Жорж Роденбах – поэт безмолвия

Париж! Люксембургский музей с его дивным портретом работы Леви-Дюрмера! Бульвар Бертье со скромным домиком, где Ж. Роденбах жил последнее время и где он скончался! Кладбище Pere-Lachaise с его могилой! Современное французское искусство, которым он сильно интересовался! И, наконец, его осиротелая семья, верная жена и сын, которые живут только памятью о нем!

Когда я приехала в первый раз в Бельгию, меня интересовала эта страна только постольку, поскольку она имела отношение к любимому поэту. Правда, со временем в другие мои приезды в Бельгию, когда я уже изучила эту маленькую страну, меня интересовали в ней и ее прошлое, и ее настоящее, и древние памятники, и живая, кипучая жизнь современных бельгийцев. Но сначала и всегда впоследствии на первом плане все же стоял Ж. Роденбах с его поклонением Фландрии. Я ходила по Генту и Брюгге, отыскивала все музеи, церкви, памятники, улицы, которые упоминались в его произведениях или которые играли какую-либо роль в его жизни. Малейшие детали города Брюгге всегда оказывали на меня глубокое впечатление, и ничто не нарушало того настроения, которое я получала от чтения романов и стихов Ж. Роденбаха.

Пусть другие туристы не видят многого и находят Брюгге непохожим на представление, сделанное о нем Роденбахом, но это уже их собственное дело; это касается их души, может быть, слишком далекой от всей этой обстановки и не могущей уловить всех нюансов. Но узкие, извилистые улицы, старинные дома с черепитчатой крышей, музеи и церкви, башни и тихие каналы, при всем этом унылый колокольный звон каждые четверть часа, – все, что мы чувствуем в произведениях Ж. Роденбаха, все это мы находим в Брюгге! Прежде всего эта знаменитая башня, Беффруа, которая имеет такое огромное значение в его романе Le Carillonneur, словно охватывает вас, если вы войдете в нее и начнете подниматься, сначала в полной темноте, затем уже при свете… Сколько бы раз я ни взбиралась на ее высоту и ни рассматривала с высоты этот расстилавшийся внизу город, мою душу всегда охватывало настроение стихов Ж. Роденбаха. Все герои его романов представлялись живыми существами, и мне казалось, что Ж. Борлют сейчас заиграет на этом оригинальном инструменте колоколов, который стоит там наверху, а Годелива и Барбара, как различные девушки, олицетворявшие две расы бельгийцев, жадно заслушаются, там внизу, этой мелодией колоколов. Гюг Виан, из Мертвого Брюгге, уже совершает свою обычную прогулку вдоль тихих каналов, заходит в церковь Notre-Dame, куда привлекали его знаменитые гробницы Марии Бургундской и Карла Смелого, и удалится затем в сторону Бегинажа, Озера Любви, воспроизведенных с такими мельчайшими подробностями Ж. Роденбахом.

Можно подумать, что живешь, так сказать, в произведениях поэта, точно все его герои покинули книги, приняли на этот день телесный образ и находятся здесь, среди нас, в этих узких улицах, в этих остроконечных домах, и уже прерывается всякая нить жизни и действительности, или, просто, выдуманные им произведения становятся настоящей действительностью!

А затем Гент! С каким волнением всегда отыскивала я этот мрачный коллеж св. Барбары, этот высокий трехэтажный дом, суровый на вид, с массивными, глухими воротами, сыгравший такую большую роль не только в жизни Ж. Роденбаха, но и многих других бельгийских писателей. Затем я шла к стенам университета, где Ж. Роденбах, еще юным, жизнерадостным студентом, мечтающим о славе и любви, слушал лекции. Наконец, гентские Бегинажи, Большой и Маленький, возле которого рисуется с 1903 г. памятник поэту работы Ж. Минна.

Когда я была в последний раз в Генте, перед самой войной, один из молодых бельгийских писателей и почитателей Ж. Роденбаха, готовящий о нем большую книгу, Pierre Maes, показал мне на одной из древних улиц небольшой домик, на берегу канала, где жил ребенком Ж. Роденбах, то окно, у которого он мечтал в сумерки… Кругом было тихо, ветви тенистых деревьев спускались к воде, в которой ничего не отражалось, кроме серых, несущихся облаков, – и мы оба молчали, погруженные в думы о Ж. Роденбахе, и точно для того, чтобы вывести нас из этого состояния, мимо нас, скользя, прошла монахиня, а в ближайшей церкви раздался печальный удар колокола…

Pierre Maes хотел непременно показать мне внутреннее устройство Бегинажа, которое мне не приходилось еще видеть… Мы отправились в маленький Бегинаж, куда часто заходил Ж. Роденбах к одной своей родственнице – бегинке. И точно следуя одной сцене из его романа Искусство в изгнании, мы проделали то же, что и его герой. Мы так же позвонили, так же вышла к нам навстречу привратница и, узнав, что мы хотим осмотреть Бегинаж, прислала нам старую бегинку. Она повела нас по коридорам: мы входили в столовую, где находилось несколько бегинок, затем в рабочую, приемную комнаты, наконец, в простую келью отсутствующей бегинки. Все было так, как описывал Ж. Роденбах, и мне казалось, бегинки из рассказов поэта ожили и окружают нас.

Но и другие города Бельгии представляли для меня огромный интерес; в Брюсселе оставались еще друзья Ж. Роденбаха, рассказывавшие мне каждый раз новые подробности его жизни. В тихом городке Фюрн, в июле, я видела процессию, которая описана им в романе Le Carillonneur После других городов: Малина, Куртрэ, Уденардена и пр. необходимо было побывать у моря, огромного широкого моря, которое он так обожал. На берегу его, в небольшой тогда деревеньке, затерянной в дюнах среди лачужек рыбаков, в Кнокке в скромной вилле с большой стеклянной верандой Жорж Роденбах писал свой роман Le Carillonneur в течение целого лета…

Париж, помимо вообще всемирного значения, притягивал меня, как один из крупных этапов моего паломничества за границей.

Большинство туристов, осматривающих Париж, заходит на знаменитое кладбище Pere-Lachaise, и помнит его огромное, прекрасное кладбище с массою красивых памятников, разнообразных цветов и венков из бисера. Если отправиться мимо могил Россини и Мюссе, с жиденькой ивой, затем подняться к главной часовне, откуда расстилается поразительный вид на Париж, повернуть направо вплоть до площадки с памятником К. Перье, то на узкой дорожке находится могила Ж. Роденбаха. Перед нами огромная серая глыба камня, причем один кусок как будто отвалился, возле него помещается бронзовый бюст поэта, с протянутой рукой, чудесно схваченными чертами лица поэта работы г-жи А. Бенар. Внизу на сером камне черными буквами написано:

Georges Rodenbach.

1855–1898.

Seigneur, accordez-moi cet espoir de revivre

Слова из его известного стихотворения!

На самом камне лежит несколько бисерных венков, восковые цветы под стеклом и распятие. Часто посетители, почитатели его таланта, оставляют там розы, фиалки, иногда визитные карточки.

Сколько раз, за все мои приезды в Париж, я ездила туда с розами в руках, с горьким сознанием непоправимой утраты!

Сколько раз с кладбища мне приходилось ехать на тенистый бульвар Бертье, к скромному кирпичному домику, с коричневой дверью, где он мечтал у окна, творил и где он скончался! У многих бельгийских современных писателей в памяти этот домик, где поэт так приветливо встречал их, ободрял и сочувствовал их юным замыслам…

После Люксембургского музея с его портретом, столь хорошо всем известным хотя бы по снимкам, лучше всего можно довольно близко подойти к Ж. Роденбаху теперь, когда его уже нет в живых, в уютной маленькой квартирке его осиротелой семьи, жены и сына, в их скромном жилище на окраине Парижа, где все дышит культом поэта… Я никогда не забуду моего последнего посещения их, за несколько дней до объявления настоящей войны… М-м Роденбах только что вернулась из Бельгии, и ее сын, Константин, теперь уже молодой человек, воспитанный в английском духе, известил меня, что они ждут меня к себе…

Это было как раз 14-го июля, в день французского национального праздника. На улицах Парижа было страшное движение, все готовились к вечернему веселью, иллюминации, балам на площадях, играли оркестры, проходили войска, кружились карусели… казалось, что весь Париж, действительно, закружился в какой-то яркой звенящей карусели, но на Dombasle в № 39, куда я позвонила, как всегда с волнением, было тихо… тихо до какого-то жуткого ощущения могилы… Все так же на стенах виднелись полотна Пюви де Шаванна, Бенара, Карьера, Шере, и портреты самого автора Мертвого Брюгге, властно царящего здесь, во всех мелочах жизни его семьи и во всей обстановке, точно он не умер, а только отсутствует. Все так же красуется огромный старинный портрет деда поэта, одного из участников создания независимой Бельгии. И m-me Роденбах, вес такая же печальная и замкнутая, как всегда, с тем же оттенком глубокой грусти, говорила со мной о муже, изредка взглядывала на его портреты, глазами, полными слез. Приход здорового юного сына вносит в нашу беседу жизненный оттенок; он тоже пишет стихи, но пока не печатает их, так как не собирается быть поэтом. Он полон жизни, широких планов, и никто из нас не мог угадать тогда, что через несколько дней ему придется быть уже на фронте, затем быть раненным осколком снаряда и снова очутиться на войне, получить крест за храбрость. Но в те часы сколько интересного мне удалось услышать из жизни Ж. Роденбаха, сколько вообще новостей по французской литературе!