- -
- 100%
- +
Каждая моя вылазка из “норы” кукольника была подобно марш-броску разведчика в тыл врага на войне. Мне приходилось озираться, как чокнутому параноику, проверяя, нет ли за мной погони. Со временем я стал смелее, даже привычная наглость в пока что начальной степени уже давала о себе знать. Ее происками меня занесло темным вечером в квартал увеселительных заведений. Что поделать, мой вполне здоровый организм жуть как истосковался по женской ласке и по искристой энергии раскрепощенных красоток. Светские прелестницы были теперь для меня недоступны. Приходящие за игрушками почтенные матроны, изрядно расплывшиеся вширь или усохшие как палки и на вид годящиеся мне в матери, отпугивали меня, а отнюдь не соблазняли своими нелепыми подмигиваниями и кривыми попытками строить глазки.
Почти без прихрамывания шагая к бару, манящему яркой фривольной вывеской и пикантным названием, я думал, что выбрал меньшее из всех возможных зол. К счастью своему, я вовремя заметил у дверей форменную фуражку с пришитым медным жетоном. Резко притормозил и замер, ссутулившись, опершись обеими руками на рукоять трости.
– Значит, слушай, дорогой, – хозяйка заведения, мадам не первой свежести, с растрепанными, окрашенными в ядовито-рыжий цвет кудрями, смело тронула за плечо склонившегося к ней худощавого полицейского.
Из одежды, если это уродство, казавшееся жалкой пародией на наряды танцовщиц столичного кабаре, можно так назвать, на ней был потертый кожаный корсет и ассиметричная юбка с воланами, сзади ниже колена, а спереди длиной… да там практически не было никакой длины. В дополнение шли кружевные чулки и туфли на высоких каблуках.
– Я слушаю, – сдавленно прошептал полицейский.
Меня они не замечали в свете фонарей и ярких разноцветных вывесок.
– Так вот, – хриплым полушепотом произнесла хозяйка, – дело интересное. Снова у нас тут приблудился странный тип. Нездешний, сразу видать. На прокисшую брагу налегал, к девчонкам нашим приставал. Уже хотела приказать охране выставить его взашей. Тут он сразу очухался и ночь с Виклемой оплатил. Моя девочка посмотрела на него без тех лохмотьев, в которых он сюда заявился, и чуть не ахнула. Ты представляешь, весь в непонятных татуировках и шрамах. Мы сразу подумали, тут не простой дезертир, а уголовник настоящий. Может, беглый каторжник. Ты заходи, милок, не стесняйся. Виклема его без моей отмашки не отпустит. Он там как горячий жареный цыпленок. Хоть голыми руками вяжи.
– Спасибо тебе, Дринетта, за бдительность. Лови вознаграждение, – полицейский отслюнявил из кошелька несколько купюр и сунул их в подвязку чулка на правой ноге женщины.
– Всегда пожалуйста, – усмехнулась хозяйка, сверкнув золотым зубом. – Нам разве сложно помогать своим защитникам? Нас лишь бы проверками не трясли ваши молодчики. Мы тут, считай, все тоже трудимся на благо родной страны. Выявляем шпионов да каторжан. Чего их жалеть и беречь, правда же?
– Правда-правда, – покачал головой полицейский.
Достав из наплечной кобуры импульсный магнетический пистолет и сняв с пояса наручники, он решительно зашагал к дверям.
Нет, решил я для себя, в эти заведения ни ногой. Из них одна дорога – на плаху. И, стараясь прихрамывать естественно, я поспешил обратно к лавке кукольника. Раз тут такие дела творятся, придется привыкать к одиночеству ради спасения жизни.
По пути в свое новое жилище я купил у крикливого разносчика свежий номер вечерней газеты. Жадно пролистав страницы, убедился в том, что нет объявления о моем розыске. Мастер Гессир выписывал почти все главные газеты и журналы страны, и еще несколько местечковых изданий. Каждое утро почтальон приносил ему целый ворох. Но “Желторотым сплетником”, который я приобрел с рук, интеллигентный старик брезговал. Впрочем, теперь даже слухи и домыслы касались по большей части военной темы. На первой полосе красовалась фотография только запущенного в производство нового гигантского танка на гусеничной тяге и паровом ходу. Посмотрев на двухбашенную громадину, рядом с которой солдаты казались букашками, я подумал, что внутри должно быть жарче и душнее, чем в адском котле.
Самопровозглашенные эксперты рассуждали в длинных статьях о возможности нашей скорой победы. Мне их оптимизм не внушал доверия. Я часто бывал в тогда еще официально не враждебном, а партнерском государстве, и достаточно хорошо изучил шотнерские возможности. Их армия была сильнее нашей на момент начала войны, и это очень четко и болезненно почувствовалось в ее первые дни. Уж если их авиация сумела добраться до нашей столицы, есть ли смысл строить оптимистичные прогнозы?
Да, с учетом проведенной мобилизации мужского населения и перевода многих заводов на военные рельсы, наши шансы на победу начали расти. Войска стали понемногу теснить врага. Но, как истинный, а не самоназванный политический эксперт, я не спешил надевать радужные калейдоскопические окуляры и продолжал оценивать наши шансы на победу как чуть выше среднего значения. Расклад был примерно пятьдесят на пятьдесят. Потому о прогнозируемом скорейшем завершении военных действий у меня хватало ума не мечтать. Я понимал, что кровопролитие может затянуться на годы. Удастся ли мне все это время спокойно прожить в провинциальном городишке, если, конечно, враг и сюда не доберется и не сравняет тут все с землей ковровыми бомбардировками?
Тут я рискнул дать аж семьдесят процентов вероятности. С каждой новой прочитанной газетой во мне крепла надежда на то, что меня сочли погибшим при разрушении здания тюрьмы. Неужели меня никто не ищет? Но ведь я не один сумел сбежать из крыла смертников. Сам видел еще одного мужчину, высокого, худого. Он был без усов, но с угловатой черной бородой. Мне его приметная густая и длинная бородища как-то сразу в память врезалась на бегу. Может, и еще кому-то из настоящих преступников удалось так же улизнуть под обстрелами. Я даже предположил, что всех беглецов могут искать тайно, не печатая их физиономии в газетах и на столбовых листовках, дабы не спугнуть. Потому знал, что расслабляться не стоит.
Но как же хотелось пройтись по бульвару быстрой уверенной походкой, гордо выпрямив спину, а не ковылять, подволакивая ногу и согнувшись крючком! За северной окраиной города начинался лес. Я наметил для себя в плане на ближайшие дни добраться туда и сходить на разведку. Надо узнать, много ли там бродит праздного народа. Если в лесу почти никого не бывает, стоит сойти с пешеходной дорожки и удалиться на несколько шагов, как останешься наедине с природой, то имеет смысл облюбовать это замечательное место для тренировок и пробежек.
Попросить мастера Гессира заказать почтой спортивный костюм с дурацкой вязаной шапочкой, под которой удобно прятать волосы, и очки велосипедиста. Буду переодеваться в кустах, прятать “парадную” одежду в дупле и, никем не узнанный, бегать звериными тропами. Опасные хищники близ города не водятся. С каким-нибудь заблудившимся умалишенным я и сам в одиночку справлюсь, приемы борьбы разных народов не зря изучал еще при стажировке в посольстве.
Я решил взять за правило находить для себя что-то хорошее даже в кажущейся беспросветно мрачной, как затянутое грозовыми тучами небо, ситуации. Прогуливаться в лесу, дыша чистым воздухом, приятно пахнущим хвоей и травой – это приятно и полезно для здоровья. Мастерить волшебные игрушки… Разве я в детстве не мечтал стать артефактором, учиться в магической академии? Пусть с академией не срослось, отец и мать со всей влиятельной родней единогласно выступили против, но кто мешает мне на практике проверить силу природной волшебной искры?
Долгое время она во мне искусно пряталась от придворных провидцев и менталистов, а здесь вдруг проявилась и ярко засияла для магического зрения старого кукольника. Быстролетная фантазия мне предложила подать знак своей семье, что я жив и со мной все в порядке, прислать племянницам игрушки, хоть они уже взрослые девицы на выданье, узнают с первого взгляда творения рук дядюшки Райдена. Нет, глупая и опасная мечта должна убраться прочь из моей умной головы. Не только мои родные все поймут, агенты спецслужб – тоже сообразят, откуда ветер дует, вернее, откуда и кем прислана посылка, и быстро выйдут на мой след. Нельзя подставляться, рисковать жизнью даже ради тех, кто мне по-прежнему очень дорог.
Я должен оставаться невидимкой, безымянным подмастерьем, на которого никто не станет обращать лишнего внимания, поскольку до столь ничтожного персонажа никому нет дела. У всех найдутся заботы поважней. А для меня самое главное – выжить. Вот моя единственная цель, определяющая все дальнейшие планы на будущее.
Глава 6. Печальное известие
Полтора года спустя… Город Стантерфинс
Лирана
– Мамочка! А папа скоро вернется? – дочка вбежала в раскрытую дверь комната, которая до начала войны была кабинетом моего мужа.
Теперь же я заходила туда лишь для того, чтобы воспользоваться фонографом, как сейчас. Большой тяжелый прибор с медными пластинками, проводами и украшающими вставками из ценной красной древесины занимал собой четверть массивного письменного стола с резными ножками. Фонограф чаще всего использовался для междугородних звонков, но мог поддерживать и международное соединение через выход на оператора. Еще он мог печатать документы, выдавать краткие справки. Раз в сутки, строго по вечерам, его маленький экранчик передавал главные новости страны.
Перестав прижимать к уху трубку, слушая опостылевшие монотонные гудки ожидания ответа, я положила ее на стол и обняла дочь, свою маленькую принцессу Миссандею. Посмотрела в ее устремленные на меня ясные голубые глаза и нервно кашлянула, не сумев быстро придумать, что сказать на этот раз. Но и молчать было невозможно. В тот момент мы будто бы остались в мире совсем одни: я и самый дорогой моему сердцу маленький человечек, нуждающийся в защите и утешении. Мы словно плыли в вязком мареве, раздираемом противными звуками гудков.
– Не знаю, милая, – ответила я честно. – Видишь, я тоже жду новостей. Пытаюсь дозвониться генерал – майору, командующему дивизией, где служит папа.
– У Дорис папа вернулся, а нашего все нет, – дочка прижалась горячей щекой к моей руке. – Скажи тому генералу, чтобы отпустил его хотя бы на Новый год.
– Обязательно попрошу его об этом, как только дозвонюсь. Я тоже хочу, чтобы папа встретил праздник вместе с нами у большой нарядной елки. А пока беги, поиграй с котенком миссис Пикстит.
Отправив дочь к соседке, чтобы она не слышала возможный предстоящий тяжелый разговор, я вновь прильнула к фонографу, надеясь все же услышать ответ. Не хотелось думать о худшем, но дурные мысли непрестанно лезли в голову. С каждым новым прожитым днем в неведении о судьбе Натангана моя надежда на то, что муж вернется живым и невредимым, становилась все слабее. Полтора года мы с дочкой прожили как в кошмаре. Радовались каждому полученному с фронта письму, гордились подвигами наших защитников. Но потом удача отвернулась от нашей семьи. Летом я получила извещение о гибели отца, а месяц назад, когда победа была уже совсем близка, узнала о том, что муж считается пропавшим без вести. Натан почти успел дойти до вражеской столицы. Он мог попасть в плен, и я утешала себя этой последней надеждой. Война, унесшая множество жизней, закончилась позорной гибелью короля Шотнерии, которому был предъявлен ультиматум. Не смирившись с поражением, вражеский монарх застрелился на балконе своего дворца, перед собравшейся на площади толпой народа. Сменивший его на троне сын подписал акт о безоговорочной капитуляции.
Обмен пленными проходил по согласованному обеими сторонами расписанию, списки продолжали обновляться. На прошлой неделе вернулся после пребывания в магическом госпитале отец Дорис, подружки моей Мисси. Помню, как моя дочка с любопытством рассматривала его механическую руку. Мужчина говорил, что протез был сделан одним из лучших механиков-артефакторов страны, но, хотя работал он исправно, все же не мог полноценно заменить утраченную в бою конечность. Место его присоединения часто болело, ныло по ночам и беспокоило в плохую погоду. Но я в глубине души уже была согласна и на такой исход. Пусть Натан вернется с искусственной ногой или вставным глазом, как многие бойцы, только бы нам с Мисси вновь увидеть его живым.
Гудки прекратились, и я положила трубку на место. Придерживаясь за край стола, я медленно встала и пошла на ослабевших от постоянного стресса ногах прочь из кабинета, где каждая мелочь напоминала о горячо любимом супруге. Но тут послышался специфический треск, заставивший меня снова подойти к письменному столу. Фонограф крякнул, как селезень на пруду, и, выплюнув хвостик бумажной ленты, начал что-то печатать, скрипя чернильной иглой.
Сердце тревожно подпрыгнуло в груди. Я чувствовала, это не к добру. Официальное извещение вместо живой речи в ответ.
Сквозь заволокшую глаза влажную пелену я с трудом разбирала слова, медленно складывающиеся в строчки. Пробежалась взглядом по той части документа, которая уже была напечатана, и чуть не упала без чувств. Судорожно ухватившись за резной край столешницы, осела на пол мимо стула.
В извещении значилось, что мой муж погиб в городе близ вражеской столицы, подорвался на мине и был похоронен в братской могиле.
Сложив руки на сиденье стула и уткнувшись в них лицом, я долго рыдала, вздрагивая от всхлипов. Намочила обивку старого стула, еще и казенного, относящегося к той части обстановки служебной квартиры, которая не менялась долгие годы со сменой жильцов. Но в тот момент я не думала про заботу о мебели.
В горьких, удушливых воспоминаниях муж являлся мне снова и снова. Еще не так давно мы с ним считали те мгновения самыми прекрасными в нашей жизни. Встреча на балу в доме офицеров, свидание поздним вечером на берегу пруда в городском парке, путешествие в медовый месяц, первый день рождения нашей дочери. О, как он был красив, высок и строен, как удивительно шел ему черный форменный мундир с начищенными до блеска медными пуговицами, его синие глаза напоминали мне сапфиры, а гладко зачесанные короткие волосы цвета воронова крыла так и хотелось слегка взъерошить, запустив в них пальцы. Натанган служил в полиции, он мог на законном основании не идти на фронт, но записался в добровольцы. У меня в груди все ныло, голова раскалывалась, а слезы нескончаемым потоком текли из-под зажмуренных припухших век, когда я вспоминала день нашего прощания. Казалось, он был только вчера…
– Звонила твоя мама. Просила с ней поговорить, – скромно напомнила я, ожидая недовольных возражений в ответ.
Почти на цыпочках подошла со спину к мужу, который, примерив темную, грязно-зеленого цвета военную форму, стоял перед зеркалом на двери платяного шкафа, деловито поправляя воротничок.
– Лира, ты знаешь мой ответ, – Натанган повернулся ко мне. – И она его тоже знает. Нет, я не откажусь от своего решения. Позвонит еще раз, так ей и передай. Я не могу больше слушать их с тетушкой рыдания. Отец хотя бы на моей стороне. Он сразу все понял.
– Твой начальник тоже звонил, – скрывая вздох, я опустила взгляд. – И тоже хотел попытаться тебя переубедить. Сказал, что такие, как ты, нужны для поддержания городского порядка в тяжелые времена.
– Сдается мне, матушка и до него добралась, – по-нервному резко улыбнулся муж, взяв меня за руки и вынудив снова посмотреть ему в глаза. – Без ее вмешательства у нас был совсем другой разговор с начальником. Нет, Лира, и ты меня тоже должна понять. Такие опытные бойцы, как я, сейчас всего нужнее на передовой. Помнишь, я был признан лучшим стрелком нашего округа на прошлогодних соревнованиях. Мое место на фронте, где я буду обучать неопытных резервистов. Генерал-майор Перенелл предложил мне стать снайпером – инструктором. Я согласился без раздумий. Поймите вы все, мои самые родные и близкие люди, я пошел на этот шаг и ради вас тоже. Ради мирного неба над вашими головами.
– Мы все понимаем, но тревожимся за тебя, – тихо произнесла я, чувствуя, как нагреваются от волнения его сильные, такие надежные руки. – Нам страшно. Мы не хотим тебя потерять.
– В этот час, когда само существование нашей страны на карте мира поставлено под угрозу, не говоря уже о свободе и безопасности народа, каждый уважающий себя мужчина должен взять в руки оружие и пойти защищать родную землю от врага. Иначе это не мужчина, а тряпка! Жалкий ничтожный трус, не достойный ни капли уважения! – отстранившись от меня, Натанган презрительно махнул рукой. Выйдя в коридор, он снял с вешалки для верхней одежды тяжелую снайперскую винтовку, которую ему выдали в отделении вместе с военной формой. – Общий сбор добровольцев начнется в десять часов. Мне пора идти. Прощаться не хочу, слышал, это плохая примета. Мисси жалко будить. Просто помни, моя радость, что бы ни случилось, вы с дочкой навсегда останетесь для меня самыми дорогими и любимыми на свете. И я обещаю сделать все возможное, чтобы враг не смог добраться до вас.
С этими словами муж вышел за дверь и тихо притворил ее, чтобы не разбудить нашу малышку. Даже не позволил мне поцеловать его на прощание, хотя бы чмокнуть в щеку. Не знаю, он действительно решил соблюсти народную примету, которая на деле ничем не помогла, или просто не хотел сделать мне еще больнее. Суеверным Натан точно не был, это я под любой присягой могла бы подтвердить. Думаю, он просто не желал, чтобы потом, при худшем исходе, меня мучил тот наш последний поцелуй, изо дня в день всплывая в памяти.
Глава 7. Осознание
Лирана
Наверное, Натан очень не хотел, чтобы я страдала по нему, дни напролет проводила в рыданиях и стенаниях. Мне ведь еще и нельзя забывать о нашей любимой дочурке, которой нужно будет, как-то собравшись с духом, сообщить трагическую весть. Но как бы ни пыталась я успокоиться, хотя бы ради нашего маленького сокровища, у меня пока что никак не получалось совладать с собой.
Приятные яркие впечатления, накопленные за семь лет нашей совместной жизни с Натаном, навалившись тяжелой и темной лавиной, меня терзали и мучили. Я даже не могла сделать полноценный вдох и приподнять голову, чтобы увидеть позолоченные солнечным светом заснеженные ветки деревьев за окном, по которым прыгали розовощекие птицы, не улетающие на зиму в теплые края.
Для меня Натан был самым лучшим мужчиной во всем мире. Самым любящим, заботливым, искренним и бесстрашным. За время войны он не раз доказал свою честь и отвагу. Он дослужился до командира взвода, никогда не отступая на поле боя, демонстрируя мужество, придавая товарищам боевого духа и обладая выдающимися боевыми навыками. Благодаря всему этому, а также доблести, храбрости и смекалке еще в начале войны его подразделению удалось остановить наступление вражеских сил, превосходящих в числе солдат и количестве боевой техники, на город Крериндел, и практически не потерять личный состав. Он был отличным примером для новобранцев, не раз рисковал своей жизнью, спасая боевых товарищей. И в свой последний подвиг он фактически пожертвовал собой, подведя новейшие вражеские танки под мины. В конце переданной через фонограф справки, которую я все же нашла в себе силы прочитать до конца, была едва заметная приписка о том, что генерал-майор Перенелл подал заявку на представление Натангана к высшей государственной награде за все им совершенные подвиги.
Я понимала, это хорошо, если мой муж послужит примером для будущих поколений, его имя войдет в историю. Но было невыносимо больно от осознания того, что никто в целом мире не вернет его мне. Мы больше никогда не сможем посмотреть друг другу в глаза и обняться с любовью и нежностью. Даже по традиции похоронить его не получится на родной земле, в семейной могиле на кладбище. Когда я представила, в каком виде, должно быть, нашли его останки, меня чуть не стошнило. Я захлебнулась схваченным ртом воздухом и долго не могла отдышаться, продолжая ронять колючие слезы.
За собственными всхлипами я не услышала, как дочь пришла в кабинет.
– Папа умер? Да? – удивительно серьезно, по-взрослому спросила Миссандея.
В горле спекся ком, и я не сразу смогла ей ответить. Приподнялась, отлипнув от стула, чтобы прижать дочь к себе.
– Он теперь вместе с дедушкой Торольдом там, где живут ангелы? – Мисси указала пальчиком за окно, на белые кудрявые облака.
– Да, родная, они теперь на небесах, рядом с ангелами, – пересиливая боль на сердце, как можно спокойнее и понятнее проговорила я. – А мы с тобой должны здесь быть сильными. Думаю, папа не хотел бы, чтобы мы только и делали, что горевали и плакали. Теперь нас только двое: ты и я. Ты уже взрослая девочка, скоро тебе исполнится шесть лет. Я надеюсь на тебя. Пообещай мне, что ты будешь слушаться маму и не огорчать.
– Я обещаю быть послушной, – Мисси посмотрела мне в глаза серьезным печальным взглядом, чуть сдвинув брови к переносице. – Но мне будет очень не хватать любимого папочки.
Обняв меня, она тихонько заплакала.
– Нам всем будет очень сильно его не хватать, – вздохнула я, поглаживая прижавшуюся ко мне всхлипывающую дочку по кудрявой голове. – Мы будем скучать по нему. Но нужно крепиться и стараться жить дальше. Скоро нам придется уехать в другой город. Надеюсь, что там ты найдешь новых друзей, и у нас все будет хорошо.
Мне было страшно представить, что ждет нас дальше, но я должна была собраться с духом, перестать раскисать. Сделать наконец над собой решающее усилие ради своей маленькой принцессы. Нельзя биться в рыданиях. Нужно показать спокойствие, насколько это возможно, чтобы помочь дочери, поддержать ее в настолько трудную минуту.
Когда волна воспоминаний о Натане схлынула, на ее место пришел беспокойный поток мыслей о том, что мне предстоит сделать в ближайшие дни. Устроить поминки, пригласить всех родственников и друзей, сослуживцев мужа. Побегать по бюрократическим инстанциям для подачи заявки на получение пособия вдовы военнослужащего, погибшего на фронте. Собрать наши с дочкой вещи, подготовиться к неизбежному переезду.
Служебную квартиру меня попросят освободить в скором времени. В половине маленького домика, разделенного на две семьи: моего отца и его брата, жили мама и младшая сестра с двумя малышами, а еще бабушка с дедушкой по отцу. Оливии повезло, ее муж скоро приедет домой. Я не могла напрашиваться к ним пожить, даже временно, не хотела стеснять и без того большое семейство. Потому наметила для себя и Мисси один-единственный маршрут.
Придется вернуться в квартиру, которая принадлежала ныне покойной бабушке по маме, в маленький городок Белиствиль, где я сама выросла. Дочка пока ни разу там не бывала, а я еще пару лет назад решила для себя, что надо будет однажды устроить для нее прогулку по моим некогда самым любимым местам. Нужно через силу настраиваться на нормальный лад и заново учиться мечтать о хорошем, как тогда, в далеком собственном детстве.
С большим трудом и долгими уговорами мне все же удалось покормить Мисси теплой овсяной кашей с кусочками фруктов и уложить в кроватку отдыхать. Мне больно было смотреть на ее печальное, не по-детски серьезное лицо, но я дала слово: себе и ей, держаться, больше никаких слез.
Ближе к вечеру позвонил генерал-майор Перенелл. Выразил соболезнования, объяснил, куда конкретно и в какие сроки мне следует обратиться для получения пособия. Сказал, что Натангана представили к высшей военной награде посмертно. Сам король подписал указ о присвоении ему звания героя страны за совершенные выдающиеся подвиги. Я не могла сказать, что мне от полученного известия стало хоть немного легче, решение правителя было для меня ожидаемо. Таких героев, как мой возлюбленный супруг, о заслугах которых писали в газетах и говорили в новостях, насчитывались единицы на всю армию королевства. Я даже не сомневалась, что правитель не откажет ему в признании.
Стараясь говорить четко и внятно, я по правилам хорошего тона поблагодарила генерала за ходатайство, пригласила на поминки. Как и ожидала, приехать он отказался. Обещал через день-другой прислать мне приглашение в королевский дворец на церемонию прощания с павшими героями и награждения выживших. Я сразу честно извинилась и сказала, что вряд ли смогу добраться до столицы в ближайшие дни, потому что наметился переезд, а еще мне нужно заботиться о ребенке. Генерал сказал, что все понимает, в конце разговора добавил: “Крепитесь” и положил трубку.
Не прошло и часа, как в дверь позвонили. Я думала, пришла соседка узнать, как мы тут поживаем, все ли с нами в порядке, не нужна ли помощь. Но на лестничной площадке стоял широкоплечий верзила в темно-синей форме пристава. Мне очень не хотелось его впускать, будить крепко спящую дочь. Пыталась ему объяснить ситуацию, уговорить обойтись без осмотра казенного имущества, заверила, что все на месте и будет возвращено в надлежащем виде.
На слово этот болван отказался верить. Заявил, что лично должен составить опись. Разбудил и напугал Мисси, ворвавшись в детскую с громким воплем: “А что у вас тут?” Истоптал грязными сапожищами ковер в гостиной. Заглянул в каждый угол квартиры, сунул в каждую щель свой длинный горбатый нос, и запротоколировал все до мелочей, таких как писчая ручка с гравировкой полицейского управления, где служил муж, и запасной провод для трубки фонографа. Убедившись в том, что ничего из казенного имущества не похищено и не испорчено, он сделал нужную отметку в описи и взял с меня письменное обещание освободить жилплощадь до конца следующей недели.