Узник вечной свободы

Глава 13. Шушак

В последнюю ночь испытательного срока я бесцельно слонялся по лесу, не пытаясь выследить неуловимую дичь. В печальных раздумьях старался понять, что хуже: сбежать от стаи навстречу голодной смерти или стать ужином сородичей. Оба варианта предстоящих событий мне одинаково не нравились.

Вершины сосен озарило просветление небес. Я не знал, куда бежать, да и не мог обессиленный далеко уйти до восхода солнца. Начали просыпаться певчие птички и разрабатывать осипшие за прохладную ночь голоса неуверенным посвистыванием и треньканьем. Они покачивались, дергая яркими хвостиками, на высоких тонких ветках, недосягаемые для моих когтей.

В недавнем прошлом я любил гулять в лесу, подпевать птахам тоненьким свистом, но сейчас меня разозлили их радостные трели. В порыве гнева я высоко задрал голову и провизжал вампирский боевой клич.

Птицы улетели. Сосновая роща наполнилась тишиной.

В кратковременном лесном безмолвии я распознал отличный от скрипа ветвей звук. Крупное существо царапало когтями ствол дерева. За считанные секунды я пересек половину удобной для разбега рощи. Приблизительно определив место, откуда доносился скрежет, я завертелся вокруг своей оси, прощупывая носом ветерок, а глазами исследуя кирпично-красные стволы.

В дупле обточенной короедом полуголой сосны застрял головой шушак. Эти скрытные лесные хищники издавна пугали грибников и охотников. У шушаков долговязое туловище, покрытое длинной темно-серой шерстью, тонкие лапы, похожие на человеческие руки и ноги, длинные морды с широкими ноздрями, маленькие желтые глаза и небольшие загнутые вовнутрь уши. Неудивительно, что при встрече с ними люди принимали их за чертей.

Редкий смельчак забредал в чащу, где были замечены шушаки, и напрасно! Лохматые молчуны не представляли опасности для человека. Днем звери спали в свитых высоко на деревьях шалашиках, а с наступлением темноты выходили охотиться на мелкую живность. Засовывая узкие вытянутые морды в дупла, они вытаскивали белок и куниц, разоряли птичьи гнезда.

Найденный шушак был таким же неудачливым охотником, как и я, только фортуна отдала предпочтение мне. Мой лохматый товарищ по несчастью испустил дух прежде, чем я взобрался на сосну. Он до изнеможения скреб когтями кору, пытаясь освободиться из тесной петли, и когда его лапы ослабленно соскользнули со ствола, дупло стало для него удавкой.

Сдерживая голод, я уселся на прочный сук, расковырял когтями дупло и вытащил голову удавленника. Шушак считался почетной добычей. Непросто было поймать сильного проворного зверя. Еще труднее было справиться с ним.

Я спустился на землю с закинутым на спину шушаком, немного превышавшим меня в росте. Из его лохматой шкуры я вытряс крошки коры, солому и птичьи перья. Убедившись в чистоте меха, отнес зверя поближе к вампирской норе. Выбрал прогалину с мягкой травой и покатался на ней в обнимку с шушаком, вспахивая своими и его когтями дернину. Не без сожаления я разорвал в клочья фуфайку и неглубоко поцарапал шкуру зверя. После затащил шушака на высокую сосновую ветку, оцарапал и частично сломал ее. Удерживая перекинутую через ветку добычу с подправленным выражением перекошенной от удушья морды, я издал призывный клич победителя.

Строгое жюри явилось незамедлительно. Первой на сосну взлетела Моня. Не приближаясь к шушаку, она развернулась и повисла вниз головой на ветке. За ней поднялись Фома, Ахтымбан и Людмила. Увлеченно почесывавшийся Грицко остался на прогалине. Яна заняла наблюдательную позицию на ветке соседней сосны.

– Не мог Барчонок его задавить, – усомнился Фома, обнюхивая мертвого зверя. – Видать, мор его скосил.

– Не иначе, поветрие, – шмыгнул носом Ахтымбан, приподнимая лапу шушака.

Людмила испытующе взглянула на меня.

– Помилуйте, отважные ратники, – спокойно возразил я. – Сия свирепая зверюга здоровей городового. Ух, она и потрепала меня, извольте знать, – я похлопал изодранной фуфайкой. – Вы бы наперво отведали моего трофея, а после вершили бы суд.

– Отчего ж не отведать? – Фома принял заманчивое предложение. – Наша братия завсегда готова к трапезе. Ну, берегись, Барчонок. Коль обмануть нас удумал, без суда кровушки лишишься.

Он потянулся к шее шушака, и, сделав без малого полный разворот, отпугнул Моню страшным оскалом.

– Почему бы ей не попробовать? – я притворно удивился. – Я угощаю всех вас, любезные соплеменники.

– Сорока не заслужила угощений, – возразила Людмила. – Она оставила нас без ужина. Большущий кабан на нее попер, а она, дуреха, – шасть в кусты.

– Да возьмите вы в толк, – запричитала Моня. – Не можно мне кусать нечистых свиней. Шушак все покошернее будет. А свиней не могу. Свиней Чалому прилично грызть. Я же храню последние заветы предков.

– Я бы и покусал, – с досадой откликнулся Грицко, – да кого кусать-то. Ти ж упустила экого знатного кабана. Мы на тибя его выгнали, а ти… Як земля тилько носит дурную бабу.

– Скуш-шать ее пора, – Яна пригнулась в развилке ветвей. – Ж-жаль, ж-жира в ней не то ш-што в кабане аль в Барчонке, и крови две капелюш-шки.

Пока Яна и Грицко спорили, как выбить из головы Мони остатки кошрута, Фома и Ахтымбан крепко присосались к моему трофею. Фома впился в шею шушака, Ахтымбан выбрал вену на лапе. Подстрекательный взгляд Людмилы помог мне набраться смелости. Львиным рыком я напомнил увлекшимся дегустаторам, кому принадлежит вкусная добыча.

– Признаю, здоровущий был зверина, – смачно облизнулся Фома. – Неведомо, какие грамоты помогли тебе одолеть его, Барчонок, но по нашим заветам ты нам ровня.

Ахтымбан соскреб зубами с языка длинную шерсть, сплюнул ее на сальную голову Грицко и растянуто проговорил:

– Мы даем слово тебя не есть, ежели токмо ты сам не отступишься от нас. Время твоих испытаний еще не вышло, Тихон. Зима будет суровой по лесным приметам. Она выставит перед нами, достойный ли ты упырь. Отныне мы тебе не судьи. Охотники за упырями – вот кто судьи тебе.

Я толком не вник в суть его странной речи, но отложил в уме, что меня ждет куда больше испытаний, чем ранее предполагал. Мне предстояло охотиться наравне со всеми. Не хуже Мони. Она хотя бы умела ловить на деревьях белок, глухарей и тетеревов, а мне доставались мыши, крысы и несмышленые желторотые птенчики. Разница очевидна.

Впрочем, гнетущие меня опасения не помешали сполна насладиться подарком фортуны.

– А ну-ка погодите, хлопчики, – около меня возник Грицко, завершивший перепалку с Яной и Моней. – Неужто вы, дурашки, на евоную уловку поддались? – усевшись рядом со мной на ветку, он жестом поманил стоявших внизу и занятых мирным разговором Фому и Ахтымбана. – Все четыре клыка отдам на выдирание, коль признаете мою ошибку. Но я не ошибусь. Вас уверяю с клятвою, не мог барчонок зловить шушуна! Сам околел шушун от дряхлости, иль удавился ненароком, – он попытался вырвать совсем уже сухую добычу из моих зубов.

Я зарычал и оцарапал ему руку. Страх разоблачения прибавил мне смелости.

Грицко отпрянул и прижался к развилке засохшего сука, давая дорогу воинам, но те предпочли остаться внизу, не лазать без важного повода по деревьям.

– Сколь замечательна, иль напротив, позорна, была шушакова кончина, без разницы нам, – степенно ответил Фома. – А испытаньев Барчонку прибавить бы надобно. Не то заскучаем без его потех. Пущай городскую девку он высушит, точно воблу. Да выберет девицу поблагородней, понежней… Уж мы за ним присмотрим. Как вам моя затея, братцы?

– Затея хороша, Фома, – одобрил Ахтымбан. – Пускай идет Барчонок в город. Но прежде надо бы ему поголодать с недельку, чтоб точно девку высушил, из жалости не отпустил.

– Да, надо бы его проверить, как он к людям. Не горит ли к ним еще его душа чистейшею любовью. Так будет видно, с нами он, иль против нас, – рассудительно произнесла Людмила.

Сбросив высушенного шушака с сосны, я неторопливо, осторожно спустился на лужайку.

– Мне будет тяжело, – подумал я вслух, отойдя в сторонку от вампиров.

– Мне, как ты мыслишь, легко было убивать любимого коня? – доверительно шепнул догнавший меня Ахтымбан. – Конь был мне и другом, и братом, и соратником в бою. Я уваженьем хана так не дорожил, как его жизнью! Но мне пришлось…

Ордынец искоса заглянул в мои глаза и опустил голову, больше не поворачиваясь ко мне. Размытые ветром пряди волос играли на его лице, скрывая взгляд. Пройдя рядом несколько шагов, он резко повернул направо и ушел в лес.

“Человека, что же, ему совсем не жалко? – с легким недоумением я смотрел на сомкнувшиеся за ним кусты. – Да, что с него взять? Ахтымбан был и остается степным коршуном, налетающим и убивающим всякое созданье, что попадется в когти. А я? Смогу ли я загрызть девицу? Конечно, нет. А значит, настало время уничтожить негодяев. Близится час отмщения”.

Глава 14. Охота в городе N

В легких полупрозрачных сумерках, чуть желтоватых от просвечивающего сквозь облачный полог вечернего солнца, я шел по бульвару города N – уютного, тихого уездного городка, скрывавшего от меня свое имя с упрямством случайно встреченной на улице прекрасной скромницы. Я не пропускал ни одной вывески на длинных двухэтажных домах из красного кирпича, выкрашенных в желтый цвет с белыми наличниками. Но если на рекламном плакате вашего времени под жирной кричащей надписью: “Вселенная штукатурки!” можно увидеть название не только улицы, где находится лавчонка, в которую втиснута оная вселенная, но и города, то в мое время на вывесках часто не указывали даже улиц. Благо находились вывески не за “15 км”, а над той самой лавкой, куда они приглашали покупателей.

Сахарные пончики Федора Бирюли. Приятные мелочи для милых дам. Салон букетов… Я останавливался у красиво оформленных витрин лишь для того, чтобы укрыться от любопытных взглядов прохожих и от резких непривычных запахов – естественных и искусственных, раздражавших чуткий нос.

В собственное тусклое отражение на стекле я старался не всматриваться. Для моих глаз еще было слишком светло, и всякое мерцание в тени ударяло по ним словно плеть. Маленькие поля фетрового цилиндра посредственно защищали глаза от света. Я был голоден до одури, вот еще одна причина не смотреть на живую составляющую городского пейзажа, но не слышать ее я не мог.

Спешащие по домам чиновники проскакивали мимо с адским топотом, будто вместо скособоченных башмаков у них на ногах были свиные копытца. Прогуливающиеся под ручку дамы и господа, шелестя платьями и скрипя новенькими кожаными туфлями, семенили, притормаживая напротив ярких витрин. Звонко клацали при ходьбе подметками сапогов военные и постовые. С кряхтением ковыляли старички, опираясь на трости. Видавшие виды экипажи, запряженные усталыми извозчичьими лошадьми, с грохотом неслись по гулкой мостовой.

Я двигался бесшумно, будто скользил по неровному тротуару, и старался немного притопывать, если мимо проходил человек.

Один из любимейших моих нарядов, немного ушитый Моней, сидел отлично, только сюртук был слегка великоват, поэтому я не застегивал его, словно изнывал от жары. На самом деле меня пробивал озноб. Холодные руки не согревались даже в плотных перчатках.

Взятый след вывел меня на простор. Я прошел мимо величественного конного памятника непонятно кому – ярко отсвечивала табличка на гранитном постаменте, но судя по мундиру, это был человек военный.

Воздушный след, по которому я шел, принадлежал, как мне думалось, перевертному волку. Он был нежнее, тоньше следов дворняжек, и потому я особо выделил его. Точно не зная, как пахнут оборотни, я понимал, что хоть один из них в большом городе непременно должен быть. Как должна где-то здесь находиться и охотничья контора.

Я твердо решил сдаться сам, а заодно и сдать сородичей. Надеялся, что охотники меня выслушают, и может, даже немного попытают для получения важных сведений, прежде чем убьют. Устал я находиться рядом с разбойниками. Мне с ними не по пути. Не для меня это – всегда ступать по чьему-то следу, выискивать добычу. Я хотел использовать последний шанс воссоединиться со своими близкими – пусть даже на том свете.

С бульвара я свернул в тесную улочку. Там мне встретилась медленно семенящая старушка в коричневом салопе. Обгоняя ее, я услышал злобный лай и повернулся, оскалившись. Глаза вспыхнули в тени, из горла вырвалось рычание. Белая лохматая болонка на руках у старушки взвизгнула и умолкла. Ее хозяйка с испуганным стоном вжалась в облупленную стену, вытаращив глаза, и стала креститься, беззвучно шевеля губами.

Я отпрянул и выбежал на соседнюю улицу. Силясь вернуть контроль над собой, сжал кулаки и поранил когтями ладони.

Укрывшись в безлюдном темном тупике, я стоял, захлебываясь воздухом и наблюдая, как медленно капает на тротуар моя кровь, терзая аппетитным запахом все мое ненавистное естество. Только бы никто не забрел сюда, не приблизился ко мне, – я почти молился. Раны зарастали долго: минуты две или три.

Я вытер руки дырявыми перчатками, бросил их в угол, отошел подальше и постарался привести дыхание в норму, убрать клыки и когти, умерить свет глаз.

Внезапно среди гудящих на бульваре людских голосов я различил знакомый голос – мелодичный, но до боли в сердце отвратительный. Принадлежал он Елене Павловне Бибиковой, падчерице Бенкендорфа.

Шеф жандармов заботился о падчерицах, как о собственных дочерях, и очень дорожил ими. Представляя, как Александр Христофорович весь в слезах причитает, заламывая руки, над бездыханной Еленой, на шее которой зияет ужасная рваная рана, я дьявольски заулыбался и негромко зашипел, стиснув мощные челюсти. Час отмщения настал.

Для исполнения коварного плана мне следовало вернуть самообладание, вести себя ничуть ни подозрительно, как при нашей последней встрече на балу, когда я пригласил Елену Бибикову на вальс.

Елена считалась светской красоткой. Вы назвали бы ее львицей. Помимо красоты она ничем хорошим не была наделена. Живя в Петербурге, я узнал, что в ней теснится скопище пороков – алчности, блуда, злословия и сплетен. Елена была под стать отчиму – палачу. Жестокая, привыкшая играть, как пешками, влюбленными в нее мужчинами, она получала наслаждение от чужой скорби. Год назад она вышла замуж за князя Белосельского-Белозерского и принялась клеймить позором несчастного мужа во всех салонах и богатых домах, изменять ему с кем попало. Ее мне было меньше жаль, чем лесного птенчика или полевую мышь.

Прислушиваясь к кокетливому разговору Елены с молодым мужчиной, я понял, что нашел добычу. Осталось только заманить женщину в укромное местечко и выпить ее кровь.

– Простите за вторжение в ваш разговор, но мимо Елены Прекрасной не смог я пройти, не уделив ей внимания, – льстиво защебетал я, приблизившись к крыльцу серого особняка.

Стоя на нижней ступени узкой лестницы, Елена, по случаю провинциального бала нарядившаяся в пышное голубое платье с тонким шарфом из жатого шелка, флиртовала с очередным поклонником – застенчивым черноусым юношей в зеленой шинели титулярного секретаря.

Опасаясь того, что мой голос изменился после обращения, я старался говорить нежно и быстро, чтобы разницу, если она есть, трудно было заметить.

– Надеюсь, вы позволите, сударь, украсть у вас красавицу и проводить ее до дому? – я вперил в юношу серьезный и настойчивый, почти угрожающий взгляд.

Робкий секретарь, как я и рассчитывал, покорно уступил даму.

– Признаться, вот уж где не ожидал вас встретить, так это здесь, – я снова пожалел о том, что не знаю, как называется город.

– Я тут по мужниным делам. Эспер меня забросил в глушь скучать без ежедневных праздников, – мгновение Елена колебалась, прежде чем взяться за предложенный ей локоть и пойти со мной под руку. – А вас какой судьбою занесло сюда? Скажите, Тихон.

– Приехал погостить у дядюшки.

– Как удивительно совпала наша встреча! Вижу в том я провидения знак.

Елена внимательно на меня посмотрела. Легкая, таинственная улыбка промелькнула на ее тонких губах, а густые, почти как у юноши, только что беседовавшего с ней, коричневые брови чуть сместились к широкой переносице, придавая ее маленькому личику настороженный вид.

– Да, видно по всему, крылатые амуры замыслили соединить наши сердца не в средоточии суеты мирской, а здесь, на малолюдной площади, под строгим взором всадника из меди. Надеюсь, он не оживет внезапно, не похитит вас. О, как страшит меня разлука! Я сильно по вам скучал. Помните, прислал вам пару писем со стихами?

Держался я отлично, но рот широко не раскрывал, чтобы добыча не обнаружила клыки.

– Все ваши письма, Тихон, я храню в шкатулке, – прелестница на миг потупила взгляд и, сделав паузу, нацелила на меня миндалевидные карие глаза с еще большим вниманием. – Люблю ваши стихи. Они близки к жизни, не отравлены красивой сказочной ложью.

На взгляд “глаза в глаза” с недавних пор я ненормально реагировал (для человека), он будил во мне звериную ярость. Пришлось посмотреть себе под ноги, будто от смущения, дабы не совершить задуманной расправы раньше времени и в неподходящем месте.

Я вел Елену к темному парку, ориентируясь на шелест волн. Безлюдный берег реки я считал лучшим местом для убийства.

– Прочесть вам новое из лирики? – предложил я.

– Чуть позже, а пока позвольте вам устроить маленький и дружеский допрос. Я слышала, вы перестали отвечать на письма. Зачем внезапно из Питера сбежали? Почему в деревне спрятались? Устали от толпы людской? Или была на то любовная причина?

– Искал я вдохновенья для стихов. Погнался за красотами природы.

– И что же, Тихон, увенчались ли успехом поиски?

– Природа меркнет по сравнению с вашей красотой, прекрасная Елена. Питаю я надежду, вы простите мне сию измену. Я посвятил всего лишь крошечку стихов лесам, полям, речушке и березам на лугу.

Ветер утопил меня в запахе ее духов, основой для которых парфюмер выбрал ароматические масла розы и камелии. Я задержал дыхание.

– Вы странно изменились, Тихон, – заметила Елена.

Ее слова меня встревожили.

– Вы много курите? – предположила она.

Мы вошли в безветренную аллею парка, и мне стало легче дышать.

– Я, как и прежде, вовсе не курю, – я кашлянул, сбивая грубость голоса. – Простыл маленько. В дороге просквозило.

– Думала, что вы вернетесь из деревни смуглым как арап. Но вы, мне кажется, еще бледнее стали, чем были в городе дождей, – Елена удивленно всматривалась в мое лицо.

– Дни напролет сидел в усадьбе, в кабинете, в добровольном заточении, не видя света белого. Три тома настрочил по философии. Потянет на полпуда каждый том, – нашел я отговорку.

– Геройство ваше поразительно, Тихон, – намеченная жертва призадумалась.

Я тоже задумался – над тем, как побыстрее и поудобнее (для меня, конечно, а не для нее) укусить Елену. В отличие от шеи косули или оленихи, шея человеческой женщины была средоточием жесточайших ароматов. От них у меня перехватывало дыхание, сводило зубы, в горле возникал неудобный для питания ком. К тому же эту нежную уязвимую шею надежно защищал от моих клыков голубой шелковый шарфик, надушенный еще беспощаднее, чем ее кожа.

– Прошу вас, подарите мне на память ваш воздушный шарф, – убедившись, что на аллее мы одни, я встал перед жертвой, протянув к ней руки и чуть пригнув колено. – Он поможет мне придумать восхитительные стихи, убережет от скуки.

– Я бы с радостью, но шарф подарен мужем, – Елена подергала шарфик за бахрому, и я громко чихнул дважды.

– Будьте здоровы, Тихон.

– Как надоела мне простуда! Скорей бы от нее избавиться, – проскрипел я.

От невыносимой жажды крови мой голос стал еще грубее.

Река плескалась совсем близко, и я поманил Елену на спускавшуюся к берегу дорожку.

– Эспер и так считает, что обделен моей любовью, – рассуждала вслух неприступная добыча, спускаясь к реке. – Шарф он привез из Франции, в подарок к первой годовщине свадьбы. Обижен будет страшно, ежели скажу, что потеряла шарф… Пожалуй, ради вас переживу еще одну его обиду. Держите. Вам дарю на память.

Подскочив сзади, Елена накинула шарф мне на шею. Я сорвал его непочтительным броском руки, не дыша.

Мы вышли к достаточно широкой для судоходства речке, через которую был построен каменный мост венецианской архитектуры. Глухая тень под опорами моста представилась мне уютным трактиром.

– Простите мне единственный и ни к чему вас не обязывающий поцелуй? – спросил я, уводя Елену в тень моста по скользким камням.

Перчатки не позволяли ей почувствовать холод моей руки. Остановив доверчивую женщину, я повернулся к ней.

Приятного аппетита, дорогой Тихон Игнатьевич.

– Ну, разумеется, прощу. Он даже будет мне приятен, – Елена смущенно улыбнулась под моим алчным взглядом.

“Я в этом не уверен, но зато приятно будет мне”, – подумал я.

Последний вздох – ее и мой, последние сомнения, искры совести… В моем воображении зловещий виселичный скрип, печальное лицо Рылеева, коварная ухмылка Бенкендорфа и долгожданная вкусная кровь, сочащаяся в горло – все смешалось.

“Она не виновата!” – будто бы воскликнул кто-то невидимый.

“Но страдать-то будет ее отчим, палач”, – я нашел что возразить.

Я склонился к Елене, готовый зажать ее рот рукой и впиться в пульсирующую жилку на шее.

– Неловко отвлекать от жизненно важного занятия, господин, но я вас разлучу с предметом страсти.

Обернувшись на голос, я обомлел. Под мостом шагах в пяти от меня стоял холеный вампир, одетый как Евгений Онегин, только без шляпы.

Выглядел он примерно на двадцать лет и по запаху был еще молод. От неожиданности я выпустил жертву из рук.

Елена поднялась по склону и оказалась в зоне видимости проходивших по мосту людей.

– Уходите, сударь. Она – не ваша добыча, – сдавленно прошептал я, сверля незнакомца неприветливым взглядом.

– Но и не ваша, – дерзко усмехнулся вампир, незаметно для взволнованной женщины показывая мне правый клык.

Его рука скользнула под расстегнутый сюртук и легла на пистолет, прикрепленный к поясу.

Чем он стрелять собрался? Щепками осины? Однако безоружным быть еще хуже.

– В чем дело, Владимир? Что вы себе позволяете? – возмутилась Елена. – Тихон – мой столичный знакомый.

Владимир… Так у здешних упырей принято знакомиться с добычей заранее, умасливать ее баснями несколько вечеров подряд, прежде чем съесть? Странный обычай!

В мгновение ока местный вампир подскочил к Елене. Я непременно попытался бы вернуть свою жертву, если бы пожилая пара не решила посмотреть, плавают ли в реке утки. На людях вампирам нужно вести себя прилично.

– Елена Павловна, он – опасный мятежник, присланный сюда, чтобы убить вас, – зашептал Владимир в ухо женщины. – Прошу вас, бегите отсюда. Наймите извозчика и уезжайте.

– Без вас я не поеду, Володя, – испуганно вздохнула Елена.

Старички удалились, не заметив уток. На нас они не обратили внимания.

– Бегите, Елена! – настаивал мой соперник в борьбе за ужин.

– А вы?

– За меня не волнуйтесь. Я приеду позже. Идите, прошу.

Выбежав на дорогу к мосту, Елена остановила бричку. Уезжая, она тревожно оглядывалась на нас.

Глава 15. Дуэль

Мы с соперником остались один на один. Я был готов смириться с потерей добычи, только бы он позволил мне спокойно уйти. Извиняться, кланяться в ноги, умоляя о пощаде, не позволяла гордость.

Я узнал, откуда взялось у меня в этом городе ощущение, что кто-то наблюдает за мной, идет по пятам. Я думал, что чувствую сородичей из нашей шайки, старался запутать след, а оказалось, не они преследовали меня.