ и друзей. Бывает, что удается „выкупить“ проданную душу из адова плена. Главное вовремя понять, что это проданная душа, что может привести, в том числе, и к сильнейшему психическому расстройству. В последнее время участились обращения к колдунам за наказанием виновного в гибели родных, близких, любимых. Люди не жалеют средств, лишь бы тот, кто причинил страдания, тоже страдал или вовсе исчез с лица Земли. Это все потому, что зачастую виновникам удается избежать наказания по Закону: выкупились, откупились, родственники высоких чинов и так далее. Но те, кому причинили боль, тоже чьи-то родные. И каждый, кто убил, задавил и так далее, но остался безнаказанным, должны помнить и понимать, что пострадавшим совсем необязательно нанимать киллера с пистолетом или снайперской винтовкой. Пострадавшему, жертве достаточно тихо прийти к колдуну и к каждому виновнику, избежавшему наказания, могут прийти с букетом из „преисподней“».

Когда мне было шестнадцать лет, я получила письмо от отца.

В письме он написал такие строки: (цитирую)

«…хоронить не поеду, боюсь, что у меня появится желание воткнуть ей в грудь осиновый кол. Видно, ей мать (моя бабушка — примечание автора) своё чёрное колдовство передала, когда умирала. Твоя бабушка была колдуньей, если ты этого еще не знала. Дочери замуж не давала выйти, потому что передать ей своё колдовство хотела. Передала или нет, не знаем. Братья тоже интересовались, так как одна она (сестра отца — примечание автора) в тот вечер заходила в комнату к умирающей матери. Скорей всего ей и передала…».

Не знаю почему, но на это письмо отца я не ответила. Слова о передаче колдовства не восприняла. Меня не сильно расстроило известие о смерти тётушки. В силу возраста, и потому что мы уехали из этого города, когда мне было одиннадцать лет, до сердца не дошло. Не зря же пословица народная гласит: «С глаз долой — из сердца вон». С ней мы почему-то не переписывались. Моя мать ни с отцом, ни с ней не общалась вообще. У неё какие свои обиды были на эту семью. Позже в памяти не раз всплывали слова из письма отца о том, что бабушка была колдуньей. И происходило это в периоды, когда я в гневе выпуливала какие-либо мерзости, вроде «…чтоб тебя…» в адрес какого-либо человека или даже животного, и с ним что-то происходило. Необязательно фатальное, но происходило. Вот ведь…

Уже позднее, будучи взрослой, я поняла всю мерзость своих «выпуливаний» и драматические последствия таких посылов. Из-за угрозы насмешек надо мной, я никогда нигде не озвучивала слова отца о том, что бабушка была колдуньей. Времена не те были, чтобы такую правду в люди выносить. Засмеяли бы — это в лучшем случае. Уже позднее я узнала, что моя прапрабабушка (по линии отца) была таборной цыганкой и сильной колдуньей. Этим объясняется моя любовь к цыганам и всему что с ними связано. Прабабушка была двойной помесью и колдуньей. Бабушка — тройная помесь, тем не менее — сильной колдуньей, а отец — многонациональная помесь.

Мне досталась лишь небольшая частичка от степных и вольнолюбивых предков: петь цыганские песни, плясать цыганские танцы, играть на гитаре, слух и голос — все от них. Моя мама была украинкой — певучая национальность. Много лет спустя, я сопоставила, связала и поняла, что продолжательницей своего дара бабушка выбрала меня. Вспомнила лето шестьдесят четвёртого. Тогда мне было семь лет, и я многого не понимала, но хорошо запомнила ту, очень светлую летнюю ночь. Дом был пятистенок. Кровать бабушки стояла у печи, сторона которой была и стеной комнаты. Тёплое местечко. Помню, как бабушка умирала и всё подзывала меня к себе, прося подать ей кружку с водой. После третьей попытки бабушки подозвать меня, моя тетушка вывела меня из дома. Как я поняла позднее, бабушка хотела передать колдовство. Не получилось

Где-то на заре замужества

Лето. Зелень. Жарко. В тот день муж приехал на обед. Работал он в совхозе водителем на молоковозе. Жили мы в большом селе — центральной усадьбе совхоза. И поскольку муж работал в совхозе, нам дали часть дома: большая комната, кухня, тамбур и даже крылечко было. В придачу небольшой огородик и сарайчик. Так вот, вывез он утреннее молоко с фермы и приехал отдохнуть. Пообедав, прилёг на диван и уснул. Я помыла посуду и, зашторив все окна и включив телевизор, прилегла и задремала. Послышался стук в окно на кухне. Не знаю почему, но мне он показался неестественным каким-то.

Стало жутко. Я встала и на цыпочках двинулась в кухню. И хотя я знала, что на улице полдень мне казалось, если я отодвину штору, то увижу темноту. Стало так жутко, что хотелось побежать назад и разбудить спящего мужа. Но меня удержала мысль о том, что тот, кто постучал в окно, мог услышать мои шаги. Я подкралась к окну. Буквально на пару миллиметров отодвинула штору, чтобы посмотреть, кто прервал дневную дрёму. Перед окном стояла высокая худая женщина, одетая во все чёрное. Вместо лица у неё было круглое белое пятно.

Мне стало жутко, как будто за мной пришла смерть. Я старалась дышать через раз, чтобы она меня не обнаружила. Мысленно задала ей вопрос, что ей нужно. И где-то на телепатическом уровне услышала ответ, что она пришла посмотреть, готова ли я. Я испугалась так, что внутри все похолодело. Если она говорит о смерти, то мне ещё рано, я молодая, чтобы умирать. Женщина повернулась и пошла к дому соседки, тёти Нади. Я смотрела ей вслед. Было лето, а я слышала скрип снега у неё под ногами.

Женщина подошла к дому соседки напротив и постучала в окно. Я увидела, как створки окна распахнулись, и тётя Надя выглянула в окошко. Затем рукой показала на мой дом. Я словно прилипла к стенке у окошка и слушала. Скрип шагов всё ближе и ближе. У окна затих, и я услышала: «Не бойся, внучка, это я…»

Вижу, ты ещё не готова услышать, понять и принять…» И снова скрип удаляющихся шагов. Я выдохнула. Спина была мокрая от страха. Сердце колотилось. Доплелась до дивана. Очнулась, или проснулась оттого, что меня позвал муж. Так и не поняла, сон это был или явь. Мужа не стала спрашивать, он спал и вряд ли что видел бы, даже если это было наяву. Рассказывать ему не стала. Я поняла, что приходила моя бабушка-колдунья. И потом, когда я заходила в жизненный тупик, она (всегда во сне) помогала мне своими рекомендациями и советами. А нередко и предсказаниями. Но всё это происходило как-то загадочно — мыслеформой. Иногда, конечно, что-то делала мне в помощь. Как я позднее убедилась, когда меня долго и незаслуженно обижали. Но чернокнижничать никогда не предлагала. Наверное, и правда, запретили ей.

Когда мне исполнилось семнадцать с половиной лет, я решила начать самостоятельную жизнь. Правда тогда ещё не решила, чем буду заниматься, хотя профессия у меня уже была. Я закончила культпросветучилище и курсы киномехаников, которые «прилагались» к обучению в училище. Затем благополучно отработала практику, получила диплом и «корочки» киномеханика второй категории. Но случайная встреча определила мою дальнейшую судьбу. Жили мы в деревне недалеко от районного города, у бабушки — матери моего отчима, куда мы переехали в марте тысяча девятьсот семьдесят пятого с Севера. Мне почему-то было неуютно у неё. Хотя нужно отдать должное — она была добра ко мне, не обижала. Однажды я пошла по воду к колодцу и встретилась там с девушкой из соседнего дома. Она работала в районном городе на швейной фабрике. Предложила и мне устроиться к ним.

Я не раздумывала. Хотелось уехать из деревни. Устроилась на фабрику ученицей швеи. До восемнадцати лет оставалось два месяца, а потом меня посадили бы на какую-нибудь операцию пошива — на фабрике шили зимние и осенние пальто. Месяц я ездила в город из деревни. Уставала, конечно: рано вставала, поздно возвращалась. И однажды мы со своей соседкой решили снять комнату на двоих, чтобы не ездить. Решили — сделали. Уже не помню кто нам посоветовал сходить к одной пожилой женщине — для нас молодых она была такой. У неё был свой частный дом недалеко от фабрики — метров пятьсот всего.

Мы пришли к ней. На мою подружку она взглянула мельком. А на меня пристально минуты две смотрела, напоминая мне ведьму (панночку) из нашего советского ужастика под названием «Вий». Провела в дом. Ничего так, ухоженный. Поговорили. Согласилась взять нас на постой. Не за деньги, а за помощь по хозяйству. Нам это было на руку, так как у меня заработки ученические были — маленькие. Едва на поесть хватало. Не говоря уже о покупке каких-либо вещей для себя. Но я не заостряла на этом внимания, поскольку не была избалована нарядами от дизайнеров — устраивала та одежда, в которой я ходила. В общем, приняла нас наша квартирная хозяйка, и стали мы жить-поживать, огороды копать, полы мыть, подметать двор и так далее. Прямо как бабушкины внучки. Подружка моя вскоре дала дёру обратно к маменьке в деревню — там её так не загружали работой. А я осталась. Привычная, не белоручка — у нас всегда хозяйство было немалое: огород, скот, куры, теплицы, парники.

Тёте Саше (хозяйке) было пятьдесят два года, а мне она казалась очень пожилой. Меня она не обижала. Кормила-поила, и даже одежонку кое-какую справляла. Я счастливой была — уют, забота обо мне, работа нормальная и, хоть и небольшая, но собственная зарплата. Ещё и гордилась — в деревню несколько раз из города продукты и арбузы возила. Но не задерживалась там. Обратно спешила. Туда, где мне было теплей и уютней. В заботе, работе я не заостряла внимание на том, что к тёте Саше часто захаживали люди. Приходят, уходят. Все как-то мимо меня проходило. Однажды мы с ней сидели в кухне и чаёвничали. В дверь постучали. Вошла женщина. У неё было перекошено лицо. Тётя Саша сказала, чтобы она присела на лавку у двери, и что займётся она ею, как только допьёт чай. Закончив чаёвничать, подошла к женщине и, внимательно посмотрев ей в лицо, спросила: «Свекровка конфетой угостила?» «Да», — тихо ответила женщина и заплакала. Тётя Саша увела женщину в свою таинственную недвижимость за плотным забором в глубине участка, куда мне без неё вход был категорически запрещён.

Я вознамерилась пойти следом, но тётя Саша жестом остановила меня, сказав мне: «Успеешь ещё, насмотришься». Я вернулась к столу. Вскоре тётя Саша вернулась. И как ни в чём не бывало, села чаёвничать дальше. Вскоре история повторилась. Только пришла женщина, у которой судорогой свело правую руку. Тётя Саша спросила: «Что „плюшку“ померила?». И получив утвердительный ответ, увела женщину туда же, куда водила и первую. Я тогда уже знала, что «плюшкой» в деревнях называли курточку из бархата.

Я не раз попыталась задать вопрос, как она узнает о том, что кто ест и надевает. Но она пресекла моё любопытство, сказав: «Придёт время, ты и сама будешь понимать и видеть». Слова эти для меня были трудной загадкой. Как-то пошли мы с тётей Сашей на городской рынок. Идём, разговариваем. Я обратила внимание на пожилую женщину. Даже не пожилую, а старушку, как мне тогда показалось. Мне восемнадцать и все, кто старше тридцати лет, для меня были старые.

Так вот, старушка веником подметала тротуар. Я посмеялась над ней: «Она что, сумасшедшая?» Но тётя Саша жёстко одёрнула меня, сказав, что эта старушка — колдунья. Веником она не подметает, а наводит порчу на обездвиживание, и хорошо, что она не услышала мою насмешку. И добавила: «А то пришлось бы мне из-за тебя с ней повоевать». Я не поняла смысла сказанного и спросила, как это — воевать. Она ответила: «Придёт время, узнаешь, что и как». Немного забегая вперёд, скажу, что вот такие резкие одёргивания приучили меня не задавать много вопросов. И, действительно, пришло время, когда я получила ответы на все заданные мной вопросы тёте Саше. Но это было потом. А до тех пор…

Как-то раз с утра мы попили чай, и она предложила мне покормить её поросёнка. Я удивилась — я же помогала ей по хозяйству и поросят не было. Я слышала, что где-то что-то хрюкало, но всегда думала, что эти звуки идут из свинарника соседей. Она повела меня в пристройку — ту самую таинственную жилплощадь за забором в глубине участка, которая всегда была под замком и влекла меня. Мы вошли. Тётя Саша подтолкнула меня к какой-то двери в глубине пристройки. Любопытство сменил лёгкий страх. Не скажу, что я пыталась справиться с ним, но боялась и шла. Темновато как-то. Тётя Саша обошла меня вокруг и подойдя к обозначившейся в полумраке двери, застучала замком. Открыв дверь, жестом пригласила меня войти. Это был небольшой хлев. Горел свет.

Она повела меня к клетке, в которой, по её словам, находился поросёнок. Каково же было моё удивление, когда я увидела огромную свинью. Веса в ней было килограммов триста. Я не сдержалась от удивления: «Ничего себе поросёночек!» — воскликнула. Силу моих эмоций словами не передать. Тётя Саша жестом показала мне путь к выходу. Вышли молча. Боковым зрением я заметила, что в хлеву есть несколько небольших клеток с маленькими поросятами. Заметила и насест, на котором восседали с десяток черных кур. На выходе из хлева висело большое круглое зеркало. Тётя Саша велела мне посмотреться в это зеркало. Зачем, мне было непонятно. Но я уже поняла, что лишних вопросов тёте Саше задавать нежелательно. Вошли в дом, и тётя Саша подала мне веточку какого-то растения и велела подержать. Забрала обратно. Все. Что все это значило, она не объяснила. На следующий день мы, как обычно утром, сели чаёвничать.

И тут тётя Саша мне выдаёт, что она колдунья и вчера проверяла мои способности. Сказала и то, что свинья эта рожает ей поросят, которых она использует потом в качестве объекта для относа и переноса снятой порчи. Мне она поведала, что у меня огромные колдовские задатки. Она сразу определила, что моя бабушка была колдуньей. Определила и то, что колдовство мне не передавалось. Но знала — бабушка найдёт способ, как передать мне своё умение. А опыт — дело наживное. Я спросила, как она это все определила. Она рассмеялась: «свинья разоткровенничалась». Оказывается, тётя Саша меня первую и последнюю повела к этой свинье.

Тётя Саша предупредила меня, что в моих словах негативная сила большая, и, если я обдуманно, осознанно и неосторожно бросать их в людей, много беды наделаю. Кроме того, она мне сказала, что и в руках у меня сила большая.

Нет, не целительская или экстрасенсорная, а разрушительная. В этом я уже потом, в течение своей жизни убеждалась и убеждаюсь. Она сказала мне, чтобы я училась управлять своей силой и эмоциями. А вот как научиться управлять, не сказала. На мой вопрос, может ли она меня научить чему-либо, ответила, что я ещё не готова принять колдовскую силу и знания. Придёт время и всё само собой образуется, все и совершится. Но велела не ждать этого намеренно, а жить своей жизнью. Придёт срок — всему и научусь. Вскоре я уволилась с работы и уехала от тёти Саши домой. Затем вышла замуж. И как-то стали забываться её слова о колдовстве. Навещала я её несколько раз. Она принимала меня, как родную. Но о колдовстве разговора больше не заводила. Теперь я понимаю, мудро поступала — не провоцировала меня в моих желаниях и эмоциях. Она же мне все сказала тогда, в моем девичестве. Зачем повторяться…

И вот мне двадцать два года. У меня уже двое детей. Тогда я и не помышляла о том, что моя судьба затащит меня в колдовскую рутину. Младший сын от рождения до двух месяцев крикун был. День, и ночь не давал покоя. Мы со свекровью по очереди с ним шагами квартиру мерили. Однажды свекровь пошла гулять с внуком. Она страдала бронхиальной астмой, и я всегда напоминала ей, чтобы она не забывала брать с собой ингалятор. Особенно когда с внуками гулять идёт. Напомнила и в этот раз. Больше двух часов они никогда не гуляли. А в этот раз через два часа она не появилась.

Я заволновалась. Три часа нет, четыре. Я запаниковала, потому что с ней мог случиться приступ в любом месте и в любое время. Выскочила на улицу, а куда бежать? Шла одна из соседок, сказала мне, что видела, как моя свекровь с коляской шла в сторону нашего центрального села, которое находилось в километре. Я была в шоке. Куда она пошла? Я побежала по дороге. Вскоре увидела её. Она спокойно шла с коляской обратно. Напряжение спало, и я расплакалась. Свекровь любила меня как дочь. Еле успокоила. Она рассказала мне, что ходила к местной знахарке показать своего орастого внука.

Та что-то пошептала, поплевала и сказала — если до четырнадцати часов следующего дня он хоть раз заорёт, то прийти к ней снова. Но мой сын проспал ни разу не просыпаясь. Мы несколько раз подходили и проверяли, дышит он или нет. С тех пор он больше не орал. Я решила отблагодарить знахарку. У свекрови и свёкра были корова и пасека из четырнадцати ульев. Пасекой занимался свёкор. Взяла я банку молока, литровую банку мёда, денег чуть-чуть и пошла к знахарке. Постучала в калитку. Знахарка вышла. Во двор не пригласила. Я ей сказала, кто я и зачем пришла. «Знаю я, кто ты! И чего ребёнка ко мне тащили? Сама колдунья, все умеешь» — ошарашила меня. Я спросила, с чего она взяла, что я колдунья.

«Вижу» — сказала. И повернувшись, пошла во двор, давая понять, что рандеву закончено.

Так я в очередной раз услышала, что я — колдунья. Я не ощущала в себе этого качества. Но понимала — если знающие люди часто говорят мне об этом, значит так оно и было. Прошло полгода. Долго в декрете не сидела. Свекровь оставалась с внуками, а я вышла на работу. Ездила в районный город, до которого было восемнадцать километров. Работала в смену и после дневной успевала на последний автобус. В тот день сменщица задержалась, и я на автобус опоздала.

Стояла на остановке и думала о том, как сообщить домой, что я опоздала на автобус и придётся заночевать на работе. Пошла на вокзал и попросила позвонить соседке. У неё был телефон, и мы его все записали. Вот и понадобился. Я попросила соседку передать свекрови, что я останусь ночевать на работе, так как на попутках я опасалась ездить. Была уверена, что соседка передаст то, о чём я попросила. Я вышла из вокзала, чтобы пойти на работу. И тут меня окликнул женский голос.

Я повернулась и увидела свою бывшую хозяйку, тётю Сашу. Обрадовалась. Сказала ей, что не на чём ехать с работы домой, что пойду ночевать на работу. Про «ночевать на работе» я просто так сказала. Была уверена, что она пригласит меня переночевать к себе. Так и вышло. Подошёл городской автобус, и мы поехали к ней. У неё дома я увидела за столом мужчину. Это был брат тёти Саши. Помыв руки, мы присоединились к нему чаёвничать. Разговоры о том, о сём. Я рассказала тёте Саше про своё житьё-бытьё. Брат тёти Саши пристально смотрел на меня. Я не выдержала и спросила, чего он так смотрит на меня. В ответ он лишь усмехнулся. И повернувшись к сестре, сказал: «То, что нужно»

Я удивлённо смотрела то на тётю Сашу, то на её странного, для меня, по крайней мере, брата. «Дядя Коля» — сказал он мне. Меня представила тётя Саша. Дядя Коля встал, и сказав, что ему пора, засобирался. Мы пошли его проводить до автобусной остановки. На обратном пути я попыталась расспросить о дяде Коле, но тётя Саша оборвала мои попытки. Она вообще была резкой женщиной. Мы уже собрались спать, когда она мне сказала, что её брат очень сильный колдун, каких в России по пальцам одной руки можно пересчитать. Ему нужна ученица. Он приехал по её просьбе, потому мы с ним встретились. И ещё она мне сказала, что на остановке автобуса она неслучайно оказалась. Она меня ждала. Знала же, где я работаю. Позвонила и узнала в какую смену я работаю, когда приедет её брат. Встретила. А дальше… Впрочем, я и сама догадалась, что мы не просто так встретились в тот вечер. Вот так произошла моя первая встреча с одним из самых сильных колдунов России. Думаю, что ошибусь, если скажу, что одним из самых сильных колдунов на Земле. А тётя Саша достала из своей шкатулки сюрпризов ещё одну неожиданность. Сказала, что он решил взять меня в ученицы. Я была в шоке.

Спросила, почему он выбрал меня. Она только усмехнулась в ответ: «Ему видней. Твоё дело, согласиться или отказаться». Тогда я не могла решить, нужно мне это или нет, но представить себя колдуньей не могла. Тётя Саша вдруг сказала: «Твоя бабушка не зря к тебе приходила. Хотела она тебе своё колдовство передать во сне, но ей не дали. Кто и почему, не спрашивай. Только колдовать, как твоя бабушка, тебе никто не позволит. Помогать советами и рекомендациями она тебе будет. Ответы для тебя будет искать. Но передать уже ничего не сможет. Закрыли ей этот путь. Другому колдовству учиться тебе брат предложил. Торопить тебя никто не будет. Придёт время, сама придёшь».

Откуда она про визит бабушки узнала, я догадалась. Я с трудом переварила всю эту информацию и до утра не уснула. Впадала в дрёму, и сразу дядя Коля снился. Просыпалась. Нет, не в холодном поту, конечно. Просто просыпалась. И все думала, нужно ли мне это — учиться колдовать. Вставал передо мной образ бабушки во всем чёрном. Мне не хотелось ходить в чёрном. Мысли молодости — неустоявшиеся мечты и мысли. Так ничего я в тот вечер и не решила. Но жизнь…

Как я уже писала, мне предстояло определиться хочу я или нет становиться колдуньей. Задатки, почва, способности — все это присутствовало, что подтверждали знающие люди. Но мне некогда было решать эту дилемму. От мужа я ушла с двумя маленькими сыновьями и мне нужно было их растить: кормить, поить, одевать — воспитывать. Дали мне от работы комнату в коммуналке тринадцать и восемь десятых кв. м. и пять семей впридачу. Дружбы не получилось. Я скупа на дружбу, а им очень хотелось обо мне всё знать. От меня ничего узнать не удавалось и они строили догадки, делали свои выводы, рождали и распускали сплетни. Но, как я уже писала выше, у меня была прививка от сплетен, которую мне в детстве «сделала» одна очень хорошая женщина.

В общем, как и везде в коммунальном пространстве были и хорошие соседи, и такие, которых видеть хотелось всего лишь раз — в гробу в белых тапочках. Одна мудрая женщина научила меня не слышать сплетни, обсуждения и осуждения. Я научилась и это часто помогало мне в жизни. Одна замужем — но чванливая и высокомерная, другая — пятидесятишестилетняя старая дева с. Эта дева страшная была. Я знала, что за глаза её называли «красотуля». На весь мир обиженная была за женское одиночество. Они на её ахи и вздохи по поводу неустроенной личной жизни внимания уже не обращали. Но любой её бзик обмусоливали на кухне часами. И тут в их серых коммунальных буднях появилась я. Все разом на меня и переключились. Они как по графику меня доставали. А «красотуля» от скуки — уже на пенсии ведь, больше всех старалась. Год я терпела их укусы. Особо не связывалась, так как любые мои противодействия вызывали у них ещё большее желание меня тиранить. На втором году прорвало. Не стану описывать, как я им ответила на все их выпады, но четверо моментально включили тормоз.

А вот «красотуля» угомониться не хотела. Не пропускала ни одной возможности подколоть меня, осмеять. Ведь она же материально обеспечена. У неё не было ни мужа, ни детей, ни родных — деньги на себя тратила. А я одна с двумя сыновьями, да на двух работах. Можно и посмеяться, чего там. И однажды она меня вывела. Мы были в кухне. Я варила вермишель, а она сидела за своим столом и смачно ела котлету. Наверное, думала, что я слюной подавлюсь. Как всегда, чем-то меня зацепила, я ответила. Не давали им покоя моя гордость и малоимущее материальное положение. Или она слабее себя меня увидела. Доев котлету, она подошла к раковине и стала мыть тарелку. Я услышала, как она меня назвала нищенкой, да ещё и убогой. Я могла бы не реагировать вовсе. Но именно в тот момент что-то щёлкнуло, и я не сдержалась. У неё на столе лежало зелёное яблоко. Я молча подошла и взяла его. Она опешила и застыла в ожидании, что будет дальше.